Отпуск

      У Мелькора так и не вышло выяснить, от кого его майа получал такие откровенные письма. Ни имени, ни адреса обратного этот таинственный эльф не оставил. Но вала был уверен, что это опять треклятые нолдор отравляют ему жизнь. Наверняка решили подсунуться к Майрону, раз к самому Морготу нельзя. И не без гордости подумал он тогда, что хорош ученик его, — не переметнулся, когда шанс был. Потому что сейчас он уже не мог бы стерпеть такое предательство, забыл бы про все свои планы и сорвался в нападение; валар только того и ждут, желая окончательно раздавить. У себя в мыслях Мелькор позволял отметить неоценимую роль Майрона в своих делах и успехах, но — только не вслух.       Нет, Мелькор не был чёрствым идиотом и понимал, что Майрону нужны похвала, внимание, признание его значимости. Но дать это — растоптать его авторитет. И как этот умник не мог понять, что открытое и постоянное афиширование его заслуг возмутит войско. Ведь многие считали себя достойными, а уж если признали какую-то ерунду самому повелителю Майрону, почему её же не могут засчитать и какому-то ничтожному червю? Эта логика была груба и тупа, но существовала уже века. А против толпы идти Мелькор из-за капризов своего ненаглядного военачальника не собирался. Да и на время его отсутствия бразды управления армиями перешли к Готмогу, и это прекрасный случай выделить его заслуги, ещё раз заставив Великого Саурона беситься.       В самой крепости дела шли неплохо. Оружие ковали так же, правда, Мелькор не мог сравниться в мастерстве с учеником, первые лет сорок злился и усиленно вникал. Потом бросил. Всё равно это не то занятие, которым должен заниматься уважающий себя правитель.       Чистота с порядком никуда не делись тоже. Мелькор за ними не следил, но слишком уж все боялись разводить грязь, — вернётся комендант, и всё, голову с плеч долой всем неряхам. Вот это уже забавляло Мелькора. Вроде бы самое чёрное зло у них перед носом, а боятся они какого-то рыжего зазнайку, которого в начале и не ставили-то ни во что. Наверное, только Майрон мог играть со своей репутацией, словно с мячиком. И с нервами своего Владыки играл точно так же. А потом долго-долго делал вид, что они только слуга и повелитель, обижался и так кусался, что упаси Эру не дать ему заранее по щеке.       Один раз, помнится, довёл он Мелькора снова. Надавил, что тот ничего красивого и разумного создать толком не может, только искажать и умеет. Ухмыльнулся так гадко, засмеялся, зная, как больно ужалил. Мелькор тогда его своими руками хотел удавить, растерзать проклятую глотку и давить, давить на грудь, пока рёбра не затрещат. Но не посмел бы этого сделать — и выставил прочь. Такого резко присмиревшего, растерянного и совершенно раздетого. Тогда Мелькор был слишком зол для разговоров, громко хлопнул дверью и ничего на слабый стук не ответил. Майрон потом долго в его покоях не появлялся, а когда появился, то и не улыбался даже. Навсегда запомнил, гадёныш.       Мелькор много думал о нём. Мысль могла начаться с простого рассуждения о погоде. Потом плавно перетекала в воспоминание о каком-нибудь дне. И вот незадача — почти все дни-то протекали в компании Майрона. На половине положенного срока это перестало раздражать. Владыка признал себе, что скучает по постоянным указам, критике, попыткам залезть на рожон и больно получить за это. Даже вечно гудящие машины в кузнях звучали как-то тихо, мёртво, неестественно без него. И понимал Мелькор, что одно из условий всё-таки нарушит. Даже если и просил майа не следить за ним, всегда можно просто влезть к нему незамеченным.

***

      Майрона нарекли просто «пришедший», не стараясь запомнить сложное имя, которое он придумал для устранения подозрений. Конечно, это было на руку, однако обижало. Неужели его труды в изучении этого наречия были напрасны? Впрочем, главная цель была достигнута, и его приняли вполне. А уж когда узнали, что скоро он снова пустится в странствия, то и вовсе внимания не обращали, как на нечто приходящее и уходящее. Невольно вспомнился Ангбанд, где от одного его имени в лихой час воцарялась тишина.       Но здесь не так. Его никто не знал и не почитал. И все относились спокойно, разговаривали и смотрели просто, даже дружелюбно. Таких взглядов Саурон никогда будто бы и не видел, а если видел, то они стёрлись в памяти. Потому так легко забывал, что должен был лишь исследовать, а не активно вступать в контакты. Ещё при Ауле он был популярен благодаря внешности, умениям, статусу. Теперь вот тоже вокруг него вились стайки эльфийских детишек, томимые любопытством, а кто постарше, — предлагали ему интересные беседы и прогулки вдоль ручьёв. И Майрон, словно в былые годы, рьяно соглашался на всё, и жажда жить в лучах новых впечатлений пробудилась от тысячелетнего сна.       Великий Саурон коротал вечера размеренно. Эти эльфы с удовольствием, несвойственным высокомерным нолдор, оставляли ему своих детей под присмотр, пока сами занимались многочисленными хлопотами. По обыкновению разжигался костёр, его окружали со всех сторон и слушали, где же успел побывать «пришедший», что успел повидать и с кем встретился.       Саурон рассказывал. А перед глазами стояли города в огне, обугленные трупы, насилие, убийства, жестокость, которую он учинял и учинять будет. Сколько детей было скормлено волколакам ради потехи, сколько женщин растерзано прямо посреди двора Ангбанда, сколько мужчин сгинули в подвалах крепости… Это ведомо только ему. Главному пыточнику, правой руке Врага, который не знал жалости, которого квенди звали Гортхауэром Жестоким. А ведь когда-то, до открытого вступления во тьму, дети его обожали так же. И сам он был не против когда-нибудь обзавестись ими с дозволения Ауле и Эру.       Во вторую половину срока Майрон уже задумывался, стоит ли возвращаться вообще. Всё, что ему оставалось делать рядом с Мелькором, это ловить его редкие ласковые слова, постоянно рисковать, убивать и растрачиваться на простое поддержание порядка. Конечно, это хорошо. Всё это доставляло удовольствие, и никогда Майрон своей жестокости не отрицал. Но теперь он будто окунулся в ту жизнь, которая могла бы ему принадлежать. Этой жизни Мелькор не мог дать точно. Когда-то майа уже сказал ему, что стоило бы попробовать создавать что-то своё, а не копировать творения Эру в искажённом виде. Тогда его просто выставили вон. Готмог долго дразнил после ненужной ветошью, которую даже на пороге держать стыдно. И тогда Майрон ненавидел своего Владыку. Сам пришёл с намерением покуситься на его жизнь, а если не получится — то развоплотиться самому. Потому что ещё тогда, сотни лет назад, он уже устал и не понимал, как куда больший груз несёт Мелькор на своих плечах.       Он хотел его убить, но не убил. Наверное, так никогда и не сможет больше вознамериться. Слишком беззащитен перед ним был Мелькор, подпускал близко и не защищался ничем. По его указке Майрону пришлось проливать кровь тысяч ещё более беззащитных, хрупких; какой по счёту раз тогда он проклял себя и свои чувства, привязанность, нежность. Кажется, в тот день он последний раз получил ласку. И опротивел Мелькору. Догадался ли он о тайном плане майа, просто наигрался ли… Было одинаково больно.

***

      На семидесятый год пребывания в гостях у наивных квенди Майрон заметил ещё одного странного пришельца, о котором никто не хотел говорить. Но полюбившийся всем «пришедший» был настойчив и выведал, что этот эльф не помнил ничего о себе, а путь его пролегал из самого Ангбанда; дескать, бежал он оттуда, пока не видел Саурон, пока дремал Бауглир. Майрон только фыркнул: ну ещё бы! Чтоб Моргот — и не дремал!       А потом крепко взялся за этого пришлого. Тот смотрел сквозь него первые встречи, игнорировал, а потом сам неожиданно подловил. — Что ж ты лезешь ко мне, нолдо? — Я не имею отношения к их народу. Я сам по себе и волен. Поэтому и лезу к тебе, чтоб помочь, — такая резкость со стороны квенди даже удивила Майрона. Если бы не был это беглый пленный, он бы вообще насторожился. — Назови своё имя, если ты правда сбежавший. Ежели нет, то я буду считать тебя жалким шпионом. — Валданар моё имя. Но ты ведь сам так и не назвался. — Моего имени никто здесь не знает. Но ты будешь, — кажется, никогда Майрон так не старался, выбирая себе имя. По крайней мере хотелось, чтобы оно было звучным, а быстро такое придумать сложно. — Я Аннатар. И я предвижу твою остроумную шутку: никаких даров, кроме историй, у меня нет.       После этого знакомства почему-то Майрону стало уютнее среди эльфов. Будто в этом пришельце он нашёл родственную душу, которая ещё не раскрылась перед ним, но обещала это таинственным шёпотом посреди ночи. И шёпот ночью действительно был слышен. Сколько раз Майрон бродил, желая застать ночных шептунов, но перед ним только от ветра гнулись травы, в лесу кричали птицы и звёзды проливали нежный свет. В такие ночи Майрон почему-то без раздражения мог подумать о Мелькоре, который наверняка растерялся один, распустил орков и балрогов, забыл покормить волколаков и дал сожрать им пленников… А потом мысли резко наводили его на Валданара. Этого странного молодого квенди, который легко смеялся над своей сединой. Говорил, что это клеймо Ангбанда. И Майрон надеялся, что после его отсутствия в крепости изменится хоть что-то. Хотя бы сам Мелькор. И тогда плевать будет на все прелестные творения Йаванны, на звёзды и смазливых квенди.       Жаль, что самому Мелькору уже на всё плевать.