Кинк-фест 2018 (сборник драбблов)

— ...и сияющая глава его затмевает солнце над обеими землями египетскими, и во взгляде его мудрость и свет всех богов, и ноги его попирают чужеземные края! И так — пока не выдохнутся, представляешь? — Представляю, — Ларри легко улыбнулся, потому что ему с самого начала было и смешно, и страшно, когда перед глазами вставали подобные картины. Он сразу тогда начитался, слава Гуглу, о том, каким величием был облечён в своей стране древнеегипетский правитель, и как дотронуться до него было невозможно без особого позволения, и как даже высокопоставленные мужи, подходя к трону, целовали своему владыке ноги. — Не ноги, а сандалии, — сказал Акменра, когда после некоторого времени они оказались на одном диване. И Ларри реально был растерян так, как, наверное, не терялся никогда в жизни. Ак тогда и рассказывал, смеясь, про сандалии, и про всё это возвеличивание, и про всякую прочую ерунду — так и сказал, ерунду! И клал руки Ларри себе на голую грудь, и сдвигал ниже, смеясь — «Нет, я, конечно, могу всё это снять, но так будет неинтересно, это мы потом, а сейчас ты просто вот залезай ладонью за пояс, и можешь мне рассказать, что ты там нащупал!» А что рассказывать то? Тряпки, тряпки какие-то, несусветные узлы и застёжки, и вдруг неожиданно под ладонью — торчащий член. Вот это да? Ларри тогда в толк никак не мог взять, что он сам тому причиной. И пытался отшутиться: — Ты тоже тогда давай, чтобы по-честному… — По-честному — всегда пожалуйста, — возбуждённо выдыхал Акменра. И с неожиданной для древнего правителя ловкостью забирался Ларри в штаны, пролезая пальцами под резинку белья, и нащупывая тоже возбуждённое, торчащее, господи боже, стыд какой, это же невозможно… — Почему невозможно? — усмехался Акменра, сжимая ствол. — Очень даже возможно, а смотри, если ещё вот так! Он двигал ладонью раз-другой, и Ларри чувствовал, что натурально задыхается. — Ты… прости, если что, — бормотал он в полной растерянности. — Я не… не помню ничего… Может, не так что… — Я тебе сейчас все расскажу, — спокойно говорил Акменра. — Ты только слушай меня, хорошо? Так и хотелось сказать «Хорошо, мой правитель» — но Ларри не сказал. И как выяснилось потом — правильно сделал. Потому что Акменра не любил вспоминать своё царственное прошлое, особенно в постели. И однажды напрямую выдал, как его это забодало — так и сказал «забодало», у Ника набрался, наверное! Как ему хотелось, чтобы ему перестали целовать сандалии, падать в ноги и рассказывать, как свет его очей затмевает солнце. Чтобы его просто обняли, просто подышали в ухо, просто сказали «Я тебя люблю». Но увы: когда вокруг тебя одно сплошное раболепие, глупо надеяться на любовь. И да, вокруг полно наложников и наложниц, готовых буквально на всё, но… — Ты же понимаешь, что это не то совсем. — И что? Ты так ни разу и не… — Почему же, — улыбнулся Акменра. — Я же тебе рассказывал? Его звали Раэд, и он был моим личным телохранителем. Я сразу ему сказал: я так не хочу. Чтобы мне падали в ноги, называли меня «небтауи» и брали у меня в рот только потому, что я наместник богов на земле. И он — понял. Это было как раз перед тем, как меня… И его тоже, кстати. Его первого. Он пытался меня заслонить. — Ак, — Ларри взял взволнованного правителя за руку: рука дрожала. — Ты… ты действительно рассказывал мне уже. Я помню. — Он так был на тебя похож, — выдохнул Акменра. — Иногда мне кажется, что это ты и был. Поэтому я так испугался тогда… когда ты меня выпустил. Что ты мне тоже в ноги падать начнёшь, и окажется… что ты другой совсем. Слава богам, так не случилось! — А ты бы еще больше торжественности напустил, когда вылез, — усмехнулся Ларри. — «Я правитель страны моих предков!» Нет бы сказать: привет там, как дела. — А я тебе сказал — ты не представляешь, как там душно! И только потом про правителя: кто знает, вдруг ты мне скрижаль не отдашь? — Стратег, — Ларри обхватил Акменра, прижал к себе, и они немного полежали так, молча, в обнимку. Ларри упорно лезли в голову мысли о том, что у его нечаянного любовника за плечами не только опыт правителя со всеми этими возвеличиваниями, но еще и пятьдесят четыре года в саркофаге — безвольным экспонатом. Это, что называется, другая крайность. И сейчас Ларри готов отдать многое, только чтобы Ак не вспоминал, что он всё ещё экспонат, без собственных средств, свободы и документов. По крайней мере, в сексе Ак очень, очень дорожил равенством. И называть себя «небтауи» позволял только в рамках особой игры: хотя, возможно, его в этой игре больше веселило то, что они с самого начала договорились и здесь периодически меняться. Акменра надевал Ларри на голову собственный дешрет и смеялся: — О владыка обеих земель! Позволь мне поцеловать твои ноги! — Эй, Ак, ты же говорил — не ноги, а сандалии, — пытался отшутиться Ларри, но его искушённости в исторических моментах явно не хватало. Потому что Акменра, так и стоя на коленях, поднимал глаза и заявлял: — Особо приближенные к телу могли и ноги целовать. Я сейчас тебе покажу: запоминай, пригодится, когда мы снова поменяемся! Ларри краснел, обзывал Ака фетишистом — но запоминал. Потому что равенство — это для них сейчас всё, и если нужно, Ларри ещё и не такое выучит.