Отпуск

      Майрон едва ли мог понять, как такие глупые существа могли выжить вообще. Прибыв в нужное место, он всего лишь сменил цвет волос, сделал черты лица более утончёнными, а рост поменьше; голос стал более бархатным, телосложение осталось прежним. И ни один квенди не подумал, что это он убивал их родственников несколькими годами ранее. А подсчёт одежде, видимо, они вовсе не вели, иначе бы заметили пропажу оной. В Ангбанде заметили бы даже пропажу занавесок — учёт вёлся всему, и Мелькор ужасно не любил вникать в отчёты по этой теме.       Вообще-то Майрона встретили настороженно. Сковали в какие-то жалкие кандалы, привели к вождю, которого называли королём (для маленького племени слишком пафосно). А потом долго и нудно спрашивали всякую ерунду по десять раз. Майрон строил из себя дурака, возмущался и ни разу не прокололся с ответом. Ему поверили.       Когда он сидел в каком-то пещерном шалаше, отведённом для гостей, то с интересом стал разглядывать его убранство. В Валиноре была роскошь. Здесь квенди могли создать только слабый её призрак. Ни кучи драгоценностей, ни утончённость во всём никогда не превзойдут ту красоту, в которой предпочитали жить валар и майар. Даже личные покои владык в Ангбанде превосходили эльфийскую вычурность. Поэтому Майрон недовольно фыркнул и запустил на кровать подсвечник, изображающий древесные ветви.       За пределы этой жалкой комнатки выходить не очень-то и хотелось: соблазн выспаться, забыв про дела, заполонял все мысли. Но интереса не погасил, и черноволосый эльф отправился собирать информацию о своих же соплеменниках. Те подозревали подвох, но найти его были не в силах, так что с удовольствием пели гостю о былых временах. Гость для себя даже зарисовал небольшую схему событий, чтобы потом вложить в свои записи. И подумал только, что если б орки так же сильно делились на народы, Мелькор бы их всех скатал в один огромный живой ком. Образ оказался мерзким.       Слушать песни телери и думать об их главном враге было забавно. Тем более что Майрон имел самые близкие отношения с ним. И сейчас считал его мерзким: имея прекрасные манеры, он всегда вёл себя отвратительно. Не ценил чужой труд и превозносил свой. Чем и бесил, раздражал каждодневно, просиживая такое драгоценное в их ситуации время на проклятом троне. Его присутствие в Ангбанде уже было чуть ли не легендой, которой орки и балроги пугали друг друга. И вот с этой зазнавшейся легендой Майрону приходилось иметь дело. И терпеть наглый взгляд то в спину, то и пониже.       Короче, совсем не удивился Майрон, когда на его нервный смех отреагировали предложением пойти к лекарям. Наверняка решили, что бедняга повстречал какую-нибудь морготовскую тварь. Или не морготовскую? Кажется, телери до сих пор звали Мелькора по первому имени…

***

      Мелькор довольно долго тогда просидел в комнате ученика. Порылся в его бумагах, нашёл ещё два письма, тоже сжёг их. Потом уже понял, что теперь доказательств-то не осталось. Не растерялся и решил, дождавшись возвращения, устроить Майрону допрос с пристрастием: кто, когда и откуда. С этой рыжей занозы станется и сдать на радость Эру всех и вся, лишь бы себя выгородить.       Гнев на Майрона улёгся не сразу. Владыку злило, что тот вообще не сказал, куда направился. Ну не следить же ему за майа, в самом деле. Да только вот всё равно неспокойно было от мысли, что он неизвестно где. Вдруг что-то случится? Конечно, этот вопрос привязывали к возможному предательству, но себе-то врать было бесполезно. Успокоиться помогли, к удивлению, отчёты.       Когда Мелькор осознал, что просидел за бумажной волокитой уже несколько часов, опять разозлился. Это до какой степени нужно быть раздражённым, чтоб успокоиться от другой ненавистной вещи? Теперь вот он знал ответ. И снова вспоминал Майрона, которого винил и в зудящей головной боли, и в своих порывах посвятить время ненужным бумажкам, и в неоправданной подозрительности. Всё же Тёмный Вала не был параноиком. И снова непрошенная мысль: состояние покоя — тоже заслуга Майрона.       Вместе с этой мыслью в стену врезалась пачка исписанной бумаги.       После этого на несколько дней Мелькор закрылся у себя в покоях. Приводил в порядок нервы и восстанавливал силы. Да, он пытался проникнуть в разум своего майа. Разочаровался, что тот прекрасно учился у него же; Майрон защищал свои мысли таким барьером, что и в пору обладания большими силами Мелькор не сразу бы смог его разрушить. Оставалось питать надежды о скором его возвращении. Раньше он ни за что не согласился бы провести целых сто лет вне крепости, вдалеке от повелителя. А теперь сам ушёл, надавив угрозами, и не велел себя искать до того, как срок истечёт. Наверное, от этого и было любопытно, а не от того, сколь близки они были в делах и чувствах.       Владыка отдохнул. А потом его словно подменили. Ну или в него вселился дух Саурона. Теперь он сам с большим рвением вёл отчётности, сам проверял кузницы и камеры, раздавал указания балрогам и оркам, как правильно пытать пленных и нужно ли это вообще в данный момент. Вечерами он изучал записки ученика по ведению дел крепости: что и когда лучше проверять, на каком языке следует обращаться к тем или иным пленным, почему нельзя надолго закрывать глаза на недочёты в работе орков. Неожиданно для Мелькора вся эта информация показалась действительно важной. Послевкусие осталось лишь после найденных писем от какого-то жалкого эльфа. Мелькор не сомневался, что ничего у Майрона с этим адресантом не было. Но сам факт удовольствие портил.       В таком темпе работ, на износе, Мелькор долго не продержался. Зато навсегда это запомнили его твари, которых пробрал лютый страх. Ведь ладно один Саурон, коего сейчас в Ангбанде вообще нет; однако если и хозяин ему уподобится, станет совсем плохо.

***

      Майрон по-новой наслаждался зеленью леса, как когда-то давно в Валиноре. Вместо выжженной пустыни — сочная трава, кое-где полевые нежные цветы. За холмом бежит ручей, и шум от небольшого водопада не заглушают грязные крики орков. Это было будто прощальным приветом от канувшей в никуда юности, которую разрушил Мелькор. Да, майа пошёл за ним, сам сделал выбор. Но было и то, за что он ненавидел Мелькора порою.       Он постоянно лгал. Обещал, что не будет разрушать всё подряд, оставит хотя бы клочок жизни внутри крепости. По сути — оставил. Если так можно было назвать всех тех противных тварей, которых породил он Искажением. Единственной отрадой Майрону были волколаки, да и те его изначально были готовы растерзать. А за огромными стенами мусора — чудные птицы, свежий ветер, плеяды приятных звуков. Взамен затхлости и пыли, летучих мышей и постоянного гула механизмов. Майрону нравилось то, что он делал в Ангбанде; но забывался мир вне его стен, и от этого становилось печально. Такую печаль Мелькор ему никогда не позволял и считал предательской.       Майрон, хоть и влился в компанию эльфов, не хотел, чтобы его настоящие чувства были замечены. Так что проверил, чтоб никого не было, и лишь после развалился на мягкой траве под золотым солнечным диском. Эти светила он видел так редко. И снова из-за Мелькора, который не мог простить валар, что нашли выход из ситуации. А сил разрушить Солнце и Луну подобно Древам у него уже не было. Майрон даже и забыл, что когда-то у него были веснушки: в вечном сумраке и ядовитой пыли его кожа побледнела, едва ли не посерела, и почему-то самого Мелькора это тоже злило. Он считал, что виноват постоянный недосып. Майрон согласно кивал, не решаясь сказать об истинной причине. Он вообще много смалчивал, не решался возразить. А теперь вот в одинокой усталости пожинал плоды.       Раньше, ещё во время пребывания у Аулэ, он тоже долго мог не отрываться от работы. Но там его с заботой прогоняли от наковальни. Велели поесть, поспать, погулять, выпить. Там отдых казался напрасным, в молодом теле играла сила, хотелось выделиться, запомниться всем. Вот и выделился. Вот и запомнился.       Наверное, Аулэ даже не скучал, не сожалел. Да, Майрон был лучшим. Но учеников у Аулэ много, нашлись наверняка ничуть не хуже. Это-то и заставило тогда отвернуться от валинорских ценностей, уйти с Мелькором, который обещал ему особенное место рядом с собой. И не так давно заявил, что обманывал: Саурона всё так же могут заменить и обогнать.       А ведь как он добивался его внимания. Иногда каждый день приходил и не убирался, пока Аулэ буквально не грозился вытолкать. Мешал работать. Нежно брал за руки, не боясь случайно получить молотом. Майрон считал это забавным и никогда всерьёз не гнал. Хотя учитель Аулэ постоянно и твердил, что нельзя с таким связываться, Майрон не слушал. Считал, что лучше остальных понимает этого бедного и никем не понятого. Оказалось, что тот просто умело расставил ловушки, поймал легко и увёл с собой. И неизвестно, что делать теперь. Мелькор охладел, потерял всякий интерес, кажется, и скоро обещал найти ещё майар, чтобы переманить на свою сторону. Майрон бился в напрасном бешенстве, неоднократно получал пощёчины за ядовитые слова, а однажды был просто выгнан за дверь — нагой, раздразненный и униженный раз и навсегда.       Хоть как-то воздействовать на Мелькора было бесполезно. Понять его — тем более. Единственным выходом было заставить его чувствовать то же самое: обиду, ревность и злость. Майрон уже не стал думать, что шанс подвернулся удачный, и просто расслабился под тёплыми лучами солнца в зените.