Show down

      — Йа-ху! — Кейджи сонно встрепенулся, в одно мгновение приняв приличную позу: сел ровно, опустил ноги со стола — этих пошлостей он явно нахватался у старика Укая, — с силой потёр лицо и придал ему максимально рабочий вид как раз в тот момент, когда дверь в его обитель приоткрылась и в образовавшуюся щель просунулась знакомая встрёпанная алая макушка. — Привет, шериф!       Тендо Сатори выглядел до безобразия довольным и это, честно говоря, немного напрягло Акааши. Он выпрямился до ноющей боли в позвоночнике, полностью обратившись во внимание. Дверь его кабинета распахнулась настежь, пропуская в комнату разодетого в пух и прах гробовщика и следующего за ним хвостиком Ушиджиму, прогрохотавшего по полу тяжелеными сапогами. В руке плотник сжимал стек с длинной вожжой на конце — гости однозначно добирались не пешком.       — Чем могу быть полезен, господа? — растерянно моргнув, осведомился шериф, смотря по очереди на мужчин. Ушиджима был хмур и привычно молчалив, Тендо же едва ли не сверкал. Акааши звучно сглотнул слюну, уже предвкушая, чем может обернуться этот визит. — Что-то стряслось?       — Стряслось, — бесстыдно лучась удовольствием, зажмурился Сатори, присаживаясь на краешек стола шерифа, напрочь игнорируя предложенный ему стул. — Нас с Вакатоши послали за вами. И всех троих пригласили в шахты.       Кейджи склонил голову набок, перевел взгляд на Ушиджиму, словно бы только он мог всё объяснить по-человечески.       — Там произошёл обвал, — быстро произнёс он, удостаиваясь недовольного взгляда от компаньона, который совершенно точно хотел сказать это первым. Плотник проигнорировал Тендо и сухо продолжил: — Есть погибшие и пострадавшие. Необходимо ваше присутствие, шериф.       У Акааши внутри всё похолодело от таких новостей, а сердце болезненно сжалось.       Весь вечер воскресенья и понедельник были совершенно спокойными, ни одной жалобы или даже хоть какой-нибудь драки, достойной его внимания — тишь да гладь, Кейджи даже заскучать успел после таких насыщенных жизнью дней. Всего полтора дня хватило на то, чтобы расслабиться, вкусить прелесть утра с зашторенным окном и подумать, что, может быть, все были правы насчёт спокойствия в городке, как вдруг случается нечто подобное.       Иметь дело со смертью в их краях учат сызмальства. Учат не бояться, если вдруг она наступает, учат принимать с гордостью и честью, если это бой, но такие смерти не заслуживал никто. Быть погребённым под кучей камней, просто во время выполнения своей работы — страшное дело, такого точно никому не пожелаешь.       Акааши торопливо поднялся с места, взял шляпу, из ящика стола вытянул револьвер, нашарил в кармане ключ и горсть патронов на несколько дополнительных перезарядок. Вряд ли оружие могло ему понадобиться в такой ситуации, но быть готовым ко всему — лучший способ обезопасить себя от непредвиденных неприятностей.       — Что от меня требуется? — с готовностью спросил шериф, не зная, за что ему хвататься. На прежнем месте на подобные «мероприятия» путь ему был закрыт, этим занимались другие рейнджеры. А Укай, как назло, не оставил ни единой заметки и инструкции, которые хотя бы отдалённо попали под эту ситуацию. Собственная беспомощность и бесполезность в придачу к ней никогда ещё так сильно не ощущалась Акааши.       Впрочем, на его счастье, в компании нашлись те, кто запросто мог направить в нужное русло. Сатори подскочил к шерифу, бережно облапил его за плечи, со знанием дела покивал, дескать, ничего-ничего, со всяким случается, и начал нагружать в руки шерифа мелочёвку со стола: листы бумаги, огрызочек карандаша, несколько проволочек для скрепления бумаги и, зачем-то, пакетик с недоеденным печеньем.       — Вот это и вот это возьмите, а больше от вас ничего не потребуется. Запишите пару имён, оцените обстановку, посмотрите на наши шахты, вот и вся ваша задача, — дружелюбно улыбнулся Тендо, взявшись подталкивать Акааши к выходу.       Шериф не сопротивлялся. По пути задержался лишь дважды: чтобы оглядеть свой офис, проверяя не забыл ли чего, и у входной двери, когда запирал её на ключ. Возле входа, потеснив его собственного коня, стояла телега Тендо и Ушиджимы, запряжённая парой крепких лошадей, уныло тормошащих блок сена. В телеге, как с лёгкой дрожью отметил Акааши, лежало несколько грубо сколоченных деревянных ящиков, прикрытых холщевиной.       Плотник и гробовщик ловко вскарабкались на свои места, за поводья ухватился Ушиджима, приготовившись к поездке. Пока Кейджи отвязывал Натто, стараясь игнорировать неприятный глазу груз попутчиков, Тендо и Вакатоши успели обменяться парой фраз, смысла которых шериф не уловил. Как только они отъехали от офиса, поравнявшись друг с другом, Акааши рискнул узнать подробности происшествия:       — Можете поподробнее рассказать, что случилось?       Ушиджима был занят дорогой и слежкой за тем, чтобы бестолковых кур не зашибло телегой, так что слово взял Сатори, с присущей ему лёгкой сумасшедшинкой и ненормальной весёлостью, доложив, что знал сам:       — Обвал на шахте, как и сказал Вакатоши. Ребята полезли в какой-то тоннель, не убедившись в том, что порода достаточно крепкая, вот их и накрыло. Такое часто происходит. Наша старая шахта вообще взорвалась, — радостно заявил Тендо. Он уставился на испуганно вытаращившегося на него шерифа и быстро пояснил: — О, там просто газ взорвался, не волнуйтесь. И почти никто не пострадал. Её, шахту-то бывшую, решили прикрыть и сразу новую вырыть в другом месте. В ней вроде газа нет.       — Сколько пострадавших? — тихо спросил Кейджи, всё ещё отходя от мысли о том, что рядом с городом было такое опасное место, а где-то неподалёку есть ещё подобное, готовое бабахнуть в любой момент.       Гробовщик задумчиво потёр подбородок.       — Двое погибло, трое пострадали сильно и больше десятка незначительно. Ими занимается док, он выехал сразу, как только обвал сошёл, — пояснил Тендо, почему-то взявшись хмуриться. Акааши подобное заинтересовало. Он ещё несколько дней назад заметил, что между гробовщиком и доктором Сугаварой есть какое-то напряжение, но вклиниваться в чужие отношения не стал, решив, что потом спросит, как выдастся случай. В этот раз ему показались такие вопросы неуместными — всё же погибли люди, а он тут со своими расспросами да собиранием сплетен, глупо как-то. — В общем, нас живые особо не интересуют. Наша задача разобраться только с двумя, а остальное как уж получится.       Акааши не ответил и просто кивнул. Тендо снова принялся заниматься приставаниями к Вакатоши, что-то бесконечно уточняя у него и выспрашивая, так что шериф был предоставлен сам себе и своим мыслям.       До этого в сторону новых шахт он не ездил, но по карте, украшающей стену его кабинета, не раз отслеживал самые разные маршруты, в том числе и этот. Немаловажным было то, что в направлении шахт менялась природа: где-то здесь были подземные источники, выходящие родниками, сползающимися на поверхности в небольшие озерца. Возле них буйно росли сорные травы, низкие кустарники и кое-где даже цвели мелкие белые цветы, названия которых знали разве что ботаники и аптекари, использующие их для приготовления лекарств. Укай в какой-то из дней рассказал, что именно из-за воды, выдавливаемой землёй на поверхность, и происходят обвалы в шахтах. Он рассказывал, что где-то под толщей почвы воды полным-полно, целые сокрытые озёра, и именно они подмывают огромные пласты грунта, которые с лёгкостью и без всяких угрызений совести рушатся на головы ни в чём не повинным людям.       «Всё имеет свою цену, парень», — сказал тогда он и отсалютовал стаканом лимонада куда-то в сторону неба, не то специально, не то случайно, пролив на пол немного напитка.       Акааши был согласен с ним, но тем не менее, погибших ему было жаль. Жаль их семьи и их товарищей, которые разом лишились двоих из своей команды, а здоровье нескольких было под вопросом.       Отвлёкшись от собственных размышлений, шериф обратил внимание на спутников, закончивших с разговорами и переключившихся на созерцание окружающего мира. Ушиджима напряжённо смотрел вперёд, куда-то промеж ушей бодро рысящих лошадей, а Тендо пялился в небо и выглядел таким счастливым, что можно бы с лёгкостью сказать, что этого человека везут на мероприятие его мечты, ярмарку какую-нибудь, а уж никак не на место происшествия.       Акааши подъехал чуть ближе, удерживая взбрыкнувшего Натто, и повернулся к Сатори, привлекая его внимание.       — Вы выглядите довольным.       Гробовщик моментально переключился на Кейджи, оборачиваясь к нему и садясь на козлах боком, напрочь игнорируя то, что может легко свалиться с телеги, если будет сидеть таким образом. Впрочем, ситуацию быстро решил Ушиджима, заботливо выставив вбок свою руку, осторожно укладывая её на рёбра Тендо, надёжно страхуя его от неминуемого падения.       — Так и есть, — широко улыбнулся гробовщик, весело хихикнув, когда от чужих прикосновений ему стало щекотно. Он отмахнулся от лапы своего защитника и вновь обратил внимание на Кейджи. — Знаете, я люблю свою работу, хотя многие боятся моего дела, а вместе с тем и меня, но лично мне всё это дорого. А несчастные случаи мои любимые, между прочим. Хотите знать почему, Акааши?       — И почему же? — вежливо поинтересовался шериф, сдержанно улыбаясь уголком губ. Глядя на Тендо, не улыбаться было невозможно. На самом-то деле радоваться совсем нечему, но чужое рвение, «заразная» улыбка и неуёмное желание потрудиться на славу — всё это буквально не давало расклеиться и начать горевать о судьбе погибших прямо здесь и сейчас.       — Потому что работа с трупом, искорёженным взрывом или каким-то механическим воздействием — самая сложная, — восторженно поделился Сатори, нетерпеливо заёрзав на месте. Его алые глаза пугающе блестели и Акааши невольно сдвинул коня слегка в сторону от телеги, чего Тендо к счастью не заметил, увлёкшись рассказом. — Знаете, как это сложно, привести тело в порядок? Одеть, не допустить ни единой погрешности, чтобы выглядело всё так, словно это просто задремавший парень? Жутко кропотливая работа, но это самое настоящее искусство, так я считаю. Помочь уйти из этого мира красиво — это то, что я люблю больше всего.       Акааши шумно сглотнул и торопливо отвёл взгляд, уткнувшись в блестящую на солнце чёрным золотом гриву Натто.       — Сатори, я ведь говорил, — мягко одёрнул его Ушиджима, когда заметил, как окаменело лицо шерифа, проникшегося жутковатым рассказом гробовщика. — Не все так реагируют на мёртвых, как ты. Ты так часто забываешься…       Тендо склонился в шутовском поклоне извинений, выпрямился и нелепо стукнул себя кулаком по голове, скорчив смешную рожу.       — Я что-то и правда заболтался, прошу простить, — он обернул к шерифу свои огромные глаза и с надеждой спросил: — Надеюсь, я не напугал вас?       Кейджи едва заметно вздрогнул, прогоняя мурашки со спины и пожал плечами, небрежно качнув головой:       — Нисколько. Вообще мне интересно знать, чем вы занимаетесь, так что я послушал бы про что-нибудь ещё, пока мы едем. Только без лишних подробностей, если можно.       Тендо просиял и бросил Ушиджиме красноречивый взгляд, так и кричащий что-то наподобие: «Я же говорил, что он поймёт!». На это плотник только пожал плечами и вернулся к созерцанию пыльной дороги. ***       К месту они прибыли примерно через пару часов, в течение которых Акааши успел выслушать от Сатори несколько занимательных историй, в которые он умудрился влипнуть за годы работы гробовщиком. За время разговора Кейджи так же узнал кое-что о дуэлях. Как оказалось, в местных землях любителей пошмалять друг в друга из револьвера было не так много, хотя и они изредка встречались. По заверению Тендо, стрелялись чаще всего приезжие: какой-нибудь загулявший ковбой в недельном запое и следующий за ним по пятам мститель — прямо как в книжках! Обязательно завязывалась драка, бились бутылки, а после всего посетители салуна и городские, держась поодаль от спорщиков, заявлялись посмотреть на то, как лихие парни устраивают дебош на улицах любимого города. Чаще всего такие драки разнимал шериф, но иногда не успевал, и Тендо приходилось работать «за бесплатно». Хотя, если верить словам самого Сатори, то с людьми без «рода и племени» тоже можно было неплохо «повеселиться». Как именно он не сказал, а сам шериф в подробности вдаваться не стал, только поблагодарил сильных мира сего за то, что дуэлянтов в его городе не часто встретишь.       Шахтёрский городок было видно издалека: около пяти-восьми низких сараюшек, старый колодец, голые деревья и всё это на фоне огромного каменного массива, являющегося началом высокого плато, на много миль простирающегося по прерии, переходящей в равнину. В городке было пусто, у привязей одиноко топтались лошади, недовольно ржущие из-за того, что в их плошках закончилась вода. Приглядевшись и прислушавшись получше, мужчины поняли, что тёмная куча народа у самого подножья нависающей над поселением шахтёров скалы — это и есть местные рабочие, к которым они спешили.       У входа в шахту их встретили около трёх десятков чумазых мужчин, перепачканных грязью, угольной сажей, рыжей песочной пылью и кровью. Акааши хотелось думать, что это была чужая кровь, не их, но спросить он ничего не успел — за дело взялся Тендо, одним махом соскочив с облучка повозки и по очереди принимаясь стискивать в утешающих объятьях шахтёров, которые попадались ему под руку. Пока Акааши спешивался, до него долетали обрывки речи гробовщика и шахтёров, из которой он узнал, что погибшими были Такехита Сасая и его напарник Реон, который пытался помочь другу и вызволить его из ловушки сыплющейся породы, но угодил в неё сам. Мужчины говорили наперебой и из их галдежа сложно было вычленить хоть что-то, однако, Тендо это каким-то чудом удавалось, и он с миной полной серьёзности выслушивал всех и каждого, сразу успевая отвечать одним, подбадривать других и что-то спрашивать у третьих. Акааши, наблюдавший за ним, мельком подумал о том, что это тоже своего рода «настоящее искусство».       — Так, парни, я всё понял, — наконец хлопнул в ладоши Сатори, обводя взглядом всех собравшихся. — Где они?..       — Мы достали их, они там… — указал один из шахтёров на лежащие поодаль от входа в шахты два холмика, укрытые грязными холщевинами. Гробовщик вытянул шею, взглянув в указанную сторону. Он глубоко втянул сухой воздух носом, и Акааши заметил, как заблестели его глаза в предвкушении.       — Хорошо, мы пойдём посмотрим пока с шерифом, — обратился он к шахтёрам, и те дружно закивали, склоняя головы в траурном молчании. — Вакатоши, подгони телегу, хорошо? Акааши, пойдёмте.       Мастерски распорядившись сразу всеми, кто был рядом, Сатори бодро пошёл вперёд, попутно что-то выспрашивая у увязавшегося за ними шахтёра.       — Больше никаких раненых нет, Нобуюки? И где наш драгоценный доктор Сугавара?       Названный Нобуюки, коренастый бритый мужчина с испачканной в крови щекой, угрюмо мотнул головой, крепко смыкая губы, практически превращая их в нить.       — Нет, больше никого. Доктор с тяжелоранеными в одном из домов, остальных мы отправили в город, его помощницы должны будут их осмотреть, наложить повязки и дать лекарства, если потребуется.       — Понятно, — качнул головой Тендо, вдруг сделавшись очень серьёзным. — Это, кстати, наш новый шериф — Акааши Кейджи, ты ведь и не знаешь, наверное, его. Сидишь тут в своих подземельях, света белого не видишь…       — Рад познакомиться, — слабо улыбнулся мужчина, кивая шерифу и протягивая ему дрожащую грязную ладонь с одним отсутствующим пальцем. Кейджи охотно принял чужую руку, некрепко пожимая. — Кай Нобуюки, я здесь главный.       — Наш Нобуюки потомственный шахтёр. Его отец был шахтёром, и дед, и прадед, и прапрадед — этих ребят целая династия, — не то похвастался, не то просто поделился Тендо, присаживаясь на корточки у прикрытых холщевиной тел. Он на секунду обернулся к спутникам, быстро бросив: — Вы тут пока поболтайте, а я…       Гробовщик рывком сорвал тканевый материал, пропитавшийся кровью, и с жадностью приступил к осмотру.       Тела мужчин были изувечены и изрезаны острой породой, безжалостно завертевшей человеческую плоть в острой круговерти обвала. Лица превратились в кашу из-за многочисленных травм и порезов об острые камни: нельзя было разобрать ни черт лица, ни даже определить где у трупа глаза — грязная маска опухшей сочащейся кровью и лимфой плоти была вместо лиц у несчастных и это, кажется, весьма возбуждало и раззадоривало Тендо. Он сидел низко наклонившись над телами, нервно сминая собственные ладони, выкручивал пальцы, нетерпеливо хрустя суставами, оглядывая фронт грядущих работ. При товарищах погибших ему хватило ума не сболтнуть ничего лишнего, и теперь, хотелось бы верить, он снова сможет сдержать себя в руках.       — Бедные парни… — По песку заскрипели колёса повозки; Ушиджима спрыгнул со своего места, обошёл повозку сзади, забрался вовнутрь и стал осторожно открывать деревянные ящики. Кай Нобуюки звучно вздохнул и шмыгнул носом, быстро утерев его и замарав лицо ещё больше. — Им бы ещё…       — Переломы, очень много переломов. Сломанные рёбра, пробиты костями и осколками камней и перетёрты в кашу внутренние органы. Вот у этого сломана шея, а тут черепно-мозговая травма с внутренним кровотечением — поразительно, — бормотал себе под нос Тендо, не гнушаясь того, чтобы крутить размякшие куски мяса, бывшие головами в разные стороны, осматривать руки и ноги, сломанные в нескольких местах, из которых торчали желтоватые осколки костей. — Здесь придётся повозиться конкретно… Нобуюки, кто-то захочет с ними проститься? Как их хоронить?       Кай пожал плечами и лишь на секунду взглянул на тела, быстро отводя влажные глаза в сторону.       — У них никого нет в городе, так что без разницы. Просто… Просто сделай это как положено, Тендо.       На секунду показалось, что Сатори выглядит слегка уязвлённым, но уже через секунду гробовщик просто кивнул и тихо распорядился Ушиджиме, чтобы тот забирал «клиентов». Плотник, привыкший к подобного рода работе, осторожно уместил одно из тел на холщевине, заручился поддержкой других шахтёров, топчущихся поодаль, и перенёс в телегу, сперва одного, потом второго. Покончив с работой, он принялся закрывать ящики и устраивать их в телеге так, чтобы ничего не пострадало при поездке обратно. Сатори ещё общался с кем-то из шахтёров, а Акааши чувствовал себя совсем не к месту.       С того момента как они приехали, он не сделал ровным счётом ничего, ну если не считать того, что успел обзавестись парочкой кошмаров на несколько грядущих ночей. Погибшие при инциденте его, как шерифа, сейчас не интересовали и, наверное, ему было бы полезнее узнать о том, как вообще со всем этим справляются шахтёры и что теперь намерены делать. Найдя глазами Кая Нобуюки, молча взирающего на кровавые пятна на земле, оставшиеся после тел его товарищей, Акааши подошёл ближе, становясь сбоку от него.       — Я соболезную вам и искренне надеюсь, что подобного больше не повторится.       Кай едва различимо хмыкнул, кажется, усмехнувшись. Он поднял голову, взглянув на Акааши пронзительно и устало.       — Это не первый случай на шахтах, и пока мы там копаемся — это будет происходить раз за разом, такова природа: породы оседают из-за того, что подземные воды их точат, а мы гибнем, пытаясь разжиться железной рудой и углём. Из года в год, как наши отцы и деды.       — И прадеды, — совершенно бесстыдно подсказал прошмыгнувший мимо Сатори, подслушавший разговор. Акааши смерил его недовольным взглядом, но гробовщику было всё равно, к тому же его ремарка слегка развеселила Нобуюки.       — Да, именно так, — улыбнулся он, рукой прохаживаясь по короткостриженой голове. Акааши проследил за его движением и обнаружил, что у предводителя шахтёрского городка на голове красуется внушительных размеров шишка, с которой что-то следовало бы сделать. Кай увидел встревоженный взгляд шерифа и поспешно отмахнулся: — Царапина, не нужно заставлять доктора Сугавару тратить время на такую ерунду.       — Мы могли бы взять вас собой… — начал было Акааши, неопределённо махнув в сторону повозки. Кай Нобуюки качнул головой.       — Нет необходимости, я в порядке. И я нужен здесь, своим людям.       — Хорошо, — согласился Акааши, взглянув в сторону входа в шахту. — Однако же я должен удостовериться, что всё в порядке. Там кто-то сейчас есть? Вы убедились в том, что внутри больше никого не было?       — Да, шериф, убедились, — с готовностью кивнул Кай. — Завалило одно из ответвлений шахты, там редко когда проводились работы, почти вся рудоносная жила истощилась, и там никого не было. Кроме… парней.       Кай опустил голову, тяжело вздохнув. Акааши было его жаль, но прервать разговора он не мог — Ушиджима и Тендо почти закончили, и им скоро предстояло уходить, а он так и не выполнил своей работы, запомнил только имена погибших и всё.       — И там сейчас безопасно?       — Это шахты, в них никогда не бывает безопасно, — неожиданно усмехнулся Кай. — Но если говорить вашим языком, то да, сейчас там всё более-менее в порядке. Можно было бы даже приступать к работе, другое дело что наши ребята…       — Мы можем зайти туда?       — Что? — голос Тендо сорвался на фальцет, и он так резко повернул голову к шерифу, что тот не на шутку испугался, как бы он не свернул себе шею. Гробовщик прокашлялся, прочистив горло: — Зачем вам туда, Акааши? Хотите стать третьим в нашей повозке?       — Нет, — качнул головой шериф, почти не отрывая взгляда, смотря в сторону чернеющего прохода, уводящего вглубь каменного массива, — не хочу. Но хочу зайти и удостовериться в том, что внутри безопасно, раз уж вы сами так говорите.       Акааши взглянул на Кая испытывающе, а тот в свою очередь уставился на Тендо, будто бы это он тут решал о возможности взглянуть на шахты и распоряжался всем происходящим. Однако, своя доля правды в этом была: как только Сатори раздражённо фыркнул и пожал плечами, Нобуюки сразу же обернулся к шерифу, раскрытой ладонью указав ему в сторону входа.       — Ну, ладно, если вы правда этого хотите...       Шериф кивнул и последовал за Нобуюки, быстро зашагав в сторону входа.       — Акааши, чтобы туда и обратно! — пронзительно раздалось ему вслед; Тендо сложил руки рупором и сбавлять громкости и не думал. — Мы пока здесь закончим. Постарайтесь сделать так, чтобы мне не пришлось раньше времени подбирать гроб под ваши чудесные плечи.       Фыркнул от смеха даже Кай, молча проследовав дальше, ведя за собой Кейджи. Шериф обернулся, махнул рукой Тендо и Вакатоши, и быстро зашёл внутрь следом за Каем, буркнув себе под нос в тот момент, когда свод входа остался позади него:       — Обещаю, что не придётся, Сатори.       Чем дальше они продвигались по коридору шахты, попадая в освещение масляных ламп, установленных в выемках на стенах, тем холоднее становилось. Акааши с интересом озирался вокруг, натыкаясь взглядом на опрокинутые вагонетки, брошенные инструменты, раскиданные стулья и столики, с которых послетали стаканы и колоды карт, укладываясь на земле рубашками вниз, раз и навсегда выдавая все секреты больше несуществующих противников. Шахту покидали в спешке, боясь проститься с жизнью. Убегали, не глядя во что врезаются — столы или собственных товарищей: на песке по краям коридора были следы ладоней и разворошённые пятна, словно бы напоминающие отпечатки чьего-то упавшего тела.       Акааши шёл следом за молчавшим Каем и не думал его отвлекать. Он пытался запомнить, как они шли и сколько поворотов успели сделать, но во время очередного поворота, шериф сбился со счёта и перестал считать, подумав, что ему всё равно это не понадобится. Обратно он рассчитывал вернуться вместе с Нобуюки и надеялся на него как на проводника.       — Вот, мы дошли.       Мужчина остановился неожиданно, застыв посреди коридора. Акааши обогнул его и внимательно посмотрел вперёд, где в отдалении темнело разветвление на три коридора, расходящиеся в разные стороны.       — Вы… Пойдёте? — с надеждой спросил шериф, в тот же момент понимая по чужому лицу, что дальше его ждёт путь в одиночестве.       — Простите, я… — Кай запнулся и молча присел на корточки, опуская голову так сильно, что она оказалась почти что между коленей мужчины. Акааши услышал смутившие его звуки чужих всхлипываний и решил, что не станет тревожить Нобуюки. Его можно было понять: каким бы сильным он ни был, каким бы стойким он не хотел казаться в глазах подчинённых, он был простым человеком, потерявшим двоих из своего окружения, и вытерпеть подобное было очень нелегко.       Акааши подошёл к стене, снял с выемки в породе одну из ламп, высоко подняв её над головой, окружая себя мягким желтоватым свечением.       — Останьтесь здесь, я вернусь буквально через пару минут, просто удостоверюсь и… — Кейджи проглотил язык. Он просто не смог продолжить и, чувствуя внушительных размеров угрызения совести, пошёл вперёд, оставляя потомственного шахтёра позади себя.       Идти до развилки оказалось дольше, чем предположил изначально Акааши. На первый взгляд здесь было всё в полном порядке, пока шериф не присел на корточки и не пригляделся к земле, на которой, словно ржавчина, пятнами выступала кровь. Ведущий вперёд тоннель был пуст и слабо освещён лампами, которые работали через одну, левый коридор так же был пуст, но почти сразу же забирал куда-то вбок, так что понять, что там, было практически невозможно. Правый коридор на несколько метров от развилки уходил в своём направлении и резко прерывался мелкой насыпью камней, разгребённых в разные стороны. Акааши звучно сглотнул и медленно двинулся вправо, поднимая лампу повыше.       Крови здесь было куда как больше, она целыми кляксами оставалась на камнях и стенах, была на поломанных древках инструментов, заливала землю, клочки которой Акааши старался обходить, продвигаясь дальше к тупику завала. Камни, пыль, грязь и кровь — больше здесь смотреть было не на что. По стенам шли трещины и от созерцания ещё и их, Акааши стало не по себе. У него не на шутку разболелась голова, начав кружиться. От запаха крови, успевшего застояться в коридоре, тошнило и шериф решил, что ему стоит побыстрее уйти отсюда. Он хотел посмотреть — он посмотрел, хватит с него любопытства. Акааши обернулся, прислушавшись к тишине, и медленно пошёл обратно на развилку, тщательно ступая и контролируя свои движения, которые теперь показались ему какими-то размазанными и расплывчатыми.       Он вышел на развилку, припадая на колени в пыль. Голова закружилась с новой силой, и ориентация в пространстве потеряла свою полезность: Акааши всё казалось одинаковым, эти коридоры, камни, лампы, мерцающие ему с хитрецой в закопчённых сосудах. Стараясь дышать глубже и реже, Кейджи попутно оглядывался по сторонам, пытаясь разглядеть где там Кай, но сколько бы он ни фокусировал зрение, разглядеть главного среди шахтёров он не смог. Позвать его Кейджи попросту побоялся. В голове слишком отчётливо закрепилась картинка с жуткими трещинами на потолке и стенах, и Акааши меньше всего хотел, чтобы они расползлись дальше от его криков. К тому же, он ведь обещал Тендо, что не прибавит ему работы…       Собравшись с мыслями и хорошенечко прикинув, что теперь со всем этим делать, Акааши поднялся на ноги и выбрал для себя направление движения, осторожно затопав вперёд. Пока он шёл, он думал о том, что скажет Каю, наверное, ему бы не помешало что-нибудь ободряющее, хотя какие вообще могут быть слова поддержки в такой-то ситуации? Задумавшись, Кейджи не заметил, как сделал поворот, а потом ещё один. Он застыл на месте после того, как понял, что стоит в том месте, где они с Каем не проходили.       — Нет… — шепнул он себе под нос, разворачиваясь и пристально всматриваясь назад, туда откуда пришёл. — Я ведь не мог пойти не туда?       В ответ шерифу была тишина и слабое мерцание ламп, встречающихся всё реже. Ещё раз оглядевшись, Акааши решил продолжить идти вперёд. Он знал, что шахты всегда имеют дополнительные выходы и в конце концов он бы пришёл к чему-то: к тупику, выходу или очередной развилке. В крайнем случае, всегда был вариант развернуться и пойти обратно, но что-то подсказывало ему, что лучше идти вперёд, и уже через мгновение он понял, что это было.       Ветер. Невесомое дуновение, которое можно было ощутить только если подойти поближе к каменной породе, почти коснувшись щекой холодной стены. Стоило сделать несколько шагов назад, и уже этого не чувствовалось, так что немного поразмыслив и решив, что это верный знак, Акааши всё же пошёл вперёд, стараясь останавливаться через каждые несколько шагов и проверять не делись ли куда многообещающие дуновения.       Таким образом шериф продолжал идти ещё какое-то время, несколько раз попадая на развилки, которые, если судить по тому, что он видел вокруг себя, были не частыми свидетелями людей: здесь почти не было никаких следов, всё реже и реже появлялись лампы, так что Акааши на всякий случай прихватил для себя одну прозапас, да и вообще всё чаще и чаще стала наведываться в голову мысль о том, что ситуация с каждым пройденным метром лучше не становится.       В тот момент, когда Акааши подумал о том, что стоит, наверное, остановиться и как следует пораскинуть мозгами, он услышал какой-то шум. Один очень короткий звук, буквально прошивший насквозь тишину шахты. Кейджи затаил дыхание, прислушался к давящей на уши тишине, какое-то время слушая только собственное участившееся сердцебиение и тут, — снова звук, идущий откуда-то из коридора впереди. Не трудно было понять, что источник находится далеко, но если он был, то значит Акааши на верном пути.       Прибавив шагу, он двинулся вперёд, прислушиваясь и стараясь двигаться осторожнее, хотя пару раз оступался и едва ли не заваливался то на бок, то назад, что было крайне нежелательно — упади он сейчас, то слишком велик был шанс уронить лампу и остаться в кромешной темноте. А уж чего шериф боялся больше всего, так это остаться без света.       Звук становился громче и сквозь толщу пыльного застоявшегося воздуха до уха Акааши донеслось какое-то невнятное бормотание, грохот камней и шуршащие шаги по усыпанному мелкими камешками земляному полу. Когда свет от лампы вычертил далеко идущие вперёд контуры шахты, на вид заброшенной и вообще не используемой, Акааши увидел силуэт человека, обрадовавшись ему куда как больше, чем следовало бы. Его бдительность снизилась настолько, что он без раздумья рванул вперёд, даже не подумав о том, кто это вообще может быть.       Фигура впереди быстро приближалась, становилась чётче, и Акааши увидел, что человек сидел сгорбившись, копаясь в груде камней, сваленных у стены. Судя по комплекции, это был мужчина, какой-то незнакомец, может, даже кто-то из местных. Шерифу было настолько всё равно после нескольких часов — как ему показалось, — блужданий кто это мог быть, что он прибавил шагу, через миг застывая в нескольких метрах перед тёмной фигурой.       — Ох!.. — Акааши выдохнул с облегчением, немного даже запыхавшись. Он склонился, уперев ладони в колени и совсем не глядел на согнувшуюся фигуру впереди. Незнакомец испуганно дёрнулся, наконец поняв, что он в коридоре шахты уже не один. — Как я рад, что нашёл вас! Представляете, я кажется слегка…       Шериф подошёл ещё ближе, наконец осознав, что он делает не так. Перепугавшись за собственную бестолковую голову, он напрочь забыл об осторожности и не заметил, что этот человек был вооружён.       Кейджи медленно попятился назад, на всякий случай кладя ладонь на рукоять револьвера — он как знал, что пригодится оружие!.. Незнакомец медленно поднялся на ноги, какое-то время не решался показать своего лица, но через мгновение повернулся и вышел из тени, ошарашенно пялясь на Акааши ставшими круглыми, почти как у Бокуто, яркими глазами с зеленцой.       — Вот так встреча!.. — глупо хохотнул Куроо Тетсуро, в момент расплываясь в широченной и бесстыжей улыбке. Он вышел вперёд, попадая в радиус кружка света от тусклой лампы шерифа. Акааши пригляделся и увидел, что тот был явно озадачен произошедшим, несмотря на то, что Куро изо всех сил пытался сделать вид, что ничуть не удивился. Он был рад его видеть, судя по плутоватой улыбочке, однако оружия не опустил, так и продолжая держать Кейджи на мушке. — Привет, шериф, как делишки?..       Акааши от удивления даже распахнул рот, неверяще уставившись на Куроо, недоумённо почёсывающего свою и без того лохматую макушку. Встреча действительно была из разряда невозможных. Это всё больше походило на какую-то небылицу, на дурной сон, просто потому что таких совпадений в реальной жизни не бывает. Наконец взяв себя в руки, Акааши стиснул покрепче рукоять своего револьвера, в один момент выхватывая его и устремляя дуло оружия прямиком в голову Куроо. На этот обмен «любезностями» он плотоядно облизнулся.       — «Делишки»? Да ты, должно быть, шутишь, чёрт возьми! — выругался шериф, делая быстрый шаг вперёд.       Улыбка с лица Куроо от такого недружественно приветствия быстро сползла, и мужчина хмуро уставился на оружие в чужих руках, послушно подняв одну руку в знак того, что он сдаётся. Другой, правой, он так и не подумал опускать.       — Ты бы убрал револьвер, Кейджи, — мягко, но с ощутимой сталью в голосе, предложил Тетсуро. — Эта штука и стрельнуть может. И что тогда ты будешь делать?       Акааши с силой втянул застоявшийся пыльный воздух носом и сделал вид, что провокация его нисколько не задела. Он пытался лихорадочно выстроить хоть какой-нибудь маломальский план для собственных действий, но в голове была практически звенящая тишина, перебивало которую лишь учащённое сердцебиение. Мгновение назад он был так рад встретить человека в этих глухих тоннелях, но почему этим человеком был именно тот, кого видеть он хотел меньше всего? Того, кто вызывал в нём такой опьяняющий водоворот эмоций, что трудно было устоять на ногах? Чёртов Куроо Тетсуро и его умение вечно вылезать из-за каждого потайного угла!..       — Как ты оказался здесь? — проигнорировав чужой вопрос, резко спросил шериф.       Куро пожал плечами.       — Я гуляю, разве не видно? — нахально осклабился он. — А ты какими судьбами? Тоже, надо полагать, «гуляешь»?       — Я здесь, вообще-то, по работе, — буркнул Акааши. У него медленно начали затекать руки: если с револьвером он мог управиться и был в состоянии долго держать конечность вытянутой, то с шахтёрской лампой, которая, кажется, весила целую тонну, такой фокус не пройдёт. — На шахте произошёл обвал.       Куроо помрачнел, пристально вгляделся в лицо шерифа и медленно опустил своё оружие. Револьвер он убрал в кобуру и миролюбиво поднял сразу обе руки, сдаваясь на волю служителя закона. Акааши не смог удержаться от того, чтобы не ознаменовать свою победу торжествующей короткой улыбкой. Впрочем, повторять за Куро он не спешил.       — Да, я слышал про парней Кая, жалко их. Но такова жизнь, ничего с этим не поделать: мы пытаемся идти против природы, грабить её и забирать всё нажитое ей за многие-многие сотни и тысячи лет, но и она нам, бывает, мстит за это, — тихо и как-то слишком уж абстрактно, отозвался Куроо. Он вновь пристально вгляделся в лицо шерифа и кивнул на его руки. — Убери его, Кейджи. У тебя руки уже дрожат. Ничего я тебе не сделаю, по крайней мере не в шахтах. Стреляться здесь — это равносильно самоличному сбиванию подпорки, которая удерживает груду камней. Здесь умирать я не хочу.       Шериф какое-то время колебался, но всё же убрал револьвер и наконец перевёл дух. У него подкашивались ноги от бессилия и усталости, а от нервов скрежетал пустой желудок. Соглашаться не хотелось, но Куроо был прав, к тому же он был единственным на чью помощь шериф, заплутавший окончательно, теперь мог рассчитывать. Акааши вновь взглянул на собеседника и от него не укрылась довольная полуулыбка Куро, который расслабленно уселся прямо на пол, там же, где и стоял, и во все глаза уставился на своего гостя, будто бы ждал от него чего-то. Кейджи поставил на пол свой фонарь, тускнеющий с каждой минутой всё сильнее, и внимательно оглядел Куроо и его стоянку.       Позади него и правда была какая-то груда камней, тюки, кирка и небольшая масляная лампа, света от которой было ещё меньше, чем от потухающей лампы шерифа. Сам Куро был потрепаннее обычного: лохматый и грязный, с саднёнными ладонями и мозолями, раскровившимися от грубой работы. Впрочем, настроение у него было не таким уж и плохим, судя по довольной физиономии.       Акааши недолго думая последовал чужому примеру и тоже уселся на землю, чувствуя, как гудят его ноги, а тело благодарно стонет, понемногу расслабляясь. Шериф какое-то время смотрел в глаза Куроо и всё-таки решил попросить свой вопрос, решив, что смысла ругаться или устраивать акт ареста и правда нет. По крайней мере, «не сегодня».       — Так всё-таки: что ты здесь делал? На самом деле, — предупредил он на всякий случай, заметив, как раскрылся было болтливый рот этого чудовища, который готов был выдать очередную шуточку. — Это место… Кажется, что здесь вообще никого не бывает. Далеко от основных тоннелей?       — Далеко, — согласился Тетсуро и коварно оскалился. Судя по всему, и ему было интересно знать, что здесь забыл шериф. Точнее говоря, что он делал в шахтах было понятно, но как забрался именно сюда и что теперь будет делать, когда нарвался на него — это интересовало Куроо на самом деле. — Я скажу, что делал, но только если ты скажешь, что делал ты в таком месте.       Акааши нахмурился и опустил голову. По правде сказать, ему было стыдно распространяться о собственной глупости, а в особенности Куроо, который его однажды в ней уже уличал. К тому же, было кое-что ещё, что не давало покоя шерифу, но пока он решил отодвинуть эти мысли куда подальше и разобраться с делами поважнее.       — Не собираюсь я ничего тебе… — запально начал он, но замолчал на полуслове, услышав оскорблённое фырканье.       — Вот как? Ты нагло вторгся в моё личное пространство, задаёшь свои вопросы и делаешь это без капли уважения, — гордо задрал нос Куроо, хитро щурясь, — так ещё и револьвером мне в лицо тычешь? Думаешь, я захочу отвечать на твои вопросы после такого? Нет уж, тут такое не пройдёт, шериф. Хочешь сотрудничества? Так изволь и сам идти навстречу.       Акааши угрюмо молчал. Внутренне он успел обругать этого лохматого проходимца всеми словами, что знал, но, тем не менее, он прекрасно понимал, что сознаться ему придётся. Как и признать поражение, которое он потерпел в борьбе с собственным топографическим кретинизмом и мгновением слабости. Он помнил всё то, что говорил ему Укай, о чём предупреждали другие и пусть и не говорил, но имел ввиду Иваизуми, явно намекая на то, что лучше не якшаться с опасными типами, но Куроо знал, где есть выход и был его единственным шансом на то, чтобы наконец увидеть солнечный свет после продолжительных блужданий в полумраке.       — Я потерялся… — наконец пробубнил шериф, надувшись. Он чувствовал, что пунцовеет от стыда, а щёки и шея начинают гореть, будто бы не было вовсе этой подземной прохлады шахт.       Глаза собеседника заинтересованно заблестели, а губы растянулись в поистине иезуитской ухмылочке — разумеется, он знал всё с самого начала. Акааши тяжело вздохнул и возвёл глаза в сводчатому каменному потолку. Ну вот за что ему всё это, за какие-такие провинности?..       — Что? — Куроо склонился, прикладывая ладонь к уху. — Говори громче, тебя же не слышно совсем…       Акааши выразительно уставился на Тетсуро, который, не скрывая собственного превосходства, наслаждался моментом.       — Издеваешься?       — Да, — широко осклабился Куроо, даже и не думая юлить. Наконец он коротко рассмеялся, поднялся на ноги, возвратившись к груде камней, в которой копался до этого. Повозившись немного, он что-то быстро скидал в свои тюки, затянул их и взвалил на спину пару рюкзаков из мешковины, жалобно крякнув под немаленьким весом. Он обернулся к шерифу, поманив его за собой. — Ладно, потеряшка, пошли, я тебя выведу к людям. Здесь можно бродить очень долго, если не знаешь местности или не имеешь карты под рукой. Помереть не помрёшь, конечно, — тут в стенах тайные шахтёрские заначки, выпивка, консервы на всякий случай, — но побродить можно прилично. Откуда ты вошёл?       — Что?       — Ну из какой части шахт? — пояснил Куроо, медленно шагая прямо по коридору. Лампу Акааши он забрал себе и теперь являлся для шерифа маячком света, ловко пробирающимся сквозь наваленные груды запыленной породы-отработки. — От главного входа, где их поселение?       — Да, — наконец кивнул шериф, пытаясь преодолеть гору острых камней, в которой до этого ковырялся его проводник. Куроо остановился и обернулся, чтобы посветить ему. Наблюдая за Акааши, ставшим слегка неуклюжим из-за ватных ног, он не мог не расплываться в нахальных, но очаровательных улыбочках, и изо-всех сил сдерживал себя, чтобы не взять его за руку. Пожалуй, сейчас это было тем, что снова заставит шерифа достать своё оружие.       — Хорошо, тогда я выведу тебя к северному выходу. Им редко кто пользуется и тебе придётся немного прогуляться мимо скальника. Полюбуешься видами…       — Почему не к тому месту, где я вошёл? — спросил шериф, радуясь тому, что каменные завалы они миновали и теперь шли по более-менее ровной поверхности. — Там в коридорах остался Кай Нобуюки, он ждал меня.       Куроо притормозил, поправил лямки своих мешков на плечах, зашипев от боли, когда одни из них скользнула вниз, видимо, задев недавнюю и ещё незажившую рану, полученную от Терушимы.       — Во-первых, пришлось бы возвращаться и делать большой круг, — пояснил он, продолжив идти вперёд. — Во-вторых, если Кай тебя не дождался в течение часа, то он обязательно вернётся наружу и соберёт целую команду для твоих поисков. Это займёт у них какое-то время, за которое мы успеем выбраться из шахты. К тому же… мне не желательно показываться на глаза другим людям.       — А мне, получается, можно?       Акааши остановился. Куроо обернулся к нему и подошёл почти вплотную, застыв только тогда, когда палец шерифа ткнулся ему в грудь, будто бы последний рубеж между ними. Его этот жест и слегка встревоженный взгляд шерифа немного повеселили. Он догадывался, что творилось в голове Акааши, но действовать, как и давать ответы на все его незаданные вслух вопросы, не спешил. Тетсуро улыбнулся и приблизил лицо, опуская лампу ниже, чтобы только тени и смутные очертание витали возле них с шерифом.       — Ты просто совершенно особенный, разве ты ещё этого не понял? — Акааши звучно сглотнул слюну; Куроо в очередной раз позволил себе тихо и приятно для слуха рассмеяться. — Не дрейфь, шериф. Ну что я тебе сделаю? Особенно если помнить, что одно моё неверное движение и твой ствол упрётся в меня в ту же секунду…       Кейджи закусил щёку изнутри и порадовался тому, что маячок света не возле его лица, наверняка сейчас стыдливо розового. Он не стал ничего говорить, только отошёл на шаг назад, всем своим видом давая знать, что следовало бы продолжить путь. Куроо был того же мнения.       Они снова двинулись вперёд и больше пока не разговаривали. Молчание не было неловким, но Акааши хотелось его занять чем-нибудь, хотя бы своими вопросами о том, что всё-таки случилось с карьерой помощника шерифа, как он вообще докатился до всего этого, и какого чёрта увивается за ним. Пожалуй, это был первый раз, когда ему действительно не хотелось прибить Куроо, и сложно было понять то ли это желание притупилось под гнётом благодарности за оказываемую помощь, то ли оно вовсе сошло на нет после их последней встречи. Акааши снова почувствовал, как сердце в груди набирает ход, а картинки в голове приобретают объём и цвет, любезно всплывая перед глазами в воспоминаниях о минувшей встрече. Шериф помотал головой и легонько шлёпнул себя по щеке, пытаясь прогнать эти видения. Но как бы он ни старался, чёрт побери, ему действительно было интересно знать, что всё это значит! Эта дурацкая ухмылка и желание подобраться как можно ближе, прильнуть и дотронутся, эти разговоры и постоянная помощь, страхующая его со всех сторон — он должен держаться от него подальше, если не хочет закончить свои дни за решёткой или на виселице, но Куроо, словно по мановению пальца, каждый раз возникает в пределах видимости Акааши. Он его поймает. Рано или поздно, так или иначе, но поймает на крючок, вытянет и заставит трепыхаться в его руках. И, Кейджи не сомневался, от этого он получит не меньше удовольствия, чем от того, что они с Куро играют в какие-то поддавки, постоянно встречаясь, постоянно лишаясь здравого смысла и рассудка в присутствии друг друга. Он его поймает, обязательно поймает. Но только тогда, когда будет так близко к нему, что он сам застегнёт холодные браслеты на собственных запястьях.       Размышляя над пугающими самого себя вещами и какое-то время молча топая следом, имея ни с чем несравнимое удовольствие созерцать затылок Куроо, Акааши понял, что стало, наконец, как-то посвежее. Вероятно, они приближались к выходу, и это означало лишь то, что времени оставалось всё меньше, а простые вопросы так никуда и не делись.       Наконец он не выдержал и спросил:       — Так всё-таки, чем ты тут занимался?       Куроо остановился, обернулся к шерифу, внимательно на него взглянув:       — А? Ты что, никогда не сдаёшься? Похоже, что так. Ладно, расскажу. Но… надеюсь ты никому не расскажешь о том, что я тут делал, а? — Акааши выразительно посмотрел на Куроо, и тот весело усмехнулся, борясь с желанием потянуться вперёд, сбить шляпу и растормошить волосы шерифа. — Ну да, у кого я это прошу, спрашивается. Ладно, гляди. Я искал это.       Он скинул с плеча оба мешка, грузно рухнувших на пол с каким-то странным звуком. Куроо быстро расшнуровал свою ношу и показал Акааши то, что всё это время тащил за спиной. Мешок был набит блестящими жёлтыми сверкающими самородками. Большие, маленькие, совершенно неправильной и неопределённой формы, с грязью и серыми вкраплениями железной руды — самородков было полно, и при свете лампы они маняще блестели, всем своим видом указывая на происхождение.       Акааши опустился на корточки и восторженно уставился на сокровищницу, потянувшись вперёд, чтобы коснуться блестящего и драгоценного металла.       — Это золото? — он поднял глаза на Куроо, и тот отметил, что в глубокой синеве засели огоньки ничуть не хуже, чем играли на неровной поверхности самородков. И ни без удовольствия и облегчения, Куроо понял, что это не вспыхнувшая алчность или что-то в этом роде, а совершенно простой интерес, присущий любому мальчишке, нашедшему интересную стоящую штуковину.       Тетсуро рассеянно растормошил собственные волосы и мягко улыбнулся, любуясь лицом напротив:       — Сразу видно, что ты не часто лазаешь по таким пещеркам. Нет, это пирит — «золото дураков», если это название тебе больше нравится, — взгляд шерифа переменился, став серьёзнее. Внезапно ситуация стала принимать совершенно иной оборот. Куроо качнул головой и продолжил: — Он ничего не стоит, разве что пару синяков и сотню мозолей, которые я заполучил пока лазил тут…       — И зачем он тебе? — со всей строгостью спросил Акааши, уже догадываясь об истинной цели.       — Как это «зачем»? — развёл руками Тетсуро. — Чтобы выменять его на что-нибудь полезное.       — Это запрещено, ты в курсе? — едва ли не зашипев, предупредил Акааши.       — Да, я в курсе, — просто пожал плечами Куроо. Он выглядел совершенно спокойным и уверенным в том, что сделал, и это раздражало Акааши только больше. — И что мне за это будет? Арестуете, шериф?       — Может, и арестую, — огрызнулся Кейджи, оглядывая нахального пройдоху с ног до головы. Выглядел он таким довольным, что страшно делалось от одной мысли, что он ещё может выкинуть.       Куроо лукаво улыбнулся и склонил голову.       — И тогда ты не сможешь выбраться отсюда, гарантирую тебе это: мы близко к выходу, наверняка ты почуял это, но стоит свернуть не на том перекрёстке, и ты будешь бродить здесь до следующей недели. Ну что, попробуешь? — он вытянул вперёд руки, подставляя запястья. Акааши сощурился и мотнул головой, борясь с желанием задрать подбородок и отвернуться, тем самым признавая своё поражение.       Куро издевательски оскалился и присел к своему мешку, взявшись его закрывать. Шериф наблюдал за ним внимательно, и всё-таки рискнул спросить:       — Ты действительно собираешься выменять этот хлам на что-то?       Куроо пожал плечами и снова поднял свой груз, едва ли не пошатнувшись под весом.       — Кто знает. Они нужны мне для одного исследования.       — Не расскажешь? — как бы между прочим поинтересовался Кейджи.       — Нет, не расскажу. Это моё дело, — с всё той же невозмутимостью откликнулся Тетсуро, двинувшись вперёд. Его маленькая лампа давно погасла, а та, которую Акааши взял из выемки в стене, светила еле-еле, начав неистово чадить, масла в ней осталось всего на несколько минут. — Держись поближе ко мне, света мало, а идти нам ещё прилично. Не хотелось бы пробираться в кромешной темноте… Кто знает, что тогда может случиться?       Куроо лукаво подмигнул шерифу и поспешил вперёд. Кейджи не отставал. Они снова шли молча, хотя Акааши так и подмывало прижать этого проходимца к стене и вызнать у него всё про этот пирит. Любой, кто хоть раз видел настоящее золото, хотя бы в виде монеты, отличит эту ерундовину от настоящего драгоценного металла. Вряд ли Куроо сможет притащить такой самородок в банк Тсукишимы и потребовать у него за это «бумажных» денег. Банкир лично пнёт его под зад и выставит из своего заведения, да и Тетсуро не дурак, чтобы заниматься подобным. Наверняка здесь было что-то другое, только вот что, Акааши пока разобраться не мог. В его голову пришла одна мысль, от которой ему становилось дурно.       — Может, ты не хочешь рассказывать мне о своих делах, потому что тебе запрещает это делать твой юный любовник? Может, у вас с ним общие дела? И мне стоит взять под арест не только тебя, но и его тоже?       Провокации — это метод скорее Куроо, и когда он сам наступил на собственные грабли, любезно подложенные шерифом ему под ноги, Тетсуро даже не удержался от восхищённого взгляда, которым одарил застывшего возле стены шерифа. Разумеется, он понял о ком говорит Акааши, как и то, что он в курсе его прошлого с Кеем.       — Шериф, — мягко, на распев, мурлыкнул Куроо, раскатисто играя с буквой «р», завибрировавшей на его языке. Он скинул с плеча мешки и поставил на пол лампу. Акааши понял, что его провокация сработала, только не совсем так, как он того хотел. — Вас ли я слышу? Что за вопросы?       — А что? — невинно пожав плечами, предположил Акааши, стараясь выпрямиться и расправить плечи, чтобы встретиться с Куроо, медленно загоняющим его в угол, в полный рост, чуть уступающий собеседнику. — Я просто высказал своё мнение. Тсукишима рассказывал мне о вас. О вашем романе.       Глаза Куро заискрились в темноте каким-то звериным огоньком, в котором читалось удовольствие и нетерпение перед грядущим прыжком.       — Маленький засранец, — бархатно прокомментировал новость Куроо, цокнув языком. — Гляди-ка, всем растрепал, что имел удовольствие греть своё тощее тельце в моей постели. Но неужели, Кейджи, ты ревнуешь?       Он подошёл к Акааши вплотную, бесцеремонно укладывая одну руку на его поясницу, а другую на плечо, пальцами коснувшись нежной кожи шеи, на которой ещё оставались следы от иголок кактуса.       Акааши задеревенел и кажется даже прекратил дышать. В его нос назойливо забирался запах Куроо, в одночасье напомнивший о том совместном ночлеге в оазисе, о ночи перед первой его воскресной службой в этом городе, когда он сам потянулся и впился в чужие губы. Акааши лгал сам себе о том, что то была провокация, попытка заткнуть это чудовище, но на самом деле всё было иначе. Так и теперь: губы горели от опасной близости Куроо, от которого шёл страшный жар, окруживший их в прохладных коридорах шахты.       Кейджи невозмутимо вздёрнул подбородок, искоса глянув на Куроо, зажавшего его к стене.       — С чего бы? — сдержанно отозвался он, пытаясь сохранять самообладание. Он постарался держать себя в руках, когда Куроо, испытывающе пялясь на него, прижался сильнее, позволив своей руке скользнуть с поясницы ниже. — Я бы попросил тебя убрать свои лапы с моего зада.       Тетсуро лающе рассмеялся, уткнувшись лбом в плечо Кейджи, но только на секунду, чтобы отсмеяться, а потом снова поднять голову и с интересом вглядеться в его лицо, выражающее столько всего сразу: смущение, стыд, интерес и скрытое где-то глубоко-глубоко, желание продолжить начатое — в этом Куроо не сомневался. В таких вещах он никогда не ошибался.       — Ну-ну, Кейджи, не будь так строг, — улыбнулся он, состроив милую рожицу. — И кстати знаешь, ты меня с каждой нашей встречей удивляешь всё сильнее: я думал, что ты отстрелишь мне яйца тогда, когда я притащил твои шмотки, но к счастью револьвер был не заряжен, зато у тебя был нож. Порез вот недавно только зажил. Во вторую нашу встречу ты вообще был не при оружии, но я готов спорить, что рука твоя даже бы и не дрогнула. И третья тоже… Какая сейчас по счёту, я сбился? Хотя это и не важно. У тебя есть твой славный «миротворец», тебе ведь ничего не стоит выхватить его и уткнуть мне в пах, грудь, живот — да хоть в голову, как ты сделал это при встрече, но прямо сейчас ты этого не делаешь. Почему?       Кейджи с силой втянул носов воздух и медленно ответил:       — Потому что, если я тебя сейчас пристрелю, то не выйду отсюда.       Куроо оскалился, наклонился ближе, губами касаясь уха Акааши.       — Ответ неверный, шериф, — шепнул он, нежно прикусывая мочку. — Всё просто потому, что я тебе нравлюсь. Даже не смей отрицать этого.       Акааши свистяще выдохнул, стараясь унять дрожь по всему телу, и склонил голову, посильнее сжимая кулаки.       До выхода они шли молча. Лампа успела погаснуть и какое-то время пришлось пробираться в темноте, со временем всё редеющей. Акааши шёл впереди, практически не чувствуя боли в осаднённых костяшках, кожу с которых умудрился стесать о наглую морду Куроо. Дышалось ему на удивление легко и приятно, и брезжащий впереди свет радовал с каждым шагом всё сильнее. Тетсуро плёлся сзади, недовольно фыркая время от времени и охая, когда касался вспухшей скулы, на которую пришёлся точный и сильный удар шерифа, отчего-то вдруг ставшего несогласным с тем, чтобы его уши кто-то мусолил, пусть даже это и вызывало у него самого немало приятных ощущений.       Когда впереди замаячил кусочек голубого неба, Акааши прибавил шага и едва ли не бегом покинул шахту, замедляя шаг только тогда, когда отошёл на приличное расстояние. Он покачнулся, удерживаясь на ногах, вдруг ослабевших, но всё же устоял, продолжая жадно вдыхать сухой, но всё-таки свежий воздух зажаренной солнцем прерии.       — Эй, шериф.       Акааши обернулся, запоздало вспомнив о том, что вообще-то был не один. Ему пришлось сощурить глаза и приставить ладонь козырьком к глазам, чтобы как следует вглядеться в фигуру Куроо, всё ещё стоявшего в тени шахты.       — Ты не идёшь? — спросил он первое, что пришло ему в голову.       — С чего бы мне с вами, законниками, водиться? — нахально улыбнулся Тетсуро, отходя в темноту ещё на шаг, словно бы он беспокоился, что шериф может рвануть и попытаться его скрутить. — Я только хотел сказать, чтобы ты был осторожен. Этот город не такой, каким кажется. Будь начеку, Кейджи.       Куроо резко сделал мах рукой и Акааши успел сообразить, что он что-то ему кинул. Предмет ярко блеснул на солнце, маленькой молнией просвистев у него над головой, ослепляя, когда Акааши поднял голову, чтобы проследить за траекторией полёта. Предмет упал за его спиной, взвив облачко пыли.       Это был пирит, небольшой неровный самородок, ярко блестящий на солнце получше любого золота, но стоящий всего лишь пары синяков Куроо Тетсуро.       Акааши улыбнулся чему-то, взглянул на вход шахты, где, конечно же, уже было пусто. Он стиснул камень покрепче и двинулся налево, туда, куда ему сказал идти Куро, туда, где оставался Натто, трупы несчастных шахтёров и наверняка ищущие его Тендо с Ушиджимой, от которых он точно получит на орехи за внезапную самоволку, которая вполне могла обеспечить ему третье место в повозке гробовщика и плотника. ***       Как Кейджи и думал, за внеплановую продолжительную прогулку по шахте, ему перепало. По началу он даже пытался отстаивать свои права и аргументировать собственный поступок словами «Я же шериф, мне можно», но быстро смекнул, что с разгневанным Тендо Сатори шутки шутить себе дороже. Гробовщик распалялся на его счёт не долго, но выражения выбирал такие ёмкие и точные, что хватило и пары слов, чтобы почувствовать себя «полной задницей» и всю дорогу до дома пристыженно молчать. Впрочем, отошёл Тендо так же быстро, как и завёлся, и Акааши стоило только пообещать ему, что подобного больше не повторится, после чего его с лёгкой руки отправили домой приводить себя в порядок.       Шериф был так обескуражен произошедшим, что даже не успел удивиться тому, что с ним поступают и обращаются как с ребёнком. Опомнился он только тогда, когда возмущаться было уже поздно, так что ему и правда не оставалось другого выхода, кроме как смириться и больше не допускать подобных происшествий в рабочее время.       Остаток дня прошёл тихо и мирно, закончившись разве что визитом Бокуто, который забежал буквально на минуту, чтобы быстро осведомиться о том, где это Акааши пропадал всё это время, и заодно напомнить о себе и данном обещании заглянуть на огонёк в среду, то есть, уже завтра.       — Конечно, я приду, — пообещал Кейджи, слабо улыбаясь владельцу салуна. Бокуто восторженно засверкал на него глазами и стремительно убрался восвояси, напоследок пообещав, что Акааши «не пожалеет». Кого или что — шериф выяснять не захотел и только откинулся в кресле, задремав после всех пережитых за день приключений.       Ему снилось что-то смутное, расплывчатое. Зелёные огоньки кошачьих глаз в темноте шахты, блеск золота и далёкий крик козодоя, устроившего себе гнездо на верхушке кактуса, к которому опять кто-то был безжалостно привязан. Акааши подошёл ближе, чтобы посмотреть кто там, но так и не смог рассмотреть лиц бедолаг, зато увидел на земле, лежащие в луже крови девять откушенных языков, ещё шевелящихся и пытающихся что-то донести до шерифа.       Он проснулся резко, вскочив из кресла и больно ушибившись об угол стола. Кейджи болезненно зашипел и плюхнулся обратно, устало потерев лицо ладонями. За окном было темно и тихо, в кусте сухого тысячелистника под его окном одиноко пел сверчок, убаюкивая и завлекая обратно во сны. Акааши пришлось себя пересилить, чтобы подняться на ноги и всё-таки отправиться домой, в кровать, но прежде, чем он покинул офис, он направился в сторону клеток-камер, остановившись у одной из них. Заглянув вовнутрь ни без внутреннего содрогания, шериф расслабленно вздохнул, когда не нашёл ни одного откушенного языка в радиусе пяти метров, и это стало последним, что он сделал в офисе за сегодня.       Дома его хватило только на то, чтобы разобраться с амуницией коня, насыпать ему овса, налить в плошку воды и дать сена, а самому добраться до спальни, попутно стягивая с себя одежду, оставляя её где попало. Акааши рухнул на кровать и завернулся в простыни, на этот раз засыпая без сновидений и до самого утра.       Пробуждение выдалось резким, словно бы кто-то подхватил Кейджи невидимым крюком под рёбра и вытянул из объятий небытия, заставив функционировать, думать и сумбурно дёргаться спросонья, запутавшись в простыни. Сквозь щёлку в шторах просачивался дневной свет, до безобразия яркий такой, что можно было предположить будто бы уже давно полдень. Акааши сонно потянулся и прислушался к тишине в доме и на улице. Если бы он напряг слух, то наверняка бы услышал топот копыт проскальзывающего тихой тенью дилижанса с извозчиком Матсукавой или Ханамаки на облучке — Акааши так и не научился разбираться кто из них кто, не имея личного знакомства; услышал бы звон молота и мелодию салуна, которую лениво заводил и внезапно прерывал Кенма, готовясь к сегодняшнему вечеру. Всё это Акааши мог бы услышать, если бы полежал ещё немного, но вдруг послышалось беспокойное ржание Натто, испуганное и недовольное. Шериф рывком содрал себя с кровати и заставил подойти к окну, мазохистским движением раскрывая занавески. Солнце больно ударило по глазам, словно бы дав под дых, заставляя Кейджи поморщиться и слегка согнуться. Это было неприятно, но зато действенно — он моментально избавился от остатков сна и увидел, что так сильно возмутило жеребца.       — Проголодался? — Натто громко заржал и забил копытом, несколько раз качнув головой. Акааши виновато улыбнулся лошади и поплёлся за смесью овса и ячменя, которые заготовил для коня заранее. Из деревянного ящика он вытащил несколько морковок, решив немного постоять на улице и побыть с лошадью.       И снова наступила приятная тишина. Её нарушало только уютное шуршание зерна, хруст моркови и приятное уху фырканье лошади. Где-то над головами кружили далёкие птицы, нет-нет да кидающиеся на землю камнем и взлетающие с пустыми когтистыми лапами. Это были орланы, громко кричащие и празднующие грядущий пир. Акааши смотрел на прерию и любовался её пустынным величием. Солнце, вопреки его внутренним часам, на самом деле было ещё не так высоко, до полудня оставалось часа два или и того больше, так что окружающий мир пока что не успело выжечь горячими лучами, а марево ещё не поднялось. Дышалось свободно, впервые за долгое время, и Акааши не мог сказать, что ему это не нравится. Прошло не больше десятка дней, а он не чувствовал себя здесь чужим. Смешно сказать, но ему казалось, что произошедшее за это время, успело даже перевесить всю его скучную жизнь помощника шерифа, и всё случившееся было ему куда как ценнее любых вечеров воспоминаний под крылом у Некоматы. Он скучал по старику, думал о нём, думал о том, как когда-нибудь выманит его в этот город и устроит двум старым шерифам встречу, даст им сполна насладиться несколькими днями, а потом будет ещё долго слушать их истории и смотреть на довольные, — он не сомневался даже, — улыбки стариков. Но это всё, больше ничего — возвращаться на прежнее место ему не хотелось. Может, это было просто влиянием момента, но Акааши казалось, что всё хорошо.       Натто громко фыркнул, копытом случайно опрокинув ведро с водой. Он успел выпить больше половины, так что разведение мокроты в загоне не было чем-то страшным. Акааши пролез через широко посаженные жерди и ухватился за висящую щётку, осторожно начав чистить коня. От него пахло животным мускусом и овсом, веяло теплом и каким-то необъяснимым уютом. Кейджи с удовольствием водил щёткой по шерсти животного, любуясь золотистыми переливами на добротной спине и крупе. Конь прекратил жевать, и повернул голову к шерифу, потянувшись мордой к его голове. Бархатным носом он ткнулся в его щёку, поднял голову, ласково пощипав его стоящие торчком после сна волосы. Кейджи рассмеялся, дотянулся до морды коня, бережно его погладил. На сердце было легко, а этот нежный жест вполне можно было распознать как окончательное и бесповоротное доверие, выстроившееся между ним и Натто.       Утро началось замечательно. ***       Вечером, после того как солнце стало клониться к закату, Акааши запер офис шерифа и, поправив одежду, направился в сторону салуна. Брать лошадь он не стал, решив, что так будет проще, к тому же идти не так далеко.       Чем ближе шериф подходил к питейному заведению, тем шумнее становилось. Акааши слышал, как смеются люди, как звенят стаканы, и кто-то лихо отплясывает прямо на террасе, стуча каблуками и звеня шпорами. Даже несмотря на то, что всех в городе потрясли события в шахте, произошедшие день назад, сегодняшнюю развлекательную программу не отменили. В подобных местах привыкли жить так, что смерть ни для кого не в новинку, привыкли не то чтобы не замечать её, но не придавать огромного значения. Каждый день любого из людей в этом городе мог стать последним, и тратить его на хлопотные переживания о чужой оборвавшейся жизни, когда своя до страшного коротка — глупая затея.       Толкнув пендельтюр, шериф вошёл в салун, приковывая к себе почти все взгляды. Вежливо кивнув присутствующим, Акааши принялся проталкиваться сквозь людское море, двигаясь к барной стойке, за которой крутился в облаке алкогольных паров весёлый Бокуто Котаро, щедро плюхающий всем желающим за символическую плату немного ячменного виски. Нужно было заметить, что когда к стойке подобрался шериф, желающих сразу же поубавилось: местные похватали свои стаканы, закуску в вазочках из мутного стекла и отбыли, рассаживаясь за столики и подпирая стены салуна. Бокуто вопросительно повертел головой, не понимая в чём дело, а потом заметил Кейджи, скромно устроившегося у самого края стойки.       — Акааши! Как же я рад, что вы пришли, — он подскочил к нему и перегнулся через стойку, схватив шерифа за плечи и дружески его встряхнув. Горожане, наблюдавшие за этой картиной, ошалело пялились на Бокуто, словно бы говоря ему, что он рехнулся, хотя от кого как ни от Котаро можно было ждать подобной выходки. — А я смотрю вы при полном параде, подготовились, да?       Котаро с интересом оглядел чистую голубую рубашку Акааши, надетый поверх светло-коричневый тканевый жилет и прицепленную к груди звезду шерифа, сверкающую крошечной вмятинкой, аккурат над змеевидной первой буквой. Кейджи снял с головы шляпу с чёрной лентой, пристраивая её на краю стойки так, чтобы она никому не мешалась. Он уложил руки на столешнице, наклоняясь вперёд и расправляя плечи, который всё никак не привыкнут к таким энергичным приветствиям.       — Добрый вечер, Бокуто. Да, я решил, что раз вы лично позвали меня, то стоит выглядеть подобающе, — тепло улыбнулся шериф, втягивая носом едкий запах виски, кружащий повсюду. Из-за него он почти не чувствовал запаха табака и дыма, который активно клубился у потолка заведения — курильщиков в салуне было хоть отбавляй. — У вас тут очень людно. Наверное, весь город собрался?       Бокуто польщённо зарделся и задрал нос, укладывая внушительные руки на груди. Он и сам был, что называется, «при параде»: вычурный шейный платок с кокетливым узелком, белая просторная рубашка с закатанными выше локтя рукавами, выгодно подчёркивающая его смуглую кожу и красивые, бесспорно, руки, полосатый чёрный жилет и чёрные же брюки будто бы только от портнихи. Разве что шевелюра Котаро пребывала в привычном беспорядке, но это только придавало владельцу салуна ещё большего шарма и очарования.       — Да-а-а, народа много пришло, — похвалился Котаро, — хотя, конечно, не все в городе, нет. Но оно и к лучшему, будь здесь все, то вообще было бы не протолкнуться, а наше шоу такое не потерпит, но это вы и сами увидите. Скажите лучше, что вам налить?       Акааши пожал плечами и оглядел стеллаж с бутылками, выставленными в зеркальных полках. Бутылок было много, внизу самые простые, с джином и мутным ромом, на самых верхней полке гордо высились три бутылки с виски, полные и, кажется, жутко дорогие.       — Положусь на ваш вкус, — улыбнулся шериф. — Кстати, я так и не имел возможности отблагодарить вас за тот подарок, который вы отправили мне с Кенмой. Он был достаточно…       Акааши прикусил язык, припомнив, что последовало после того, как они с Яку уничтожили подарочный виски. Он подумал о Куроо и вспомнил о поцелуе, слегка смутившись.       — Хороший, да? — по-своему интерпретировал молчание гостя Бокуто, лихо подмигнув ему. — Налью вам тогда что-то похожее. Кстати, а что там с вашими заключёнными? Их ведь забрали, да?       Бокуто достал из-под стойки чистый стакан, придвинул его к себе и потянулся к почти самой высокой полке, беря крайнюю бутылку с янтарным напитком. Немного подумав, Котаро достал и второй стакан, для себя, налив сперва Акааши, потом себе.       — Да, их забрали, в воскресенье. Пока никаких новостей сверху не поступало, но я думаю, что всё будет в порядке.       Акааши с благодарностью качнул головой, принимая из рук Бокуто свою долю алкоголя. Котаро какое-то время задумчиво молчал, крутя на столе свой стакан, потом пожал плечами, удовлетворённый таким ответом.       — Что ж, одной проблемой меньше, — широко и добродушно улыбнулся он. — Будем, Акааши!       Котаро лихо отсалютовал шерифу и быстро опрокинул в себя напиток даже не поморщившись. Кейджи сделал то же самое и залпом выпил предложенное, мгновенно скривившись — было просто невыносимо горячо и горько, а жар от выпивки сразу же начал распространяться по пищеводу и дальше по телу, вышибая пот. Бокуто рассмеялся и быстро придвинул к шерифу спасительную вазочку с крекерами и орешками.       — Боже, что это?.. — фыркнул Акааши, жуя крекер, который оказался сырным. Бокуто только открыл было рот, чтобы ответить, как к нему подошёл Кенма, дёрнув мужчину за рукав.       — Нам пора начинать, всё готово, — шепнул он, обратив внимание на Кейджи. — Здравствуйте, шериф.       Акааши на чужое приветствие только кивнул и махнул рукой, не в силах ответить из-за крекеров, которыми пытался перекрыть вкус, постепенно начинающий казаться ему приятным. Кенма весело усмехнулся, пряча улыбку за волосами, сзади собранными в небольшой хвост, а спереди оставленными широкими прядями, в самый раз подходящими для того чтобы прятать за ними своё лицо.       Бокуто согласно покивал и засучил рукава повыше. Он быстро осмотрелся, проверив не требуются ли его услуги кому-либо, взглянул на шерифа, волнительно пробормотав, так непохоже на привычный ему голос:       — Ну, я пойду… Глядите в оба, шериф.       — Несомненно, — пообещал Акааши и проводил взглядом Бокуто, который бодро прорысил вдоль стойки и принялся проталкиваться мимо людей, уже через пару мгновений взобравшись на небольшую видавшую виды круглую сцену, занавешенную поеденными молью портьерами.       Стоило Бокуто выбраться на всеобщее обозрение, как гомон в салуне стих, все обратились взглядами к владельцу этого дома, внимательно приглядываясь к его добродушному лицу, почему-то сейчас слегка встревоженному. Акааши обратил внимание на то, что освещение почему-то стало слабее, и через секунду он понял в чём дело — Кенма намеренно приглушил пару светильников, погрузив зал в приятный полумрак. Козуме тоже занял своё место за пианино и это стало началом сегодняшнего вечера.       — Господа, я очень рад всех вас видеть сегодня в моём заведении! — Уважаемая публика зарукоплескала, картёжники, не пожелавшие покинуть своих мест, весело засвистели. — Сегодня, как и во всякую среду, вас ждёт что-то новенькое от нашей несравненной гостьи, певицы и танцовщицы, мастерицы своего дела — обворожительной и загадочной Токо-чан! — Люди снова зааплодировали, на этот раз с большей горячностью, и тут же замолчали, как только Бокуто поднял ладони вверх. — Во-первых, я хотел бы попросить вас всех вознести молитвы за то, чтобы оставившие нас покоились с миром. Во-вторых, я хочу напомнить всем присутствующим о правилах, которые необходимо неукоснительно соблюдать, иначе это будет наше последнее представление. В-третьих… — Бокуто многозначительно помолчал, оглядев зал. На секунду его и Акааши взгляды встретились, Котаро коротко улыбнулся. Он повернул голову к Кенме, быстро ему кивая. — Отличного вам всем вечера!       Толпа снова заголосила, восторженно охнув, когда полилась бодрая и всеми любимая мелодия, лихо выскользающая из-под пальцев Кенмы. Бокуто подобрался к портьерам, развязал узел верёвки, позволяя ткани разъехаться в стороны, и спрыгнул на пол, обратно пробираясь за стойку. Акааши какое-то время следил за вихрастой белой макушкой, виднеющейся меж чужих голов, но как только он услышал стук каблучков по деревянному ходящему ходуном настилу сцены, всё его внимание было обращено на загадочную даму, выплывшую вперёд под всеобщие одобрительные выкрики.       Это была самая странная их всех девушек, которую когда-либо видел Акааши. Она была высока и стройна, длинные ноги выгодно подчёркивал тонкий материал чулок, волнующий умы собравшихся мужчин приятными глазу формами икр. Она была на удивление широкоплечей и на первый взгляд казалась немного неуклюжей, но это только на первый взгляд. Когда аккорд мелодии подошёл к тому месту, где следовало вступать певцу, девушка лихо подхватила складчатые юбки, ярко-алую верхнюю, расшитую какими-то золотистыми узорами, и нижнюю — нежно-бежевую, состоящую из кокетливого летящего кружева, и начала танцевать и петь. Она двигалась по крошечной сцене уверено, словно бы не замечая, как ходят туда-сюда доски, как они скрипят, временами слишком страшно. Она пела чистым высоким голосом задорную салунную песню про «Бедолагу Джо», в такт качая бёдрами, невысоко поднимая ноги, словно бы танцовщица канкана, и лукаво подмигивая посетителям. Всем было весело, люди подпевали озорной песне про непутёвого парня, которая становилась всё громче из-за того, что посетители подхватывали её и начинали петь в голос вместе с загадочной девушкой.       Одного только не мог понять Акааши: почему лицо девушки было закрыто вуалью? У неё были шикарные украшенные заколками с цветами каштановые локоны, струящиеся на плечи и закрытое сеточкой декольте. Глаза, насколько шериф мог разглядеть со своего места, были приятного карего цвета, и девушка их не скрывала, а вот половину лица спрятала за плотной золотистой, под цвет узоров на платье, вуалью. Почему-то именно это показалось Акааши той единственной странной вещью, которая, по всей видимости, устраивала всех остальных. Он задумался об этом так сильно, что не заметил, как песня закончилась громогласным «И-и-иха!» в исполнении всего салуна и сменилась на другую, не менее заводную.       Акааши в полной задумчивости обернулся к стойке. Напротив него уже стоял новый стакан с выпивкой, а Бокуто с нетерпением пялился на него, краем глаза следя за обстановкой в зале.       — Ну как вам? — всё-таки не удержавшись, спросил он, едва ли не подпрыгивая на месте от нетерпения узнать мнение Акааши.       Шериф нахмурился и потянулся к выпивке, снова посмотрев на пляшущую даму. Сейчас она делала какие-то забавные пасы руками и то ли рассказывала какой-то пошлейший стишок, от чего вся публика гоготала, то ли разыгрывала сценку — Акааши не прислушивался, он смотрел, пытаясь понять в чём же тут дело. Когда девушка, видимо по какой-то одной ей ведомой причине, тряхнула головой, поправив рукой в перчатке волосы, Кейджи удивлённо охнул, кажется, кое-что смекнув. Он обернулся к Бокуто, который скучающе цедил свою порцию выпивки, и с нескрываемой хитрецой взглянул на владельца салуна.       — Она хороша, — ничуть не кривя душой, поделился мыслями Кейджи. — И мне понравилась ваша затея с такими вечерами — очень здорово.       Бокуто прямо-таки просиял от удовольствия, гордо выпячивая грудь и задирая нос.       — Тока-чан — гордость нашего заведения, — ласково отозвался Котаро, смотря на сцену, а потом переводя взгляд на Кенму, без устали выводящего мелодии. — И Кенма, конечно, тоже… Но он, сколько бы я не просил, на сцену лезть отказывается, а вот она… Хороша ведь, правда? Ну скажите же, Акааши!..       Шериф не скрыл пакостливой улыбки. Он припал к своему стакану и снова залпом всё выпил, ощущая пожар, разливающийся по его венам.       — Хороша, кто спорит. Только вот… широковаты плечи для девушки, — Бокуто со смешным звуком прикусил язык, страшно округляя глаза. Кейджи отставил стакан, жестом давая знать, что не против повторить. Бокуто посмотрел на него со смесью сомнения и тревоги, но налил ещё. — Скажите, а давно она у вас работает?       Владелец салуна скорчил смешную рожу, сделав вид, что вопрос его в самом деле озадачил. Акааши внимательно наблюдал за его выражением лица, на котором было практически написано, что он пытается сочинить хоть что-нибудь.       — И трёх лет нет, наверное, — неуверенно пожал плечами он. — Кенма помнит лучше меня, можете спросить у него, если очень интересно. Но что ни говори, она хороша, хоть и не профессионалка…       Бокуто чему-то покивал и сделал вид, что очень увлечён протиранием столешницы стойки, которая в нескольких местах отполировалась настолько что блестела от усердия бармена. Акааши задумчиво покачал головой, ещё раз взглянул на танцовщицу, которая снова пела что-то весёлое, кружа по сцене и лихо отбивая каблучками какой-то заводной ритм.       — Хм, вот как… — задумчиво протянул он. — «Меня зовут Ойкава Тоору, и я работаю в салуне». Очень ценное приобретение.       Бокуто от шока даже выронил свою тряпку для протирки всего, что протереть следовало.       — Ч-что, простите? — заикаясь, спросил он, выглядя при этом крайне встревоженно. На лбу появилась испарина, а в глазах читался самый настоящий испуг и поиск путей к отступлению. Акааши даже жаль его стало, так что он решил не томить бедолагу.       — Это всё ваш приятель Куроо, — развёл руками шериф, опуская голову и пряча пунцовеющее лицо. — Он представился мне именем Ойкавы, и сказал, что работает в салуне. Как оказывается, не соврал хотя бы в этом.       — Не-не-не, Тетсу просто запудрил вам мозги, шериф, — нервно расхохотавшись, Бокуто замотал головой, снова со смешным звуком прикусив язык — на этот раз случайно. Он недовольно цокнул и нахмурился: — Ойкава работает только в лавке, в ней одной и нигде больше, честно. Он даже в салун-то не ходит…       Акааши смешливо фыркнул, заглянув в свой стакан.       — Верно, зачем ходить в него, если там тайно работаешь? — лукаво улыбнулся он, совершенно бесстыдно пялясь на вновь встревожившегося Котаро. Так больше продолжаться не могло, а ну как хватит этого крепкого парня сердечный удар по его вине? Кейджи вздохнул и качнул головой: — Будьте спокойны, Бокуто. Это не мой секрет и выдавать я никому его не собираюсь. Но вот что интересно, скажите мне: зачем? И мне не менее любопытно то, как вам удалось его уговорить? Это довольно… Хм, «унизительно», если можно применить подобное слово, по мужским рамкам — переодеваться женщиной и развлекать публику. К тому же, я готов спорить, что никто из присутствующих, разумеется, кроме нас с вами и Кенмы, не в курсе, что это Ойкава?..       Бокуто быстро потянулся к нему, накрывая рот шерифа своей ладонью. К счастью, этого никто не видел, или просто не обратил внимания.       — Тш-ш-ш, будь тише, — зашипел на него мужчина, хмуря размашистые смешные брови. — Да, никто не знает, и… никто не должен знать. Это его желание и самая большая просьба. Поэтому, я буду очень благодарен, если ты никому об этом не разболтаешь.       Акааши быстро кивнул, отнимая чужую лапу от своего лица.       — Как скажешь, — ответил шериф, соглашаясь с игрой бармена и переходя с ним на «ты», что было очень кстати. Бокуто был отличным малым, забавным и чудаковатым, хотя Акааши прекрасно знал о том, что у него была и другая сторона. — Так по всему выходит, что именно за этим вы с Кенмой меня сюда звали?       Бокуто рассеянно пожал плечами и почесал макушку.       — И да, и нет…       — И неужели не подумали о том, что я догадаюсь? — допытывался шериф. Бокуто надул губы и щёки, зыркнув в сторону сцены, где Ойкава, задрапировавшийся в даму, выделывал танцевальные «па».       — Кенма на это ставил двадцатку, а я против… Я теперь ему должен. — Акааши неожиданно весело рассмеялся, искоса взглянув на пройдоху-пианиста, увлечённо наигрывающего что-то изысканное, свежее и летучее, отлично подходящее для красивого танца.       — Это было заведомо нечестное пари, — с сожалением развёл руками Кейджи. — Твой помощник, видимо, понял сразу, с кем имеет дело. Но ничего, думаю я смогу поправить положение. Допью эту и ещё одну, и на сегодня закончу.       Сказав это, Акааши опрокинул в себя третью порцию выпивки уже почти не чувствуя жжения, а ощущая только горячее тепло по всему телу, лёгкость в голове и приятное головокружение. Он достал из внутреннего кармана жилетки бумажные купюры, больше чем следовало бы, и протянул их Бокуто, который безропотно приготовил четвёртый стакан, предупредительно накрыв его ладонью, когда Акааши к нему потянулся.       — Нет-нет-нет, подожди ещё немного, — выразительно запротестовал он, — Тока-чан скоро закончит, осталась последняя мелодия, новая, и всё. Потом пойдёшь. Посмотри, хорошо?       — Ладно, — согласился Акааши, с удовольствием принимая из рук Бокуто сверкающий стакан, на гранях которого блестели искорки рыжего мутноватого света салуна.       Музыка и правда сменилась, став спокойной и мелодичной. Ойкава подошёл к краю сцены и опустил голову, негромко, но пронзительно запев.       Это была грустная песня, о любви и невозможности любить. О паре, которая не могла быть вместе по каким-то дурацким причинам, известным одним лишь небесам и дурному народу, который был против влюблённых. Акааши этой песни не знал, не слышал раньше и, судя по тому как внимательно слушали её посетители салуна — они не знали тоже. История чужих страданий завлекала их и уводила всё дальше; откуда-то послышались первые всхлипы — ревели девчонки из булочной, которых Акааши сперва даже и не заметил среди разношёрстной толпы мужчин и женщин. Ойкава продолжал и медленно заканчивал. Голос его дрожал, но не срывался, оставался приятным и ровным, с практически неразличимой хрипотцой, заполученной за этот вечер. Он пел и смотрел куда-то в толпу, на кого-то, пряча свои глаза за чёлкой. Его руки дрожали, пальцы находили успокоение друг с другом, стискиваясь в замок. Эта песня была для него очень важной, личной, и Акааши не удивился бы, если узнал что она написана им самим.       Всё закончилось быстро, оборвавшись на высокой ноте, после которой зал погрузился в молчание. Пианино Кенмы молчало какое-то время и вдруг снова ожило, затрепетав чем-то из ежедневного репертуара. Раздались хлопки, один, два, потом их стало больше и через минуту заведение Бокуто разорвалось громкими аплодисментами.       Когда Акааши обернулся к Котаро, чтобы сказать, что это было потрясающе, его на месте уже не было. Он снова проталкивался в сторону сцены, спеша не дать свершиться неприятному.       — Итак, господа, на этом наш вечер, уф… — Он оступился, чуть было не свалившись в толпу. Одновременно к нему бросились выскочивший из-за пианино Кенма и Ойкава, едва не наступивший на собственную юбку, но помощь не потребовалась, Котаро устоял и уже успел выпрямиться во весь рост рядом с высоченным Ойкавой, лишних сантиметров которому придавали каблуки. — На этом наш вечер окончен, господа. Прошу вас по домам! Вы знаете правила и…       Он не договорил, это просто было вне надобности: почти все стали покидать свои места. Медленно поднимались из-за столиков, отрывались от стен, которые подпирали на протяжении всего вечера, и шли на выход, где прощались друг с другом или ещё какое-то время стояли у заведения, обсуждая представление.       Загадочная Тока-чан напоследок оглядела зал, вновь останавливаясь на ком-то взглядом, и галантно поклонилась, скрываясь за опущенными портьерами.       Народ расходился и Акааши стал замечать знакомые лица. Возле выхода с ним поздоровался Сугавара, быстро пряча лицо за тульей шляпы, покидая салун без лишней болтовни. Уже знакомые картёжники добили последние партии, подхватили початые бутылки и вывалились на улицу, по пути успев перекинуться парой слов с Бокуто и проститься на ходу с другими людьми. Все уходили так быстро, что шериф даже не успевал разглядеть всех присутствующих, текущих мимо него словно один живой поток. Он опрокинул в себя последнюю стопку, в глупом жесте отсалютовав пустующей сцене и стал медленно напяливать на голову шляпу. Его мир вращался и кружился, а в голове плотно засела слёзовыжимательная песня о чужих, никем не понятых чувствах. Он хотел бы остаться, поговорить ещё немного с Бокуто и быть, может, даже самим Ойкавой, но за руку его кто-то поймал, несильно на себя дёрнув.       — Ну что, шериф, тоже пришли насладиться представлением? — Акааши сфокусировал взгляд на знакомом ему лице и добродушно улыбнулся. — Вижу, что Бокуто таки вас споил.       Кейджи сперва даже не узнал Иваизуми Хаджиме без его вечной копоти на лице, всклокоченных влажных волос и грубого кожаного фартука. Перед Акааши был словно незнакомый ему человек, одетый чисто и опрятно, ничуть не хуже любого другого из гостей салуна. Иваизуми отпустил чужую конечность, для верности ещё держа собственные руки в пределах досягаемости, чтобы если что поймать слегка покачивающегося шерифа.       — Иваизуми?.. — нахмурился Акааши, но договаривать не стал — кузнец просто рассмеялся, легко и свободно, подныривая под руку шерифа. Так, на всякий случай. — Я могу и сам…       — Разумеется, — согласился Иваизуми, оборачиваясь на Бокуто, который возился с чем-то возле сцены. — Эй, Бокуто, ты чем его напоил?       Котаро мгновенно отвлёкся и подошёл к посетителям, оглядывая шерифа, болтающегося на грани катастрофы в виде подкашивающихся ног и нечленораздельной речи.       — Да просто настоечка… — пробубнил Котаро, зло сощурившись, когда проходящий мимо него Кенма фыркнул и сказал что-то пакостливое. — Я даже и не думал, что его так…       — Я в порядке, — отозвался Акааши, не понимая почему вокруг него развелась такая суета. — Я бы хотел остаться и ещё поговорить с вами и с…       — Правила, шериф, — подал голос Иваизуми, не давая ему закончить. Бокуто в тот момент наверняка восхвалил небеса — кто знает, что мог сказать Кейджи, зная теперь такую ценную информацию. — После представления все расходятся по домам, сразу же. Я думаю, что Бокуто не сделает исключения даже для вас.       — Простите… — тут же с готовностью развёл руками Котаро, виновато смотря на последних посетителей. Он указал раскрытой ладонью на пендельтюр и пошёл вперёд, свободную руку укладывая на плечо Иваизуми, который шёл вперёд, поддерживая Акааши. — Извините, ребята, но у нас это и правда, как неписанное…       — Да я-то всё понимаю, — с готовностью отозвался кузнец, оборачиваясь будто бы надеясь ещё раз увидеть загадочную танцовщицу. — Не впервой всё же.       — Вы часто тут бываете? — поинтересовался как бы между прочим Акааши, мысленно прикидывая как сильно бы удивился Иваизуми, если бы знал кого сегодня имел удовольствие лицезреть.       — Да, — отчего-то смутившись, ответил Хаджиме.       — Он не пропустил ни одного шоу с тех пор, как Тока-чан выступает у нас, — похвастался Бокуто, тут же заткнувшись, стоило ему наткнуться на рассерженный, но всё ещё смущённый взгляд Иваизуми. Котаро рассеяно почесал макушку, неловко протянув: — Вы справитесь сами? Нам ещё закрывать тут всё…       Хаджиме, толкнув створку дверей, махнул рукой.       — Не беспокойся, я отведу шерифа домой, — пообещал кузнец и, немного помявшись, тихо произнёс, чтобы слышал только Бокуто: — Скажи ей, что она сегодня была великолепна.       Бокуто натянуто улыбнулся и опустил глаза, быстро кивнув.       — Да, я передам, — пообещал он. — Доброй ночи, Иваизуми, Акааши.       — Доброй ночи, — практически в голос попрощались шериф и кузнец, осторожно двинувшись с деревянного настила у салуна на дорогу и дальше в темноту прямо по улице, принявшись что-то тихо обсуждать.       Бокуто какое-то время ещё стоял на пороге собственного заведения, не решаясь войти внутрь. Он знал, что его там ожидает, знал, что в очередной раз ему предстоит сражение со «звездой» своего салуна, к которому он никогда не сумеет подготовиться как следует, сколько бы раз это ни происходило уже.       — Ну что, все уже ушли? — Бокуто тяжело вздохнул и только кивнул. За его спиной заскрипели двери, Кенма медленно тушил огоньки у входа, погружая заведение практически в кромешную темноту. — Наконец-то, я уже устал топтаться за этими занавесками.       Звонко процокав каблуками по скрипящей на все лады сцене, Ойкава, поддерживая юбки, медленно спускался, беря направление к стойке бара, за которую уже успел встать Бокуто, принявшись убирать пустые стаканы и смахивать на пол крошки. Тоору подошёл ближе, вскарабкиваясь на один из стульев, устало устраивая на столешнице руки в золотистых перчатках до локтя, которые по всей видимости были ему настолько противны, что через мгновение он стянул с себя их и яростно бросил на стойку, зло скрипнув зубами. Бокуто молча протирал стаканы и головы не поднимал, ожидая бури. Где-то позади, в темноте зала, разбирался со стульями Кенма, шелестя почти по-кошачьи бесшумными шагами. Всё казалось мирным и тихим, пока Ойкава не подал голоса.       — Ну, Бокуто-чан, — негромко, но с явно различимым надрывом, выдохнул Ойкава, принимаясь снимать с лица вуаль, являя владельцу салуна своё невольное лицо. — Это был тот самый «последний разочек», о котором ты просил. Теперь я жду своего вознаграждения и собираюсь уходить. На этот раз насовсем.       Котаро понимающе покивал, молча отбросил тряпку в сторону и полез под стойку, вытаскивая чистый стакан, ставя его перед Ойкавой.       — Ладно, Ойкава, но сперва могу я тебе кое-что сказать? — с надеждой протянул мужчина, вперив поистине щенячий взгляд на бакалейщика.       — Нет, — мотнув головой, пождал губы Ойкава. Он зарылся пальцами в накладные волосы, по одной вытягивая длинные чёрные шпильки, всего около десятка, прежде чем стянул с головы каштановый парик, так похожий по цвету с его натуральным цветом волос. Он уложил его рядом с перчатками, мягко проведя по прядям рукой, прежде чем снова обратиться взглядом к Бокуто. — Никаких уговоров, никаких разговоров — я не поведусь на это ещё раз.       — Ну хотя бы выпей со мной, — умоляюще протянул Бокуто, щедро плюхая в стакан джин и сдабривая его тоником на кукурузном крахмале, слишком сладким на его личный вкус, — это твоё любимое. Выпей со мной, Ойкава. Пожалуйста.       Тоору поджал губы и словно бы безразлично передёрнул плечами, но к стакану потянулся, пригубил коктейль и сморщился не то от горечи на языке, не то от удовольствия — он был тем единственным человеком, кто любил эту «гадость», как ласково обзывал этот напиток сам Бокуто.       — Что ж, ладно, давай поболтаем, раз уж есть на это время, — улыбнулся Ойкава, возвращаясь в миролюбивый настрой. Он хлебнул ещё джина, звонко фыркнул и обернулся себе за спину, разглядев в темноте Кенму, шмыгающего между столиками и уже почти закончившего с уборкой. — Ты сегодня хорошо постарался, Кенма-чан.       Козуме на секунду остановился, приглядевшись к барной стойке, единственному освещённому месту в салуне.       — А ты отлично выступил, — расщедрился на ответный комплимент пианист, переворачивая очередной стул. Он перевернул ещё один, устроив вверх ножками на столе, и ударил рука об руку, знаменуя окончание своей сегодняшней работы. Парень подошёл ближе, замирая в нескольких шагах от Бокуто и Ойкавы. — Я закончил, отправлюсь спать.       — Не составишь нам компанию? — спросил Бокуто, заведомо зная, что его сожитель откажется. Так и вышло: Кенма помотал головой, как-то очень странно уставившись на Котаро. — Что ж, тогда доброй ночи, Кенма.       Пианист коротко кивнул и направился в сторону лестницы, заскрипев ступеньками. Через какое-то время мужчины услышали хлопок двери и в салуне стало совсем тихо.       — Ну, и о чём ты хотел поговорить, Бокуто-чан? — скучающе подперев лицо кулаком, спросил Ойкава, припадая к вновь наполненному выпивкой стакану. С каждым новым глотком он расслаблялся и прежде, чем приступить, Котаро дождался того, чтобы Ойкава хоть на малую часть пребывал в хорошем расположении духа, потому что разговор предстоял непростой.       — Знаешь, пусть ты и сказал, но я всё же попытаю счастья, — начал было Бокуто, но Тоору сразу пресёк все его слова быстрым взмахом руки.       — Нет, — улыбнулся он. — Хватит с меня. Ты просто не представляешь каково это, Бокуто-чан, просто не можешь и на секунду представить каково это для меня: стоять на этой сцене, выряженным как девчонка, просто потому что… Потому…       Он замолчал, низко склонив голову. Пальцы Ойкавы нашли стакан, стискивая хрупкое стекло слишком сильно. Котаро даже заволновался о том, чтобы Тоору не поранил себя, случайно раздавив стакан, так что он быстро вытянул из внутреннего кармана свёрнутые в тугую трубочку бумажные купюры, подсовывая Ойкаве их под руку.       — Твоя доля за сегодня. Ты правда отлично выступил, и последняя песня… — Котаро тяжело вздохнул, и наконец решился. — Иваизуми сказал, что ты был восхитителен. Она была. Он просил передать.       Ойкава резко взметнул на него взгляд, и Бокуто подумал, что лучше бы он этого не говорил — глазах напротив плескался настоящий океан боли, в котором кружился одинокий и хрупкий шлюп затаённой радости этим словам.       — Правда? — сбившись на слове, тихо спросил Тоору. Бокуто улыбнулся ему и кивнул. Ойкава жестом попросил его повторить. — Что ж, я думаю, что есть смысл попробовать тебе уговорить меня ещё на один раз.       Бокуто слабо ухнул и криво улыбнулся, чувствуя страшнейшие угрызения совести, которые быстро задавили собой мысли об очередной победе над Ойкавой Тоору. ***       Акааши проснулся с непреодолимым желанием пить где-то посреди ночи. Он поднял от подушки пудовую голову и обнаружил себя в не расправленной постели, стараясь припомнить как это вышло. Через несколько минут сложных раздумий, шериф всё же вспомнил то, как он бахнул в салуне четыре стакана какого-то пойла и это вдарило ему в голову аккурат под конец вечера, что было крайне удобно для него, но неудобно для Иваизуми, которому выпала честь дотащить его слегка штормящую тушку до дома. Повспоминав ещё немного, Кейджи воспроизвёл в памяти как именно они шли с Хаджиме: болтали о каких-то пустяках, кузнец рассказал о себе, о том, как родился и что вырос в этом городке, и как перенял от старшего брата, а тот от отца, кузнечный навык, постепенно шлифуя его и оттачивая. Акааши рассказывал что-то о себе, но что именно не помнил, помнил шериф только одно — секрета, который он узнал в салуне, он точно не выдавал, а это пока что было единственным, что его на самом деле сильно заботило.       Сухость во рту становилась ощутимее, и Акааши пришлось подняться с постели и протопать на кухню, чтобы припасть к графину, в котором успела нагреться вода. Он пил жадно, не замечая, как тоненькие струйки стекают по подбородку и капают на надетую специально по случаю голубую рубашку в мелкую и почти незаметную клетку. Напившись, шериф тяжело отдышался, на секунду прислоняясь к столешнице.       Наверное, стоило раздеться, как и полагается, и улечься спать обратно, до утра, а завтра с новыми силами взяться за так и не начатую уборку в офисе шерифа, которая словно назойливый червячок точила Акааши напоминанием о себе.       — Этим и займусь, — буркнул себе под нос Кейджи, утерев ладонью с подбородка оставшиеся капли воды. Он неспешно побрёл назад в спальню и почти ступил в темноту комнатки, как вдруг услышал какой-то странный звук, идущий от главного входа. Шериф сделал шаг назад, нахмурился и прислушался — показалось? Какое-то время было тихо, но вот снова: шаги, чьё-то невнятное бормотание и снова шаги. Возле его дома кто-то был.       Кейджи с силой потёр глаза, заставляя себя выйти из дрёмы. Он огляделся, думая о том стоит ли ему взять оружие, но на глаза не попалось ничего путного, а искать снятый с его пояса карабин в полной темноте было однозначно глупой затеей. Плюнув на всё это, Акааши двинулся вперёд, двигаясь на цыпочках. До двери он добрался в несколько широких шагов, прислушался снова и почти бесшумно сдвинул щеколду, осторожно приоткрывая дверь, как назло скрипнувшую и выдавшую его действия.       Мысленно выругавшись, шериф открыл дверь шире, сощуривая глаза так, чтобы суметь разглядеть фигуру в темноте, шатающуюся прямо перед его домом. Он невольно сделал шаг вперёд, ёжась от ночной прохлады. Фигура незнакомца пошатнулась и двинулась к нему навстречу, вдруг заговорив хорошо знакомым, но явно нетрезвым голосом:       — Приветики, шериф! — Ойкава широченно улыбнулся, нелепо махнув рукой. — Я тебя что, разбудил?       Акааши быстро проморгался, делая ещё шаг вперёд.       — Что вы здесь делаете?       Мужчина внезапно покачнулся и комично раскинул руки в стороны. Кейджи заметил, что он что-то держит в правой руке, но что это было, понять не смог, слишком уж темно было на улице, а глаза всё ещё не привыкли к этому.       — Ну, ты ведь сам сказал: «Приходите в любое время» — вот я и пришёл, поздновато, да? — виновато протянул он, вновь покачнувшись. Бакалейщик громко икнул и вдруг выпрямился, встав ровно. Он тихо вздохнул и произнёс со всей серьёзностью, на которую сейчас был способен: — Скажи, шериф, могу я попросить тебя об одной услуге?       Акааши сделал ещё один шаг.       — Вы… ты пьян? — это сложно было назвать вопросом, скорее уж констатацией факта, но Ойкава неопределённо мотнул головой и только теперь Акааши заметил, что он как-то странно одет. На нём были брюки, но его рубашка, белеющая в ночной темноте, была расстёгнута, а под ней, напяленный на голое тело, виднелся дамский корсет, туго затянутый тонкими шнурками спереди. Тоору снова качнулся и в этот момент Акааши ощутил, как к нему подступает лёгкая паника — он узнал очертания предмета в руке мужчины, и это ему совсем не понравилось. — Что стряслось?       — Ничего… — как бы невзначай развёл руками бакалейщик. — Ничего особенного, всё как всегда. Просто я хочу, чтобы ты кое-что сделал для меня, шериф. Это очень важно.       — И что же это? — Акааши подошёл ещё на шаг, ступая босыми ступнями на песок. Он поднял руки, чтобы в любой момент успеть обезвредить Ойкаву, пока он не пустил в ход то, что сжимал в своей правой руке. — Может, зайдём внутрь? Поговорим, спокойно, обсудим всё, что захочешь.       Ойкава недовольно нахмурился. Он смешно поджал губы и качнул головой, вдруг улыбнувшись.       — Нет, здесь будет лучше всего… — Тоору выглядел потрёпанно, паршиво, если уж честно. Он был напуган, зол и огорчён, внутри него была целая круговерть самых разных эмоций, отображающихся на его лице, в его глазах, уже хорошо различимых в темноте на таком расстоянии. Но, пожалуй, даже если бы была непроглядная темень, а Ойкава был бы в двадцати шагах от него, Кейджи бы всё равно ощутил его боль. Его голос завибрировал, не справляясь с напряжением, а рука с револьвером задрожала, позволив металлу холодно щёлкнуть возводимым бойком. — Шериф… Акааши… Пристрели меня. Я больше так не могу.       Грудь Акааши заходила ходуном, сердце подскочило куда-то к горлу, комом застыв в нём, мешая дышать и каким-то образом нормально мыслить. В голове эхом отдавалась только одна фраза Ойкавы и больше ничего — ни идеи, ни мысли как его можно было остановить. Акааши приказывал себе думать, откинул идею с нападением и отбиранием оружия — это можно было бы исполнить, но только ни при заряженном револьвере. Оставалась только одна тактика, самая верная из всех.       Шериф сделал ещё один крошечный шаг вперёд, сокращая расстояние между ним и Ойкавой.       — С чего такое внезапное заявление? — сразу отклонять просьбу он не стал, решив, что Тоору может и взбеситься из-за отказа. Нужно было поговорить, успокоить его, подобраться поближе и тогда, может быть, получится сделать что-то ещё, что-то получше, чем просто пялиться на вооружённого бакалейщика, внезапно возжелавшего умереть. — Кто-то сделал что-то тебе? Навредил, или что-то в этом роде? Должна же быть причина…       — Нет, просто… — не дал договорить шерифу мужчина, тяжело вздохнув. Ойкава запустил руку в волосы и крепко стиснул слипшиеся пряди. — Я устал. Акааши, давай без лишних разговоров, просто пристрели меня! Я не могу сам, у меня руки дрожат…       Он сказал это так легко и просто, словно что-то подобное было вещью совершенно обыденной. В его голосе слышались капризные и немного надменные нотки, присущие Тоору, от чего весь это разговор с каждой минутой казался всё более абсурдным.       Акааши тяжело вздохнул. Он протянул вперёд руку и решил рискнуть.       — Так, Ойкава, отдай револьвер.       — Ты сделаешь это? — обрадовался мужчина, на секунду даже решив и правда вручить своё оружие, но почему-то передумал это делать, видимо увидев на лице Акааши полное несогласие с возложенной на него миссией по пристреливанию кого-либо.       — Нет, я этого не сделаю, — спокойно и тихо ответил Кейджи, говоря, как можно внятнее. — Я просто заберу его у тебя и приглашу войти, мы поговорим и…       — Но почему? Ты ведь можешь, Акааши-чан! — рассердился Ойкава, топнув ногой. — Тебе никто ничего не скажет, ты шериф! А даже если спросят, то ты скажи, что убил буйного, что я напал на тебя. Это всяко лучше, чем слыть мерзким гомиком и в добавок самоубийцей…       Душераздирающий вопль Ойкавы стих; снова стала слышна песнь сверчка в кустах и шёпот ветра, перегоняющего песчинки. Ойкава Тоору громко шмыгнул носом, склоняя голову и роняя руки, повисшие вдоль его тела как ослабленные путы.       — Что ты такое?.. — шепнул шериф, пользуясь возможностью и подбираясь ещё ближе. Ему представился шанс, в голове билась загнанной пичужкой мысль, целый план того, как он ринется вперёд, выбьет из рук Ойкавы револьвер, оттолкнёт его в сторону, а его самого скрутит и на всякий случай запрёт в какой-нибудь из комнат в доме.       Бакалейщик снова шмыгнул носом и глухо проскрипел:       — Мне нравятся мужчины, Акааши. Точнее, всего один. Он особенный. А я ему нет… — он внезапно поднял голову и улыбнулся. Кейджи заметил на его щеках тонкие блестящие дорожки, вытоптанные злыми слезами обиды. — Я хотел пойти к нему сегодня, признаться ему, и я почти решился…       — В таком виде? — не удержавшись, фыркнул шериф. Ойкава мстительно сощурился и задрал нос.       — Да в таком виде! Не перебивай меня!       — Хорошо… — Акааши поднял ладони вверх, давая знать, что больше не перебивает. — И что стряслось?       — Женщина, — презрительно выплюнул Ойкава, в очередной раз опасно покачнувшись. — Я видел женщину в его доме. И она… Они… Мне больно, Акааши, ты даже не представляешь, как сильно... Я не лелеял надежд, никогда и не надеялся. Но я не смогу видеть того, как она будет ходить с ним под руку, как она обвенчается с ним, а потом понесёт от него. Я не смогу. Не смогу знать, что он…       Кейджи с силой втянул воздух носом. Теперь ему всё стало более-менее понятным, по крайней мере те чувства, которые захлестнули его, когда он услышал последнюю песню Ойкавы.       — Ойкава… пошли в дом. Поговорим, ты успокоишься, — предложил шериф, даже и не предполагая, что он может сделать сейчас. Всё это было выше его понимания, всё это должно было стать частью обсуждения, а никак не спора, главным аргументом в котором являлся заряженный револьвер.       — Не о чем мне… — пробормотал Тоору, в последний раз протягивая руку с зажатым в ней оружием в сторону шерифа. — Акааши, прошу. Помоги мне…       Кейджи стиснул зубы. До Ойкавы ему оставалось от силы шагов пять, у него всё получится, всё получится.       — Я не стану этого делать, — уверенно сказал он. — Положи револьвер, пожалуйста.       Ойкава внимательно смотрел на шерифа. Он выглядел удивлённым и расстроенным. В его тёмных и блестящих глазах промелькнуло что-то, на губах появилась тень улыбки. Мужчина пожал плечами.       — Что ж, я хотел, чтобы было как лучше, — с грустью отозвался он, — тогда я сам это сделаю.       И не давая и секунды, ни себе, ни Акааши, Ойкава приставил дуло револьвера к виску, бросив последний затравленный взгляд на шерифа. Он криво улыбнулся ему и прежде, чем Кейджи ломанулся вперёд, быстро нажал на спусковой крючок.       В ночной тишине раздался глухой выстрел.