Кинк-фест 2018 (сборник драбблов)

Говорила мама в детстве: по делам земли египетской не поступайте. Как заклинание повторяла, как правило, как священный закон. Но клянусь, ей и в голову не могло прийти! Мне тоже в голову приходит с трудом. Что я… что у меня… «Этого не может быть», — орёт сознание время от времени. Вот и сейчас, когда автобус намертво зажат в потоке машин, а время утекает, и я все сильнее опаздываю на работу — я думаю не о том, что за опоздание мне может нагореть от директора, а о том, что, может быть, я себе всё выдумал? И когда я прибегу в музей, там сегодня меня никто не встретит? Мне это снится в кошмарных снах: что всё — моя галлюцинация. Моя ненормальность. Наказание моё. Вчера днём я внезапно так соскучился — вот просто на разрыв, прибежал на работу на час раньше, переоделся, нацепил фонарик и слонялся по египетскому залу как идиот: хорошо, Макфи меня не видел, а не то бы спросил, с чего вдруг такое служебное рвение. Меня в очередной раз захлестнуло недоверием, самоедством, сомнениями в собственной адекватности, и когда запищал таймер и открылась крышка — я готов был сказать «Не верю» даже тогда, когда Ак, смеясь, обнял меня: — Ларри? Ларри, мервете, ты что застыл, что с тобой? «Наказание моё», — подумал я в очередной раз. Вот это мне за всё про всё, безусловно. За то, что маму не слушался. Что не отказался сразу, когда земля египетская на меня из саркофага выпрыгнула. Не отвернулся в полумраке, не сказал «Что за ерунда», не рассмеялся этой самой земле в лицо. Не оттолкнул настойчивых рук, пошёл на их тепло, и оказался по самую макушку во всем этом: в негромком смехе, в нетерпеливых объятиях, в жадных касаниях горячих ладоней. Даже тогда, когда разум — а разум ли? — говорил «не сходи с ума, этого не может быть, тебе кажется» — я летел как оглашенный на этот зов, на этот жар, который обжигал меня все сильнее. И у меня уже не было никаких сил противостоять. Наказание ты моё, снова говорил я про себя, слушая, как он смеётся: — Так что, хочешь сегодня поиграть в правителя и подданного? Я сперва помолчал, а потом ответил: — Хочу. Накажи меня? — Великий Осирис, за что? «За то, что я тебя люблю», — стучало у меня в голове. За то, что я в тебя не верю. За то, что ты снишься мне, улыбающийся и неостановимый, и я беру тебя во сне, все время боясь по неумению сделать тебе больно. За нелепую мою растерянность, за неверие в собственные силы, за страх проснуться — а в руках пустота. Наверное, однажды я не выдержу и скажу это вслух, и он посмотрит на меня, улыбаясь: — Хочешь самое страшное наказание? Отлучение от царственного тела? И фыркнет, как обычный современный мальчишка. И весело тряхнёт головой: — Ну уж нет! Это что же получится, я сам себя накажу? Я так не играю! Я гляну на него — и опомнюсь, и посмотрю на часы — основная моя работа уже сделана, я добросовестный сотрудник, и директору не в чем меня упрекнуть. А теперь осталась всего пара часов до рассвета, и у меня не так много времени на сомнения: впереди день, одинокий, тягостный, и за что мне наказывать своей нерешительностью нас обоих? — Иди сюда, — выдохну я наконец, и запутаюсь в застёжке драгоценного ожерелья, и руки будут у меня дрожать, как впервые, и я буду что-то беспорядочно шептать на уже знакомом мне древнем языке, слушая, как ответный шёпот превращается в тягучий стон, чувствуя, как сильные руки сбрасывают с меня форму, и буду точно знать, что сейчас случится, и готов буду поступать по делам земли египетской всю свою оставшуюся жизнь. И пускай одинокие холодные дни станут моим наказанием. Анубис меня побери, я согласен.