Show down

      Кенма сладко зевнул и медленно, шурша пятками по дощатому полу, поплёлся в свою комнату. Проходя мимо лестницы, он на секунду затормозил, недовольно нахмурившись — внизу горел свет. Возможно, кто-то забыл затушить последние лампы, а быть может, кто-то всё ещё сидел… Кенма хотел проигнорировать это, но его мысли вдруг набрели на образ Бокуто. Пианист нехотя подумал, что это вполне мог быть Котаро, с его-то привычкой даже простую попойку превратить в нечто катастрофическое. И если это было так, то следующим утром проблем он не оберётся. Все они, если уж на чистоту.       Громко чертыхнувшись и прокляв самого себя за излишнее любопытство, Козуме начал осторожно спускаться вниз. Он решил, что только посмотрит, глянет одним глазком и обратно в постель, какое ему вообще дело до всего этого? Просто проверит…       — Кенма!.. Ты почему не спишь? — Кенма тяжело вздохнул, в один миг слетев по скрипучей лестнице вниз. Голые пятки стал кусать прохладный ветер с прерии, стелящийся по дощатому полу — вблизи рассветного часа всегда было холоднее всего.       — Могу задать тебе тот же вопрос, — строго отозвался Кенма, оглядывая пьяного вдрызг Бокуто, лежащего на одной из залитых джином столешниц. Перед ним была перевёрнутая бутылка, в которой ещё оставалась выпивка, несколько стопок стояли кверху дном, будто бы Котаро играл с кем-то на выпивание и, судя по отсутствию соперника, выиграл с разгромным счётом, оставшись последним посетителем собственного же салуна. — И давно ты здесь?       — С открытия, — буркнул Бокуто, коротко хохотнув своей же шутке, случайно опрокинув одну из пустых стопок. Посудина жалобно звякнула и покатилась, лишь чудом не свалившись на пол из-за вовремя подставленной руки пианиста. Бокуто восхищённо засопел, попытавшись поймать холодную лапу Козуме, который тут же её одёрнул. — Оп, не упала!.. Я тут, вообще-то, владелец, ну смекаешь, Кенма, а?       Козуме поморщился. То, что он мог шутить и разговаривал более-менее связно, уже было хорошо, значит, до комнаты дойдёт сам. А вот то, что он такой пьяный — это уже плохо, опасно даже, но не бросать же его здесь до утра в самом деле.       — Да-да, смекаю, — раздражённо и быстро покивал парень, подходя поближе и убирая со стола оставшиеся стопки, которые легко могли очутиться на полу из-за неосторожных движений. — А теперь давай, вставай, пора бы тебе уже лечь в кровать, Бокуто…       — «Котаро», — мягко мурлыкнул владелец салуна, поднимая голову и подпирая её ладонью. В большущих глазах мужчины плескался в жёлтых искорках тёмный янтарь, означающий практически полное отсутствие соединения с миром. За какие-то доли секунды этот взгляд смог приворожить Козуме и увлечь, заставив всю суету вокруг Бокуто сойти на нет. Кенма застыл на месте и какое-то время просто всматривался в чужие, преступно очаровывающие глаза, не решаясь сделать что-то ещё. Влажный блеск укоризненно заволновался, как гладь озера, в которое бросили камень. — Я же просил тебя звать меня по имени.       Кенма растерянно моргнул и покрутил головой, скидывая с себя душащее наваждение.       — Если это заставит тебя подняться со стула и пойти в спальню… — сквозь зубы скрежетнул он, осторожно подбираясь ближе к столику.       — Заставит, — с жаром и готовностью откликнулся Бокуто, мигом оживившись.       Кенма вздохнул и мысленно помолился всем, кому мог, чтобы те дали ему сил не убить это пьяное чудовище.       — Хорошо, Котаро, поднимай свой зад от стула и иди спать, — Бокуто издал восхищённый протяжный стон. — Я потушу оставшиеся лампы, сам дойдёшь до лестницы? Только без меня не поднимайся.       Бокуто согласно ухнул, медленно и шатко поднялся, осторожно двинувшись к лестнице. Кенма в это время, следя за своим боссом краем глаза, тушил масляные лампы, натыканные в ряд между стеллажами с выпивкой и барной стойкой. Когда осталась последняя, с крошечным кусочком промасленного пахучего фитиля, Кенма добрался до Бокуто, опиравшегося на перила, и поднырнул под его руку, приобнимая поперёк спины.       — Ты холодный, — горячим дыханием опаляя ухо Козуме, шепнул густым бархатным голосом Бокуто. По спине Кенмы прошлись мурашки, но он стоически сжал зубы, занося ногу над третьей ступенькой.       — Если бы не ты, то не был бы, — обиженно скрипнул он, чувствуя, как горит его левый бок, которым он касался горячего, словно пустынный песок в полдень, Бокуто. — Давай, Котаро, осталось ещё немного.       Фитиль лампы догорел аккурат тогда, когда они добрались почти до предпоследней ступеньки. Салун погрузился во мрак, и даже показалось, что стало немного тише. В полной темноте идти с тяжелющим Котаро на плече было практически невозможно: он горячо шептал на ухо какую-то белиберду, глупо хихикал, запинался о собственные ноги, распускал руки, норовясь всё ущипнуть Козуме то за нос, то за щёку. И чтобы унять его, Кенме пришлось практически вжать его в стену и заставить плестись самому до комнаты, всё время страхуя обидевшегося на подобное обращение Бокуто. Радовало лишь то, что комната владельца салуна была совсем рядом с лестницей, и долго мучиться не пришлось.       Кенма сгрузил Бокуто на кровать на удивление ловким и привычным ему движением, нехотя порадовавшись тому, что уже наловчился действовать в таких ситуациях быстро и не совершать лишних телодвижений. Теперь оставалось только тихонько улизнуть из комнаты и желательно до того момента, пока он не попросит чего-нибудь.       — Вот так, — тоном, который обычно брал Суга, когда обрабатывал детишкам и великовозрастным драчунам раны, проурчал Кенма, поправляя подушку под лохматой головой кряхтящего от удовольствия Бокуто. — Теперь спи. Если хочешь, то я могу тебя разбудить завтра попозже, а сам постою за стойкой, что скажешь?       Кенма прикусил язык — ну вот что он, в самом деле? Обычно ведь его не заставишь, но вот почему-то именно в такие моменты в нём просыпалось человеколюбие. Радовало лишь то, что направленно оно было исключительно на Котаро. Бокуто в ответ благодарно ухнул и это было расценено как согласие. Пианист кивнул темноте и уже было развернулся, собираясь уходить, как в его запястье вцепились горячие цепкие пальцы.       — Платок…       — Что п… платок? — не понял Кенма, ощущая, как встрепенулось его сердце от простого касания обжигающих рук.       — Мешает, — хрипло пожаловался Бокуто каким-то совсем не своим голосом, — сними. Пожалуйста…       Кенма в очередной раз чертыхнулся, мысленно взвыв. Чёртов Бокуто. За всё это ему придётся раскошелиться дополнительно, но хоть не попросил раздеть его, как было в прошлый раз… А платок — это так, мелочи, право слово.       Осторожно наклонившись, Козуме потянулся вперёд, пытаясь нащупать узел шейного платка, который перекрутился так, что теперь был с задней стороны шеи. Он зло фыркнул и одним коленом упёрся в край кровати, нависая ещё сильнее, и наконец дотянулся до злополучного узла, который поддался на удивление легко и вообще, кажется, не должен был причинять дискомфорта, но Бокуто виднее. Кенма вытянул из-под чужой шеи влажную нарядную тряпку, уставившись на лицо своего босса, которое было ещё целую секунду спокойно, и через миг всё переменилось.       Яркими огнями янтарные глаза Бокуто вспыхнули в полумраке комнаты. Кенма испуганно отшатнулся, порываясь сбежать, но было уже поздно. Бокуто в одно движение схватил сразу оба запястья Кенмы, рывком притягивая его к себе. Неприятно впечатавшись носом в вереницу мелких пуговиц на груди, Козуме возмущённо нахмурился и открыл было рот, чтобы обложить это нетрезвое чудовище самыми грязными ругательствами, какие он знал, однако, его опередили.       — Тс-с-с, Кенма, тише, — его ладонь, сухая, кажущаяся раскалённой, легла на губы Козуме, испуганно и ошарашенно смотрящего на своего босса. — Будешь паинькой, и мы закончим быстро. Будешь хорошим мальчиком?       Глаза Бокуто фосфоресцировали в темноте угрозой, жидким золотом заманивали и завлекали, будто бы фонарики болотной нечисти, которой присуще заводить путников всё глубже и дальше в болото, в непроходимую трясину, в которой судьба любого человека закончится неминуемой гибелью. На которую Кенма самозабвенно шёл. Он смотрел на Бокуто, на его хищную улыбку, на кончик языка, облизывающий пересохшие губы, на то, как он приближает своё лицо к его лицу, как убирает ладонь, стекая пальцами по остриям скул и уходя выше, зарываясь в длинные светлые волосы, стискивая их почти до боли.       — Бокуто… Не нужно… — почти умоляюще шепнул Кенма, задыхаясь от ужаса, навалившегося на него. — Не нужно, Котаро.       Он хотел потянуться к его лицу, взять его в свои ладони, но не смог — его руки Бокуто завёл за голову, к спинке кровати, вжав с силой в подушку. Кенма хотел сказать ещё что-то, хотел попросить одуматься, в последний раз, но слов не нашлось и на порывистый поцелуй Бокуто он ответил только всхлипом.       Бокуто целовал властно, проникая гибким сильным языком в его рот, кусал губы до крови и слизывал с них её, выдирая из горла Кенмы беспомощные стоны и всхлипы. Бокуто знал, как ему нравится. Знал, как Кенма хочет. Он знал всё о нём, о всех его «таких» местах: что ему тронуть, что сжать, что приласкать языком, а что укусить, чтобы Козуме начал метаться на его кровати и стонать на зависть всем призракам шлюх, которых здесь нет посчитай уж три года. Бокуто зарывался пальцами в волосы Кенмы, оттягивал их, слушая шумные вдохи носом и всхлипы, когда делал это слишком сильно, слишком неаккуратно. Он отрывался от губ и прижимался горячим ртом к белой шее, кусал кадык, находил губами точку артерии, сбиваясь со счёта пульса, который был быстрее залпа выстрелов «миротворца».       Он оставлял засосы, алыми пятнами расплывающимися на коже — Кенма обидится; Кенма его убьёт; Кенма спрячет все следы, как и всегда. А Бокуто не вспомнит. Он не будет знать, почему его маленький сожитель уничтожает его взглядом, почему обижен на него. Бокуто потеряется в догадках почему Кенма плачет, и что он, дурной мужлан, сделал не так.       С влажным чмоканьем оторвавшись от раскрасневшихся и припухших губ Кенмы, Котаро тыльной стороной вытер с губ чужую слюну, хищно смотря на Козуме. Он был в одной ночной рубашке на пуговицах и пижамных штанах, содрать которые с него не составило труда. Белое тело в темноте смотрелось слишком ярко, растерзанная засосами и укусами шея выглядела так, будто бы кто-то кровожадно напал на Кенму, будто бы зверь какой… Бокуто довольно усмехнулся, обнажая зубы. Он прошёлся жадным взглядом по телу Козуме, не выдерживая и отпуская с губ стон, когда увидел, что его хрупкий пианист, его самое большое сокровище, уже готов. Член Кенмы сочился смазкой, ему бы хватило пары движений руки Бокуто и тот бы зашёлся хрипами, содрогаясь в оргазме, но так было совсем не интересно.       — Эй, Кенма, сделай как обычно, — шепнул он на маленькое ухо, прикусывая и посасывая мочку. Тело Козуме прошило судорогой, и он коротко кивнул. Бокуто дёрнул его на себя и быстро поставил на колени, поворачивая к себе спиной. — Нагнись.       Кенма повиновался, вставая на четвереньки, локтями упираясь в подушку, а макушкой в изголовье деревянной кровати Бокуто. Сзади Козуме устроился сам Котаро, принявшись расстёгивать жилетку, отправляя её на пол, а следом за ней рубашку. Он собирался медленно и неспешно наслаждаться зрелищем, и ничто бы ему не помешало.       Кенма дрожал. Его трясло и колотило крупной дрожью, сердце билось уже где-то в горле, и он чувствовал, что совсем не властен над собой. Его вёл за собой голос Бокуто, приказывая без права на ослушание; его поработили руки, касающиеся горячо и мягко, сжимающие грубо и повелительно; его убивали губы, выжигая с каждым поцелуем на теле новое клеймо, позорной меткой вспыхивающее с новым кровоподтёком засоса.       — Бокуто… — хрипло шепнул Кенма, ожидая очередного приказа. Он обернулся, из-за плеча взглянув на Котаро, который успел избавиться от рубашки и остался теперь только в брюках, топорщащихся в районе паха. Кенма ждал, позволяя пучине золотых жадных глаз взять его без остатка. — Котаро…       — Подготовь себя, — тихо и властно приказал Бокуто, сощурившись.       Кенма до крови закусил раненые губы, кивнул и вновь упёрся макушкой о спинку. Послышался звук плевка, и Кенма одну руку завёл себе за спину, тонкими пальцами скользя между ягодиц, поджавшихся машинально, когда один его палец проник внутрь, медленно продвигаясь глубже. Он задышал чаще, ещё сильнее вжался в дерево, добавляя второй палец, начиная неспешно двигать ими, давая самому себе привыкнуть к забытым ощущениям.       Это не было впервые для него. Бокуто любил смотреть как он себя растягивает, готовя себя для него, готовясь принять всё то, что Бокуто мог ему дать только в такие моменты, когда он пьян настолько, что не отдаёт себе отчёта в том, что делает. Бокуто любил слушать, как тихо стонет Кенма, едва удерживая своё щуплое тело, любил смотреть, как скапливаются капельки пота по линии позвоночника, как кожа на рёбрах натягивается, как часто вздымается грудь Козуме. Бокуто любил видеть, как Кенме хорошо, смотреть, как его собственные пальцы двигаются в нём, расширяя узкий проход для него. Бокуто любил всё это, но больше всего то, что происходило дальше.       — Довольно.       — Но я ещё… — испуганно шепчет Кенма, чувствуя, как внутри всё тянет, как неохотно поддаются мышцы. Он знает, что если сейчас поторопиться, то утром он просто не встанет. И он знает, что терпеть и ждать ещё дольше Бокуто не будет, не сейчас.       — Иди сюда, — мурлычет Бокуто, опаляя жаром своего тела сзади. — Я тебя хочу, Кенма. Ты такой…       То, «какой» он, Кенма не услышит ни сегодня, ни завтра. Быть может на следующей неделе, когда Бокуто, всё ещё не понимая, почему его помощник так холоден с ним, смотрит волком и разве что не прыгает на него с ножом, скажет какую-нибудь ободряющую глупость. Сейчас Бокуто зарывается носом в соломенные волосы, подхватывает сильной рукой под грудь, прижимаясь высвобожденным из брюк членом к ягодицам Козуме.       Кенма дрожит, его сердце бьётся как сумасшедшее, заходясь сильнее, когда скользнувшая вниз рука Котаро, находит его возбуждение, проходясь вверх-вниз, больше дразня и играя. Бокуто усмехается в затылок, целуя волосы где-то над ухом, и подчиняюще укладывает ладонь на плечо Кенмы, наклоняя его ниже, заставляя уткнуться лицом в подушку. Кенма тихо всхлипывает и глухо просит не медлить; Бокуто чувствует себя самым счастливым. В секунду он выпутывается из штанов и оглаживает руками маленькие аккуратные ягодицы, сразу двумя пальцами проникая внутрь Козуме. Он вскрикивает от неожиданности, вскидывая бёдрами навстречу. Бокуто недовольно цыкает — слишком узко. Кенма его убьёт.       Пианист что-то бормочет, Бокуто его уже не слушает, двигает пальцами, разводя их в стороны, как ножницы, гладит дугу спины, думая о том, где бы лучше оставить след укуса.       — Котаро… — умоляет Кенма.       — Да, — сухо соглашается Бокуто, вытаскивая пальцы и в несколько движений кулака размазывая собственную смазку по члену. — Расслабься.       Бокуто наваливается на него, приставляя головку члена к пульсирующему кольцу мышц, дотягивается рукой до груди, придерживая и поглаживая соски; Кенма выдыхает и пропускает не то вскрик, не то стон, когда Бокуто входит в него.       Дрожащие и подгибающиеся чужие конечности Бокуто игнорирует, он держит Кенму, держит и не выпустит ни за что на свете, и продолжит двигаться в нём, оставляя при себе мысли о том, насколько это круто — Кенма его убьёт.       Он шепчет что-то нечленораздельно, плачет, тихо охает и шипит от боли, когда Котаро выходит и двигается дальше. Ещё чуть-чуть и он привыкнет, ему станет хорошо, ему понравится и он не будет плакать. Один раз у них получилось, Кенма тогда был сверху и больно ему не было, но вот сейчас… Он скрипел зубами и стискивал в кулак уголок подушки, шипя как рассерженный котёнок. Бокуто умилился. Котёнок, надо же.       — Ещё чуть-чуть, — выдохнул он, наклоняясь к Кенме, кусая его за ухо, скорее даже прихватывая губами, ласково и нежно. — Расслабься, Кенма, я почти… всё. Ты смог полностью меня принять. Ты молодец, Кенма… Кенма?       — Двигайся, — грубо отрезает Козуме, и на секунду Бокуто не узнаёт своего котёнка. Кенма оборачивается из-за плеча и глаза его сверкают яростью и возбуждением. Он хочет его. Хочет, чтобы всё закончилось, чтобы он его любил. — Ну же…       Губы Бокуто ползут в ядовитой усмешке, и в глазах Козуме он видит искорку испуга.       — С удовольствием. — И он делает ему больно. Двигаясь медленно, слишком бережно, а потом грубо, без капли жалости и сожаления — Бокуто делает Кенме больно. Вколачивая его тело в подушку, в мокрые от пота и спермы Козуме простыни и сбитое в комок покрывало — Котаро разбивает нечто очень хрупкое в груди Кенмы. Раз за разом. — Хэй, Кенма… — Нежной волной бархата проходит по телу сладкий шёпот. — Кенма… Люблю тебя.       Бокуто входит особенно глубоко, до искр в глазах, позвоночник Козуме выгибает, сердце выпрыгивает из груди, а по щекам катятся слёзы. Кенма на долю секунды думает о том, какой же он мазохист и извращенец, и кончает во второй или даже третий раз, беззвучно давя слёзы и стоны, кусая наволочку, пропахшую чёртовым Бокуто Котаро, который вдалбливается в него сзади, сминает до синяков его бока и бёдра, набирая темп и начиная дышать всё сбивчивее и прерывистее. Он кончает быстро, теплотой изливаясь внутри Кенмы — однозначно, он его убьёт. Но потом.       Бокуто напоследок не удерживается от того, чтобы укусить Кенму за ягодицу, оставляя полукружья зубов на белой коже. С секунду он любуется этим и тем, как из покрасневшего от трения и всё ещё пульсирующего ануса скатываются по внутренней стороне бедра большие капли спермы, скользя на испорченные простыни. Бокуто валится на постель, тесня Кенму, которого всё ещё колотит дрожью. Он сгребает его в охапку, прижимает его к своей груди, носом зарываясь в жёсткие волосы. Они пахнут им, Бокуто, его комнатой и лишь слегка самим Кенмой — старыми нотными тетрадями, спелыми яблоками, которые для него скупает у Ойкавы Бокуто, и как бы ни дурацки это звучало — светом, ярким солнечным светом. Тёплым, обволакивающим, как сам Кенма, некогда завладевший всем его сердцем без остатка.       Козуме жмётся сильнее, слыша, как колотится в мощной груди Бокуто его сердце и чувствуя, как в ответ пичугой бьётся до крови его собственное. В объятиях Котаро липко и жарко, Кенма сказал бы что даже неприятно, особенно с учётом того, что в его заднице куча чужого семени, которое следует вымыть прежде, чем взбунтует организм на такое вмешательство извне. Внутри саднит, тянет, но это странная боль совсем ничто по сравнению с той, что обрушится на Козуме поутру, когда Бокуто Котаро, его прекрасный босс-весельчак, махнёт ему рукой и пожелает доброго утра, когда спросит, как ему спалось и демонстративно отвернётся, не заметив засосов, что оставил ему минувшей ночью. Когда Бокуто спросит: «А? А что вчера было? Да ну, не выдумывай, Кенма!» — Кенме захочется взять в руки револьвер и пустить в свою голову пулю. Захочется всего на секунду, потому что потом Бокуто улыбнётся ему и растормошит волосы на макушке, подтолкнёт плечом в плечо и скажет, по большому секрету, разумеется, что ему удалось раздобыть кучу дорогого кружева или, например, немного красок, которые потом пойдут на самые разные цели. И сердце Кенмы, смертельно взвыв, ринется вперёд, словно на шип, напарываясь на чужую слепоту, чужое желание игнорировать очевидное.       Внутренности скручивает в жгучий узел, когда Кенма замечает, что Бокуто всё ещё не спит, как обычно это случалось с ним после секса, а отстранённо смотрит куда-то сквозь него, пальцами машинально перебирая его волосы на затылке.       — Бокуто… — В глазах Бокуто солнце, мягкое, рассветное. Губы тянутся в виноватой улыбке.       — Да? — Кенма всё ещё плачет, сам уже не замечает, как слёзы катятся из глаз, покрасневших и опухших. Бокуто тянется вперёд, пальцем подцепляя слезинки, смахивая их с ресниц.       — Я тоже тебя...       — Знаю, — выдыхает Бокуто. Хмурится, когда видит, как дрожат губы Кенмы. — Прости меня, Кенма.       Козуме мотает головой и тянется, слепо тычась губами в губы Бокуто. Теперь это совсем иначе — это нежно, аккуратно, с привкусом горечи и обречённости. Бокуто даёт Кенме право действовать самому, делать что ему захочется, ведь это последнее на сегодня, после этого поцелуя он уйдёт.       Бокуто чувствует, что пелена, наложенная алкоголем, спадает с него, он чувствует, как она утекает, и его движения становятся скованней. Чувствует это и Козуме, отстраняясь и разрывая поцелуй. Он пытливо заглядывает в глаза, находя в них понимание того, что на сегодня всё — он больше не нужен.       Пианист замирает на секунду, смотрит неверяще, а потом прижимается с новой силой, целуя порывисто и быстро. Неловко мажа языком по губам, забирая инициативу себе, Кенма целует с отчаянием, не отрываясь от губ, пытается подняться, хотя бы привстать на локтях, но раз за разом терпит фиаско. Когда ладони Бокуто ложатся ему на грудь, мягко отталкивая, Козуме мучительно стонет, цепляясь за чужие губы, будто бы они последнее, что у него есть.       — Нет! — шепчет он так зло, что Котаро даже пугается этой ярости в его голосе.       — Кенма?       — Ещё раз, — будто бы пьяный, шепчет в чужие губы Козуме, умоляя. — Ещё только раз…       Котаро откровенно пугается. На него смотрят так, будто бы от его ответа зависит жизнь или смерть. Бокуто уже давно трезв, по правде говоря, алкоголь не берёт его с пятнадцати лет, и он кивает, утопая под волной благодарности, захлёстывающей его в ту же секунду.       Кенма целует его в уголок губ и быстро утирает глаза, осторожно поднимаясь на постели. Он ждёт с секунду, оглядывает застывшего в ожидании Бокуто и быстрым и уверенным движением усаживается на его бёдра. Он медлит, осторожно заводя свою руку за спину и обхватывая ладонью наполовину вялый член Котаро. Такого не было ни разу, и Бокуто молча смотрит, как Кенма не глядя дрочит ему, и потом привстаёт на коленях, рукой направляя его член в себя, выдыхает и раскрывается полностью, готовый снова принять его. Он морщится, шипит сквозь зубы, Бокуто видит, как по его стволу стекает его же сперма, заменяющая теперь им смазку. Кенма опускается и поднимается снова, каждый раз садясь всё глубже. Он склоняется, руками упирается в грудь Бокуто, смотрит ему в глаза не моргая, завораживает и приковывает к себе взгляд.       Его тело, хрупкое, испещрённое варварскими метками укусов, кажется самой изящной вещью на свете, и Бокуто, плюя на трезвость, любуется, тянется ладонями, гладит, мучительно выдыхая, когда Козуме совершенно по-особенному двигает бёдрами, принимая его ещё больше, ещё целостнее, становясь с ним одним целым. Он, оказывается, тоже жадный. Пожалуй, даже больше, чем сам Бокуто. И его можно понять. Котаро понимает, чувствуя, как щиплет в носу, как всё туже стягивается узел в паху, как узкое горячее нутро Кенмы стискивает его всё сильнее, как сам Кенма обволакивает его собой, уводя в забытьё.       Он его любит. Так страшно, что жить не хочется. Любит до судорог в руках, до цветных пятен перед глазами. Любит сейчас, вчера, завтра и через десять лет. Любит его всем сердцем, но скажет только в такой момент. Только сегодня.       — Кенма… — задыхается стоном Бокуто, распахивая глаза шире, когда Козуме с дьявольской улыбкой склоняется к нему, почти ложась, грудью касаясь груди, зубами вцепляясь в нижнюю губу, языком скользя в чужой рот, находя язык Бокуто. — Ке…       — Знаю, — безжалостно возвращает Козуме, сжимая Бокуто внутри и снова чувствуя, как чужое семя заполняет его горячей волной.       Бокуто стонет, ощущая, как никогда ясно, что готов вырубиться прямо сейчас. Он теряет самообладание всего на секунду, держится, а Кенма изящной тенью соскальзывает с него, по пути успевая подхватить свои вещи. Он едва не спотыкается у порога, замирая на секунду. Ноги совсем не держат его.       — Останься, — закусывая губы, просит Бокуто — такое он говорит впервые и сам не верит своим словам. Не верит и Кенма. Он упрямо мотает головой, скрывая лицо за волосами, скрывая собственные глаза. И закрывая на сто замков собственные чувства. — Кенма…       Он успевает выскочить из комнаты раньше, чем Котаро успевает сказать хоть что-то ещё. Где-то в доме хлопает дверь, щёлкает замок, безжалостно разбивая сердце Бокуто.       Солнце медленно поднималось над городом. ***       Сон Акааши в минувшую ночь был слишком уж беспокойным на его вкус. Он часто просыпался и снова быстро засыпал, напряжённо прислушиваясь к свистящему дыханию, доносящемуся из спальни. Ему всё время казалось, что вот-вот раздастся выстрел, мерзкий хруст кости и такой звук, словно бы на пол упал шмат подгнившего мяса. Затянуло бы жаром и запахло кровью, наверняка бы всхрапнул Натто, учуяв неладное. Тугими каплями со стен на пол поползли бы остатки того, что набивало черепную коробку Ойкавы Тоору все годы его жизни.       Шериф встрепенулся, встревоженно заозиравшись — он снова задремал, увидев премерзкое видение вместо сна. Кейджи быстро вылез из глубокого подарочного кресла, куда забрался с ногами, и осторожно покрался в сторону спальни, слегка приоткрыв дверь. Сквозь щёлку меж занавесок пробиралось утро, бросая полоску солнечного света на пол и кровать, где спал незваный гость шерифа.       События вчерашней ночи снова закрутились в голове Акааши, и он болезненно поморщился, предпочитая не вспоминать, как в самый последний момент совершил какой-то совсем нереальный прыжок, не хуже любой кошки, и смог отвести руку Тоору от его дурной головы. Выстрел пришёлся в воздух, но пуля смогла задеть Ойкаву, на счастье лишь слегка оцарапав его ухо. Свой покой она нашла где-то в кровле маленького сарайчика, стоящего рядом с домом шерифа.       Клацнул барабан и все патроны выпали на землю, сразу же затерявшись под ногами борющихся Акааши и Ойкавы. Впрочем, борьба продолжалась недолго. Кейджи был не так уж и плох в рукопашном бою и успел пару раз выбить дух из бакалейщика, попав ему локтем и раскрытой пятернёй, выброшенной вперёд с огромным усилием, куда-то в район грудной клетки. Это быстро привело Ойкаву в себя, и шериф смог улучить момент, чтобы скрутить его и завалить на землю, усевшись сверху и заломив ему руки за спину. Наверное, с самоубийцами, пусть и неудавшимися, не стоило поступать так грубо, но бакалейщик пьяно сквернословил, так, что у Акааши загорелись уши и щёки от услышанного. Он брыкался и пытался дотянуться до разряженного револьвера, но то ли потрясение было так велико, то ли заторможенная реакция организма на удары дала о себе знать, сознание наконец стало покидать Ойкаву Тоору. Он дёрнулся ещё несколько раз и резко отключился, обмякнув под телом встрёпанного и раскрасневшегося шерифа. Хорошо, что этой картины никто не видел и на выстрелы и крики никто не сбежался, иначе город просто бы взорвался от пикантных обсуждений и несуществующих подробностей тайной связи нового шерифа и бакалейщика.       Затащить Тоору в дом было задачей не из лёгких, но Кейджи справился: он уложил Ойкаву на свою кровать, стащил с него кое-какие вещи и убрал подальше всё то, чем он мог бы по пробуждении покалечить себя. Пострадавшее ухо Акааши любезно отёр от крови и пыли, осмотрел рану и обнаружил, что на ушной раковине теперь не хватает крошечного кусочка плоти — просто невероятная удача. После того, как он закончил со своим гостем и сделал всего шаг от кровати, усталость коварно навалилась, больно ударив под колени. Акааши с грохотом завалился на пол, лишь благодаря рукам сумев удержать какое-никакое равновесие.       Сердце колотилось как сумасшедшее, к горлу подступила паника, уши перестали слышать что-либо кроме пронзительного хрустального звона, действующего на нервы. Где-то вдалеке всё ещё грохотал выстрел чужого револьвера. Только сейчас Кейджи понял, насколько всё это было страшно. За свою недолгую жизнь он повидал многое, в том числе и как люди вышибают себе мозги, вставляя в рот дуло охотничьего дробовика, но то, что случилось сейчас… Он не мог объяснить, что именно так сильно на него повлияло и объяснять не хотел ни себе, ни кому-то ещё.       Ойкава всё ещё спал и был живее всех живых. Он дёргался на подушке, мучаясь не то от кошмара, не то от жажды, наверняка одолевавшей его после выпитого в салуне. Он вот-вот должен был проснуться и Акааши, наблюдая за этим, решил слегка помочь. Он прошёл по комнате под аккомпанемент скрипа досок, остановился у окна и резко распахнул занавески, ядовито зашипев от рези в глазах — солнце успело подняться достаточно высоко и уже выжгло утреннюю прохладу, теперь с каждым часом набирая обороты и готовясь изжарить до хрустящей корочки всё под собой.       Из-за резкого ухода темноты Ойкава завозился в постели сильнее. Он наморщил нос, низко застонал и попытался натянуть кусочек одеяла на измятое, но всё ещё невероятно красивое лицо. Акааши невольно улыбнулся, подумав о том, что даже этот тип, каким бы он на самом деле ни был — самый обычный человек, который так же, как и все, может болеть с похмелья и не любить просыпаться по утрам. Шериф шумно протопал к противоположной стороне комнаты, удобно устроившись на скрипучем стульчике возле дверного проёма. Какое-то время он молча наблюдал за бакалейщиком и, наконец, убедившись в том, что он проснулся, подал голос:       — Доброе утро, Ойкава, — нарочито громко поздоровался шериф, когда заметил, как задёргались чужие веки и мужчина медленно, болезненно кряхтя, открыл глаза, попытавшись приподняться на подушке и оглядеться. — Думаю, что нет смысла спрашивать у тебя хорошо ли спалось?       — Хрена-с два оно добро… — Ойкава заткнулся на полуслове, испуганно вытаращившись Акааши. Его руки нервно заелозили по одеялу, стараясь нащупать его край и натянуть оное на голую грудь. Кейджи, увидев это, не сдержал ухмылки. Смертельно побледнев, Ойкава звучно сглотнул слюну и тихо прошептал: — Шериф, мы с вами что?..       Акааши закусил щёку изнутри. Ему хотелось схватиться за голову и нервно расхохотаться — ну почему, почему у всех мысли только об одном? Он шумно выдохнул и поспешил разуверить своего гостя.       — Нет, ничего такого. И мы с тобой перешли на «ты» вчера ночью, — всё же не удержавшись, любезно напомнил ему Кейджи. Смысла лебезить друг перед другом больше не было, не после того, что случилось. Акааши немного подумал и решил подойти ближе, потеснив Ойкаву к противоположной стороне кровати. Он присел на самый её край, внимательно уставившись на своего гостя. Тоору всё ещё был бледен и испуган, осматривал всё вокруг, но, судя по выражению его лица, дом и эта спальня были ему знакомы. Сейчас его больше интересовало то, как комната изменилась при появлении нового владельца. Особого внимания и презрительного наморщивания носа удостоился клубок кактуса в горшочке, установленный на тумбочке возле кровати. Шериф с облегчением вздохнул — этот тип в полном порядке. Немного подумав, он решил приступить к делу: — Не помнишь, что вчера произошло?       Ойкава сперва неуверенно качнул, а потом замотал головой, выглядя при этом таким несчастным, что Акааши даже стало немного жаль его.       — Я помню, что был в салуне, как обычно, р-работал — это уже нет смысла скрывать от вас… тебя? — протянул мужчина, запуская руку в слипшиеся и свалявшиеся на затылке волосы. Когда его рука случайно затронула пострадавшее ухо, Тоору недовольно поморщился и ощупал подсохшую корочку на ране, кривясь от неприятных ощущений. Он неодобрительно цокнул языком, но ни одного вопроса шерифу не задал, и с тяжёлым вздохом продолжил: — Потом, когда все разошлись, мы с Бокуто-чаном остались вдвоём. Обычное дело: разговаривали, пили, наверняка он пытался уговорить меня ещё на несколько выступлений… А дальше…       Мужчина наморщил лоб, силясь припомнить, что же было «дальше», но выходило у него, судя по всему, крайне скверно: он низко застонал и что-то быстро забормотал, словно бы проговаривая снова пошагово весь вчерашний вечер. Шериф кисло улыбнулся и склонил голову к Ойкаве поближе. Его рвали на части сомнения насчёт того, стоило ли рассказывать о случившемся. В конце концов он когда-нибудь вспомнит, и что будет, если решит повторить? Что будет, если тогда его руки не дрогнут? Об этом Акааши думать не хотелось.       — Я не знаю, что могло случиться дальше, — медленно и доверительно произнёс Кейджи, заглядывая в покрасневшие из-за беспокойного сна глаза бакалейщика, — но могу предположить, что ты, где-то побродив в округе, заявился в мой офис, а когда понял, что там никого нет — отправился прямиком сюда.       — Господи… — Ойкава схватился за голову, низко её опустив. Его голос потяжелел и стал ледяным. — Я что-то сделал, да? Шериф, скажи мне сразу, я должен знать.       Кейджи нахмурился и, будто бы пародируя Ойкаву, склонил голову, пряча от него свои глаза. Как бы он ни старался, но перед глазами всё равно стояла картина, где Ойкава держал в дрожащих руках револьвер, готовый прервать чьё-то существование. В голове Кейджи, словно записанные, запутались чужие слова, обрывки фраз, напитанные ядом тяжёлой ноши, которую нёс Тоору по меньшей мере всю свою жизнь. Акааши сочувствовал ему всем сердцем, но не жалел его, а наоборот восхищался и даже чему-то завидовал. Конечно, ничего хорошего и похвального в желании прострелить себе голову нет и никогда не будет, но решиться на такое, как и на признание другому, пусть и в нетрезвом состоянии, о том, какой ты на самом деле — стоило многого. Рассказать придётся, но, может, как-нибудь в другой раз?..       — Нет, ничего не сделал, — укорив себя за малодушие, глухо отозвался Акааши, поднимая тусклый взгляд на своего гостя. Ойкава смотрел на него пристально, требовательно и ждал, когда шериф скажет правду. Он словно бы знал всё и сам, делал вид, что не помнит, но, тем не менее, молчал. И на очередную натянутую улыбку шерифа ответил безразличным кивком. — Просто заявился посреди ночи и рухнул мне прямо в руки без сознания. Пришлось уложить тебя в свою кровать, раздеть и какое-то время приглядывать за тобой, пока ты не уснул.       Ойкава тихо хмыкнул и снова коснулся раны на ухе. Он чему-то улыбнулся и тихо запричитал:       — Боже… Какой же это позор!.. — он зажмурился и крепко стиснул кулаки, терзая зажатое в пальцах одеяло. Грудь Ойкавы часто вздымалась и казалось, что внутри него идёт какая-то борьба, закончившаяся на удивление быстро. Мужчина тяжело вздохнул, и когда он вновь подал голос, то тот был тих, сух и предельно вежлив: — Шериф, я прошу прощения за своё поведение, это было неприемлемо с моей стороны. Лучше бы я после салуна свалился куда-нибудь в канаву, чем…       — Нет! — резко вскрикнул шериф, тут же опуская голову. На мгновение он успел подумать о том, что случилось бы будь Ойкава порешительнее, а его рука крепче. — Ничуть не лучше. Послушай, Ойкава… Мне не хочется спрашивать, это не моё дело, а тебе наверняка не захочется рассказывать, но…       — Спрашивай, — прервал его бакалейщик, решительно кивнув. Он немного расслабился, устроился удобнее в чужой постели и сложил руки на груди в замок, всем своим видом давая понять, что слушает очень внимательно.       Акааши понятливо кивнул, криво улыбнулся и открыл было рот, собираясь спросить, но тут же замер, поняв, что не знает, что именно ему следовало бы сказать прямо сейчас. Он не знал, как лучше преподнести то, что вчера ему рассекретил Ойкава, не знал стоит ли действительно лезть во всё это, но что-то подсказывало, что если ещё раз случится нечто подобное, то кто-то пострадает: Ойкава, предмет его воздыхания или же женщина, ставшая последней каплей в море терпения бакалейщика. Допустить этого Кейджи никак не мог.       — Скажу честно: я понятия не имею, с чего стоит начать… ― неторопливо проговорил шериф, заметно нервничая. Он мял собственные ладони, хмурился и отводил глаза, смущаясь щекотливой темы слишком явственно, чем себя и выдал.       Его гость тихо усмехнулся, принимаясь рассматривать свои руки, покрытые свежими царапинами.       — Зато я, кажется, знаю… — Ойкава махнул рукой, словно бы говоря, что дальше можно не продолжать. Акааши благодарно ему кивнул и сердце его сжалось от той тоски и вины, что хлынули на него, как только Тоору поднял свои глаза, без ставших привычными и единой искорки самоуверенности и нахальства. Мужчина тяжело вздохнул и с видимым усилием заставил себя произнести: — Я тебе признался, да? О том, какой я. И ты, должно быть, уже понял то, что у меня колени подкашиваются от одного взгляда на Иваизуми… Образно говоря, конечно.       Акааши удивленно моргнул и вопросительно поднял бровь.       — Иваизуми?       Ойкава мучительно порозовел и смущённо отвёл взгляд в сторону. Он пытался сохранять невозмутимость, но признание далось до того тяжело, что не было сил сопротивляться своим истинным эмоциям.       — Он. Я решил, что ты понял… ― Акааши неопределённо повёл плечами вместо ответа и знаком дал понять, что готов услышать остальное. Ойкава попытался ядовито оскалиться и горделиво задрать нос, но получилось у него не очень. — Уж не думал ли ты, что это будет какой-нибудь болван?..       — Я, признаться, вообще не думал о том, кто это мог бы быть… — Акааши смущённо отвернулся, взявшись разглядывать вещи Ойкавы, покоящиеся на стуле.       — Ладно, — наконец отмахнулся бакалейщик, — это обсуждать не обязательно. О таком в наше время не то что говорить ― думать опасно. Да и вообще… Я… я пойму, если вы, шериф, меня осудите, и даже не обижусь…       По его показательно произнесённому «шериф» и холодному тону было понятно, что об отсутствии обиды и речи быть не может. К счастью, у Акааши было что сказать на этот счёт.       — Я не вижу ничего в этом такого, — негромко отозвался он, перебивая гостя. Ойкава вскинул голову и внимательно уставился на него, затаив дыхание. ― Я не вижу ничего дурного в том, что ты влюблён в другого человека.       ― Даже если это другой мужчина? ― не размыкая губ, шепнул бакалейщик. ― Иваизуми?       ― Да, даже если он, ― отчаянно краснея от собственных слов, кивнул Акааши. ― Он отличный человек. Мой прежний босс, шериф Некомата, научил меня тому, что любовь, не важно в каком виде и форме проявляется ― делает человека лучше. Это великая сила, Ойкава, сильнее любого оружия, на самом-то деле, и она способна сподвигнуть на многое.       ― Например, напиваться до потери пульса и заявляться в дома к шерифам? ― не удержавшись, смешливо фыркнул Тоору; Акааши обернулся, присмотрелся к Ойкаве, улыбнулся и кивнул. Напряжение постепенно сходило на нет, оставляя после себя всё ещё никуда не девшийся, но истончающийся, шлейф неловкости. ― Я знал, что не ошибся.       ― В чём? — удивился Кейджи. Бакалейщик рассеянно пожал плечами и нехотя признался:       ― В том, что ты, шериф Акааши, хороший человек. Любой другой на твоём месте выгнал бы меня поганой метлой со двора. А человек нетерпящий подобного и вовсе прервал моё существование ― подцепил бы к паре лошадей, рванув их в разные стороны, и всё... Ты ведь знаешь, что делают с такими как я?       ― Нет, не знаю, ― поморщился шериф. Он слышал какие-то мерзкие слухи, но вдаваться в них не стал. Это были давнишние истории, сейчас так уже никто не поступал, по крайней мере, Акааши хотелось в это верить. Но что ни говори, а Тоору был прав во всём: подобные отношения и формы чувств порицались и не прощались. Однако это не означало то, что их не было совсем, как и не означало того, что кому-то удавалось ловко избежать наказания за подобное. ― Проще говоря, Ойкава, я хочу, чтобы ты знал, что в случае чего ты можешь мне довериться. Что бы ни происходило в твоей жизни, я готов помочь, если это потребуется. Не стану заставлять тебя рассказывать мне всё прямо сейчас, но мне важно знать, что ты меня понял...       ― Я понял тебя, шериф. Спасибо, ― задумчиво кивнул мужчина, чему-то улыбнувшись. ― Теперь я могу понять, что нашёл в тебе мерзавец Куроо.       — Что? ― опешил Кейджи, снова слегка зардевшись.       — Не прикидывайся, ты и сам в курсе того, что в его вкусе, — лукаво отозвался Ойкава, подтягивая ноги к себе и укладывая голову на руки, которыми обнял свои колени. — Куроо совсем не может сдержать свой член в штанах, когда видит симпатичного парня… или девчонку, тут уж как сложится. А когда перед ним появился ты, весь такой правильный и при приятной мордашке, боюсь даже предположить, что у него взорвалось в первую очередь: его мозг или яйца. Ну как тут устоишь?..       Теперь пришла очередь Акааши смущённо отворачиваться, погружаясь с головой во всеобъемлющее чувство неловкости. Ойкава хрипло рассмеялся и, кое-как дотянувшись до плеча шерифа, миролюбиво его потрепал, некрепко сжимая предплечье в знаке поддержки.       — С чего ты это вообще взял? ― стараясь говорить как можно спокойнее, пробормотал Акааши, игнорируя своего гостя, который очень пристально его разглядывал.       Ойкава расплылся в кровожадной улыбке.       ― Не ври хотя бы мне, Акааши-чан, ― едва слышно мурлыкнул он, склоняясь ближе к Кейджи. От нового прозвища и перехода на следующий уровень «отношений» у шерифа что-то смешно подпрыгнуло в желудке, а сердце предательски трепыхнулось в попытке радостно заплясать. ― Я видел лошадь Куроо несколько дней назад у твоего дома. Молодую каштанку, ту самую украденную у тебя лошадь, но это не так уж и важно... То, что он вернул тебе вещи, что бегает к тебе ночами, значит то, что Куроо заинтересован в тебе, больше, чем когда-либо в ком-либо. Не думал, что придётся тебе объяснять такие вещи… — фыркнул Тоору и выпрямился, иезуитски улыбнувшись. Самое сладкое он, разумеется, припас напоследок. — Ну и то, что ты его всё ещё не пристрелил, значит только одно ― ты заинтересован в нём так же сильно, как и он в тебе.       Акааши заметно побледнел. Слышать подобное от Ойкавы для него было странно. Вообще всё, что сейчас происходило в его спальне, было каким-то нереальным и ненастоящим: они разговаривали совсем просто, открыто, будто бы были знакомы очень долгое время и сам бакалейщик вёл себя расслабленно, словно стал совсем другим человеком. Это удивляло даже больше, чем то, что он догадался о том, что шериф имеет с предполагаемым преступником не просто «рабочие отношения».       — И… Что у него на уме? — вдруг нерешительно спросил Кейджи. Он взглянул на гостя исподлобья и задал ещё один вопрос: — Чем он занимается, ты знаешь?       Ойкава с интересом посмотрел на шерифа и развёл руками.       — Я знал его неплохо, когда он был помощником шерифа, но чем этот проходимец занимается сейчас — без понятий. Да и знать не хочу, вечно он влезает во всякое дерьмо, а потом пытается выкарабкаться и не нахлебаться по пути. Болван. Ты ведь знаешь, что он был первым на твоё нынешнее место?       Акааши кивнул.       — Знаю, как и то, что он поплатился всем из-за какого-то происшествия. Добиться конкретики у шерифа Укая мне не удалось, и я даже пытался узнать что-нибудь от Бокуто, раз они были друзьями, но он молчал, как старый индеец на допросе — не сказал мне ни словечка, — Ойкава весело хихикнул в кулак и помрачнел. По правде сказать, Акааши рассчитывал на то, что бакалейщик прояснит для него какие-то моменты, но он и не думал продолжать разговор на эту тему.       — Если ты думаешь, что я всё расскажу тебе, шериф, — Ойкава предупреждающе поднял холодный взгляд на своего радушного хозяина, — то ты ошибаешься. Ещё при первой нашей встрече я сказал, что не знаю, где он и что делает. Это правда. То, что было раньше — не мне тебе рассказывать. Выспроси всё у старика Укая… Я…       Он крепко зажмурился и схватился за голову, будто бы она собиралась прямо сейчас взорваться. Акааши с жалостью посмотрел на него и решил не отказывать взбрыкнувшему внутри него человеколюбию: он поднялся с кровати, быстро добрался до кухни, зачерпнул глиняной кружкой воды из бака и нашарил в банке с надписью «сахар» пакетик с лекарством. Почему именно эта банка служила вместилищем бинтов, склянок с таблетками и перекисью, он не знал, но счёл это отличной альтернативой аптечки, а потому менять ничего не стал. Оставалось только верить в то, что порошок с обезболивающим всё ещё не растратил свои полезные свойства.       Лекарства Ойкава принял с большой благодарностью и охотой, проглотив горький порошок почти сразу и даже не поморщившись. Он выпил всю воду и с благодарностью уставился на Кейджи, который снова сел рядом, обеспокоенно поглядывая на гостя.       — Лучше? — Тоору кивнул. — Если что, можно сходить к доктору…       — Нет, не стоит беспокоить Сугу-чана по таким пустякам, — растерянно улыбнулся Ойкава. — Он убьёт меня, если узнает, что я… Ладно.       Акааши не стал спрашивать о чём шла речь, решив, что это на самом деле не его заботы. К тому же оставались куда как более насущные вопросы.       — Ладно, — согласился шериф, покачав головой. — Если не знаешь…       Бакалейщик громко цокнул языком и возвёл глаза к потолку.       — Боже, неужели тебе так не терпится снова его увидеть? — он проказливо фыркнул и улыбнулся, заметив чужое смущение. — Для многих ваши игры ещё не очевидны, но не для меня. Знаешь, Акааши-чан, это так забавно: смотреть на то, как ты пытаешься уцепиться за возможность встретиться с ним лишний раз.       — Я ничего такого!.. — возмутился Кейджи.       — Говори себе это почаще, дорогуша, — мягко проворковал Ойкава. Теперь он чувствовал себя в своей тарелке и был настоящим, без нужды притворяться и выстраивать вокруг себя высокие стены, прячущие его истинную натуру. Как оказалось, не таким уж мерзким типом он был. — Тебе не обмануть намётанного глаза.       — Я могу в любой момент спихнуть тебя со своей кровати, — «дружески» напомнил Кейджи Ойкаве о его незавидном положении. Бакалейщик на этот только ехидно хихикнул и развёл руками, а Акааши всерьёз начал жалеть о том, что решил открыть рот во второй раз и попытать счастья снова. — Я уже столько дней нахожусь на посту шерифа, а с тем, для чего меня сюда послал шериф Некомата, так и не разобрался. Я должен узнать о нём. И он должен ответить за все свои преступления: шулерство, хищение чужого имущества…       — Ой, да брось! ― отмахнулся от него мужчина, не дав даже договорить и огласить весь список «великих» преступлений. ― Футакучи обдуривает замученных работяг с шахт в карты и рулетку каждый вечер. Ему даже пришлось нанять телохранителя, чтобы отбиваться от недовольных, и что-то никто не собирается его арестовывать за явное жульничество. Из любой лавки, да даже у меня, постоянно подворовывают и что-то я не видел, чтобы твои рейнджеры, ― кстати, где они? ― стояли на входе в мою лавку и проверяли карманы каждого выходящего. Это абсурд, шериф, пустая трата времени. Тебе не этим стоит заниматься, ― со знанием дела и совершенно серьёзной миной, покачал головой Тоору. Акааши ощутил болезненный укол совести, невольно соглашаясь со словами бакалейщика. Неужели, он и правда слишком сильно успел погрязнуть в этом, слепо занимаясь только Куро, что напрочь забыл о своих настоящих обязанностях? ― Если тебе так хочется отомстить за свою поруганную честь, то ты это сделай, да успокойся! От Куро — не верю, что говорю это — больше пользы, чем вреда. Ты в этом сам ещё убедишься.       ― Откуда такая информация? ― сощурился шериф.       ― Ниоткуда, ― быстро отмахнулся от него Ойкава, спеша перевести тему. ― Я просто хотел сказать тебе то, что лучше всего будет, если ты найдёшь себе помощников и займёшься чем-нибудь стоящим. Ты знаешь, что у западной границы штата кто-то балуется с убийствами? С бандой Терушимы вы с Мориске разобрались, так что про них упоминать не стану, хотя в наших краях о них почти ничего и не было известно. А знаешь, что за каньоном кто-то неплохо браконьерничает? Мне несколько раз пытались втюхать плохо выделанные шкуры гризли, их когти и зубы. Уверен, Суге-чану предлагали медвежьи лапы… Если индейцы просекут, что это бледнолицые, то по нам неплохо прилетит — мы у них первые на пути будем, и достанется так, что потом по кусочкам будем собирать наш салун, пока Кенма будет успокаивать рвущего и мечущего Бокуто. И ходят слухи…       — Откуда ты столько знаешь? ― прервал его Акааши. Он удивлённо таращился на Ойкаву, который выдавал информацию, о которой говорил в своих бумагах Укай, помечая всё это как дела, с которыми нужно было разобраться, как только новый шериф прочно укрепится на новом месте и обзаведётся командой. На какой-то миг Кейджи даже подумал об утечке информации, но эту мысль отмёл быстро, ещё раз оглядев Ойкаву с головы до ног — он явно был выше этого.       Бакалейщик просто пожал плечами.       — Ко мне заходит много народа: приезжие, ковбои, шахтёры, да даже просто городские сплетники и это лишь малая часть. Всем хочется поболтать. Больше моего знает разве что Бокуто, но тот обычно не болтает, в отличие от меня… Я же говорил, что был знаком с Куроо в прошлом, и вот одно из наших условий было как раз-таки таким: я ему информацию, а он… — Ойкава нахмурился, тяжело вздохнув. — А он ― подонок.       Акааши удивлённо вскинул брови и улыбнулся.       — Что-то мне подсказывает, что мы подобрались к тому месту, где ты расскажешь, что такого между вами произошло? Он как-то сказал мне, что ты затаил на него страшную обиду. За что?       Ойкава нахмурился ещё сильнее. Его даже не порадовало то, что Акааши сдал сам себя, упомянув то, что он разговаривал с Куроо когда-то ещё. Мужчина внимательно присмотрелся к шерифу, недовольно сморщился и нехотя признался:       — Он в курсе. В курсе меня — было бы удивительно, если бы не был, — ядовито усмехнулся он. — Как-то раз он сказал мне, что я трус, раз столько лет не могу признаться в своих чувствах. Мы повздорили, и Куроо решил, что будет лучше, если он немного поможет и скажет всё сам Ива-чану. Это оказалось фарсом, чтобы только позлить меня, но я принял всё слишком серьёзно и нёсся через весь город к кузнице, чтобы остановить его. И когда ворвался с воплями, что всё не так, что Куроо лжёт, то выглядел как идиот: он смотрел на меня как на ничтожество, но хотя бы ничего не узнал. Для меня это было бы слишком. У нас с Ива-чаном и так сложные отношения.       Акааши поёжился и понятливо покивал головой.       — Не хочешь рассказать? — осторожно спросил он, надеясь, что Ойкаве это сможет помочь. Наверняка подобным он не делился ни с кем, хранил тайну в себе многие годы, словно осадок выпитой ртути, отравляющей его день за днём своей тяжестью. Тоору медленно покачал головой. — Хорошо. А ты в самом деле?..       Кейджи укусил себя за щеку. Ойкава тихо и холодно хмыкнул.       — «В самом деле» что? Люблю ли я его? — мужчина резко вскинул голову, бросив острый и тоскливый взгляд шерифу. — Как ты думаешь, я по доброте душевной пляшу в клоповнике Бокуто? Нет, это даже не ради денег... С Ива-чаном мы друзья детства. Сызмальства носились друг за другом, были не разлей вода, пока однажды… Всё поменялось в одно мгновение, наша дружба и всё остальное вылетело в трубу. Ива-чан стал ко мне иначе относиться. Он меня возненавидел… — он замолчал и закусил губы. — Знаешь почему я пляшу и надрываю глотку в салуне? Потому что он не смотрит на меня как на ничтожество, там, сидя за столиком. Я нравлюсь ему, я делаю его счастливым, благодарным, и я вижу, что ему хорошо. Пусть на мне и парик, и платье, и тонна краски, пусть он не видит лица, но он смотрит на меня так, как не смотрит ни на кого другого. Так как не посмотрит на меня такого… ― Ойкава указал ладонью на себя самого, низко склонив голову. — Это больно, Акааши-чан, чертовски больно. Я каждый раз говорю себе, что этот вечер будет последним. Говорю, что меня это не спасёт, что всё это только ухудшит, но я не могу отказаться от этого. Не могу отказаться от улыбки и восхищённых глаз Ива-чана, не могу перестать думать о том, что когда-нибудь он поймёт и всё будет как прежде. Но всякий раз это самообман. Верно Куроо говорил, что я трус… ― Тоору поднял голову и пристально вгляделся в лицо Кейджи. ― А теперь скажи честно, шериф: что я вчера хотел от тебя? Если бы не случилось что-то непоправимое, я бы не пришёл к тебе, уж поверь, я себя знаю.       Он был настроен серьёзно, и у Акааши не осталось ни единой возможности слукавить или уйти от ответа.       — Ты просил меня застрелить тебя.       Слова с губ сорвались на удивление легко, будто бы вчерашнее ночное приключение не стоило шерифу пары прядей седых волос и тревожной ночи, полной страха за жизнь Ойкавы.       Карие глаза бакалейщика удивлённо расширились, в них скользнул испуг, быстро сменившись ужасающих размеров горечью и смирением.       — А ты?.. Ну да, что это я. Значит, случилось что-то непоправимое. Не скажешь? — с грустной улыбкой, прошептал Ойкава, крепко зажмуриваясь. Он не видел, как помотал головой шериф, но по его молчанию понял всё сам. — Правильно, не говори. Не хочу знать. Боюсь, что если узнаю, то выберусь из твоей кровати и закончу начатое.       ― Никаких…       ― Да, я понял, ― примирительно вскинув ладони вверх, заверил Акааши Ойкава. ― Спасибо. Думаю, что я могу пообещать тебе в благодарность несколько бесплатных покупок в моей лавке.       — А я думаю, что это лишнее, ― строго отрезал Кейджи. Его сильно смущал и тревожил тот факт, что собственную жизнь Ойкава расценивает как всего лишь несколько покупок, пару хрустящих банкнот, и не более. От этого становилось тоскливо. ― Благодарности достаточно, и я был бы не против, если бы ты рассказывал мне иногда о том, что происходит в городе и за его пределами.       — Как скажешь, ― с готовностью отозвался Ойкава. ― Ты спас мне жизнь, шериф. Хотя мог бы захлопнуть дверь перед моим носом. Я тебе никто, ты мне ничем не был обязан.       Акааши неодобрительно покачал головой и поднялся с кровати, осмотрев запутавшегося в простыне Ойкаву. В целом, он уже успел прийти в себя и наверняка был готов для того, чтобы покинуть его дом.       — Быть может и не был, но меня не просто так направили сюда, ― со знанием дела произнёс Акааши. ― Я должен оберегать всех вас. К тому же, если бы ты всё же застрелился, то это только прибавило проблем.       Бакалейщик, внимательно слушавший шерифа, расхохотался сразу, как он закончил и тут же скривился от головной боли.       ― Если бы не было твоих последних слов, то я бы прослезился, честное слово, ― всё ещё хихикая, кажется, слегка нервно, признался Тоору. ― Но пусть так. А теперь ты не мог бы подать мне мою одежду? Я хочу умыться и найти что-нибудь перекусить. Есть у тебя что-нибудь? ― Акааши пожал плечами, он и правда не помнил. ― Что ж, тогда можем добежать до салуна. Если хорошо попросим Кенму, то он сделает нам блинчики.       ― От блинчиков я не откажусь, ― с мягкой улыбкой сознался Кейджи. Он и сам был слегка голоден, а нахлынувшие переживания только подогрели аппетит. ― А с твоей одеждой приключилась небольшая неприятность…       Он прошёл к стулу, взяв с него испачканную в земле и чём-то ещё рубашку Ойкавы и корсет, который вчера был на нём. Брюки Кейджи оставил в покое, они были целые и на удивление опрятные, словно бы валялся бакалейщик в грязи только верхней частью туловища. Разодранную на рукаве рубашку, пострадавшую видимо во время борьбы, и грязный корсет, от лицезрения которого по лицу Тоору пошли стыдные пятна, он продемонстрировал владельцу и с его решения убрал обратно на стул.       ― А что-нибудь из твоего я могу взять? ― с надеждой протянул Ойкава.       Шериф снова кивнул и подошёл к комоду, в одном из ящиков которого оставил принесённые Укаем вещи. Он немного порылся и вытащил из ящика чистую рубашку, некогда принадлежащую Куроо, кинув её Ойкаве. Он поймал одежду и критически оценил красную клетку и жаркую для солнечного дня фланель, раздражительно что-то забурчав на этот счёт, но другого выбора у него всё равно не было. Тоору тихо фыркнул, спрятал недовольство поглубже в себя, медленно принимаясь одеваться. Акааши благоразумно отвёл взгляд, снова усевшись на край кровати.       ― Так ты и правда ничего не помнишь из того, что делал до прихода ко мне? ― как бы невзначай поинтересовался шериф. Говорить о «женщине» он не хотел, но и не хотел, чтобы Ойкава сам вспомнил о ней и бросился во все тяжкие, так что единственно верным решением было бы подстраховаться и подготовить его к такому удару заранее.       ― Нет, не помню. Мы выпивали с Бокуто после закрытия салуна, а потом я, кажется, куда-то пошёл прогуляться, может быть к дому Иваизуми…       ― К его дому? ― настороженно переспросил Акааши.       Ойкава пожал плечами и наконец смог выкарабкаться из плена одеяла, взявшись за одежду.       ― Ну да, я иногда гуляю на окраине, там лошади, знаешь ли, успокаивает…       ― Там Иваизуми, ― тактично подсказал Кейджи.       ― И он тоже, ― огрызнулся Тоору, покачиваясь поднимаясь на ноги, чтобы застегнуть брюки. ― Боже, как кружится голова… В общем, я мог быть и там, но… А это что такое?       Акааши обернул голову на звук и уставился на голую грудь Ойкавы, покрытую синяками. На слишком бледной коже пятна выглядели неестественно и по-настоящему страшно, а после того, как Тоору коснулся одного из них, нажав пальцем и зашипев от неприятного чувства в пострадавшей коже, ещё и смотреть стало больно.       ― Похоже, это моих рук дело, ― повинился шериф. ― Ты оказывал сопротивление...       ― Правда? ― Ойкава ощупывал свою грудь, недовольно хмурясь с каждой секундой всё сильнее. Он быстро застегнул рубашку в отвратительную мелкую красную клетку, пряча от чужого взгляда своё увечье. ― Бокуто меня убьёт за это дело… Впрочем, для Козуме нет ничего невозможного ― этот паренёк гений. Ты видел моё вчерашнее платье, Акааши-чан? Это он сам сделал, с нуля, представляешь? У него волшебные руки, не иначе.       — Тебе нравится это, — с короткой улыбкой сказал Кейджи. Он не спрашивал, но и не утверждал, не собирался давить, однако, из того, что он вчера видел, шериф мог сказать точно, что Ойкава всем этим явно наслаждается. ― И, кстати, у тебя замечательно выходит.       Мужчина неопределённо пожал плечами, но оспаривать чужие слова не стал, польщённо улыбнувшись.       — Благодарю. Не стану скрывать, что определённое удовольствие это мне приносит. И деньги приносит немалые. Пока никто не знает, что «загадочная Тока» — это я, не вижу никаких препятствий перед тем, чтобы слегка подзаработать и поиметь со всего этого свой интерес.       ― И что, за всё то время, что ты выступаешь, никто так ни разу и не подумал сблизиться с тобой? ― в самом деле заинтересовался Акааши, наблюдая за тем, как Ойкава поправляет свои потревоженные после сна волосы, пытаясь привести каштановую копну в подобающий вид.       ― Может быть кто-то и думал сблизиться, да только Бокуто не даёт. Не знаю каким чудом он умудряется держать всех в узде, но меня ни разу за всё это время не тронули, ― Ойкава задумчиво потёр подбородок. С одеждой он закончил, волосы привёл в порядок, и выглядел так, словно бы это не он вчера совершал воистину жуткие вещи: пил, а после пытался застрелиться ― так свеж паршивец был. — Ну и некоторые люди знают о моём амплуа: Бокуто и Кенма, ты вот знаешь, Тендо с Ушивакой, но они, уж прости за каламбур — немы как могила. Куроо знает. И ещё Футакучи — застукал меня как-то раз, но у нас с ним взаимовыгодный уговор, так что он меня никому не сдаст. Ну и, наверное, всё, — с кисловатой улыбкой закончил Ойкава, не понятно то ли сообщая о том, что он покончил с утренним туалетом, то ли подводя итог и без того небольшому списку людей, посвящённому в его тайну. — Давай выдвигаться, шериф. Нас ждут великие дела.       И, сказав это, он преувеличенно бодро, но неизменно пошатываясь из-за слабости в организме после количества выпитого, зашагал к выходу из спальни Акааши и дальше через большую комнату к двери входной. Уже там, привалившись к стене и всем своим видом показывая, что ждёт только его, Ойкава пытался незаметно подавить тошноту и головокружение. Шериф благоразумно сделал вид, что ничего этого не замечает, и вместе со своим непутёвым гостем вышел на улицу.       Уже во всю пекло и город давно проснулся, неторопливо дыша в привычном ему ритме. Девушки из булочной весело галдели, занимаясь приготовлением новой порции сдобы на вечер; где-то вдалеке стучал молот Иваизуми, шипело окунаемое в отработанное масло железо; совсем рядом скрипнуло, тяжело вздыхая, большое колесо очередного дилижанса, уносящее с собой новую партию вновь прибывших мужчин и женщин, не желающих заострять своё бесценное внимание на таком городке как этот.       Акааши держался прямо, краем глаза следил за Тоору, что шёл позади, изредка покачиваясь, и никак не мог отделаться от ощущения, что на них все косятся.       — Мне кажется, или на нас и правда все пялятся? — поравнявшись с шерифом и постаравшись напустить на себя привычную надменность, служащую ему прикрытием, едва размыкая губы, поделился мыслями бакалейщик.       Акааши оглянулся на него, почти незаметно качнув головой.       — Значит и мне не показалось.       Ойкава мученически застонал, прикрывая от солнца ребром ладони болящие глаза.       — Думаешь, что это из-за того, что я мог что-то натворить?..       — Сомневаюсь. Скорее всего из-за того, что мы в компании друг друга вышагиваем через город в направлении салуна.       — Действительно, то ещё зрелище, — едко фыркнул Ойкава, задирая нос. — Особенно если учесть, что в прошлый раз ваше шерифское величество сопровождало нас с Бокуто в браслетах на виду у всего города.       — Не паясничай, будь добр, — одёрнул мужчину Кейджи, ступая на мощенную досками дорожку тротуара, — сейчас всё узнаем.       Через несколько шагов они остановились перед пендельтюром. Толкнув тяжёлую скрипучую дверь вовнутрь, Акааши застыл на пороге, какое-то время давая себе, чтобы привыкнуть к темноте, царившей внутри. По какой-то причине не были зажжены лампы, не звучала музыка, и единственным привычным элементом декора салуна оставались картёжники, будто бы прописавшиеся в заведении. Шериф огляделся, привыкнув к сумраку, и как только его взгляд упал на барную стойку, так ему тут же захотелось выйти вон, трусливо сделать ноги, или же напротив — достать револьвер и прервать царящую идиллию.       — Шериф, да не стой же ты в проходе, — сварливо прорычал щурящийся от яркого солнца бакалейщик, отпихивая Акааши в сторону и заходя внутрь. От увиденного обомлел и он, но тут же оживился, восторженно присвистнув. — Вы только гляньте, какая наглость! Посреди белого дня, ну надо же!..       «Наглость», услышав, что заговорили о ней, польщённо расплылась в кошачьей улыбке и вскинула янтарные глаза, в глубине которых плескалась подлючая зелень.       — Тише будь, — оборвал вопли Ойкавы Куро, изящно восседающий на барной стойке. Он закинул ногу на ногу, одной рукой упирался в край стойки, а другой гладил по спине Бокуто, унылой тушкой возлежащего на этой самой стойке поперёк. Бокуто бессильно свесил руки и изредка всхлипывал, никак не реагируя ни на ласковые поглаживания по спине, ни даже на шум, появившийся с приходом посетителей. — Парню плохо, не видишь, что ли?       Ойкава быстро обошёл шерифа и подскочил к Котаро, жестом опытного врачевателя ощупав его лоб. Он поднял глаза на Куро, нахмурился и строго спросил:       — Ты что с ним сотворил?       — Я — ничего, — поджал губы Тетсуро, — это он с собой сам сделал. А я теперь пытаюсь его успокоить.       Бокуто при этих словах снова всхлипнул и мелко затрясся. Ойкава неодобрительно оглядел Куро и обернулся обратно к владельцу салуна.       — Произошло что-то серьёзное, раз уж ты решился показать свою наглую рожу в городе, — буркнул Тоору, погладив Котаро по голове. Он искоса взглянул на Куро. — Я вообще-то с шерифом…       — Это я заметил. Кстати, славная рубаха, Ойкава. Не припомню только, когда это ты начал носить красный? Выглядишь как потасканный ковбой. Жаркая была ночка? — не скрывая ехидства, нехорошо оскалился Куро, наконец одаривая своим вниманием Акааши, всё ещё топтавшегося у входа и явно обескураженного такой находкой. — Что, даже не попытаетесь меня арестовать, шериф?       Глаза Куро остро прошлись по фигуре Акааши, придирчиво оглядев его с головы до ног. Удостоверившись, что с внешним видом шерифа всё в порядке, он безразлично передёрнул плечами и что-то пробормотал себе под нос, от чего оживился даже Бокуто, ошарашенно и вместе с тем заинтересованно взглянув на старого приятеля.       От нахальства Куро Акааши натурально задохнулся и дал себе фору ещё и на то, чтобы прийти в себя и взять всё в свои руки. Негодяй смотрел на него сверху вниз с таким превосходством и ехидством, что желание запульнуть в него сапогом только крепло, а то, может, и револьвер достать? Да в самом деле взять и, наконец, арестовать подлеца, раз уж он сам идёт к нему в руки как бестолковая форель в когти стоящего по течению гризли? Собрав всю волю в кулак и уложив руку на рукоять «миротворца», Акааши быстрым шагом пересёк зал салуна, останавливаясь аккурат перед восседающим на стойке Куро. Уверенным жестом достав из-за пояса весело звякнувшие друг о друга браслеты, шериф продемонстрировал их Куро, вынул револьвер, взвёл курок в боевое положение и направил целик прямо в грудь Тетсуро.       Все в салуне затаили дыхание; Бокуто поднял голову, Ойкава нервно сжал его воротник и тихо ойкнул; несколько фишек упало на зелёное потёртое сукно стола картёжников, заскрипели отодвигаемые стулья; Куроо расплылся в широченной ухмылке.       — Именем закона, вы арестованы.       В помещении стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь звуками с улицы, суетливым гомоном людей и ржанием лошадей. Куро самодовольно хмыкнул.       Руку со спины Бокуто он убрал, поменял ноги, носком сапога едва ли не задев грудь Акааши, уселся ближе к краю стойки и нагнулся вперёд, нависая над шерифом полный превосходства и бесстрашия.       — Да что вы говорите, шериф? — елейно протянул он, растягивая губы в улыбке. — А какие обвинения будут мне предъявлены? Не хотите ли зачитать мне мои права в более… эм, интимной обстановке?       За спиной Кейджи послышались тихие смешки картёжников, впрочем, быстро утихнувшие, когда грозный взгляд Куро обратился к ним; снова зашуршали фишки, зазвенели мелкие монеты и послышался шорох карт. Ойкава снова издал какой-то странный звук, на который по счастью никто не обратил внимания.       Акааши зло скрипнул зубами. И без того не слишком радужное настроение стремительно скатывалось в тартарары, сердце начинало стучать всё быстрее, отдаваясь эхом где-то за ушами. Он вполне мог выстрелить, мог бы заляпать весь салун в крови и за это ему бы ничего не было, ну почти ничего, но подобный поступок был совсем не в чести у Акааши. К тому же, ему было банально интересно с чего бы этот тип решил заявиться в город.       — Тебе запрещено появляться в городе, кто дал тебе такое право? — практически шипел шериф, приближая своё лицо к лицу Куро, ни один мускул на котором не дрогнул от того, что ствол «миротворца» вполне ощутимо уткнулся в его грудь. — В офисе шерифа на твоё имя есть листовка, где указано: «Живой или мёртвый», так что я вполне могу решить в каком качестве мне притащить тебя туда за шиворот.       — Я долгое время жил здесь, и здесь остались дорогие моему сердцу люди, — невежливый тычок пальцем в слабо ухнувшего Бокуто, — и я буду появляться здесь тогда, когда захочу. Плевать я хотел на твою листовку...       — Чёрта-с два…       Носком сапога подцепив ножку высокого барного стула, Акааши откинул его в сторону, на секунду обращая внимание Куро на шум. Руку с револьвером он отвёл в сторону, чтобы ненароком палец не соскользнул и взведённое для выстрела оружие не послало куда-нибудь шальную пулю. Наручники выпали из пальцев, и освободившуюся руку Акааши в стремительном движении послал вперёд, хватая Куро за грудки, стаскивая с барной стойки и сразу же надвигаясь на него, прижимая к остро впившейся в спину столешнице стойки. Куроо зашипел, сощурился, прямым взглядом вперившись в горящие глаза Акааши, всё ещё державшего руку с револьвером опущенной, но готовой в любой момент уткнуться в чей-нибудь лоб.       Куроо медленно поднял руки, без капли раскаяния на лице, с издёвкой спросил:       — И что теперь, шериф Акааши?       — Вы арест…       — Это я уже слышал.       Куроо неуловимым глазу движением ухватился за запястье Акааши, нажимая на болевые точки. Шериф зашипел, дёрнулся, опасно направляя руку то на стол с завопившими картёжниками, то в воздух, то снова в пол, наконец разжимая пальцы и роняя своё оружие. Револьвер бахнулся на пол, так и не выстрелив, и быстро затерялся где-то в ногах, когда Куроо изворотливым пируэтом выскользнул из тисков тела Кейджи и острого угла стойки. Теперь он взял верх над ситуацией, отпихнув ногой и чужое оружие, и наручники, укатившиеся куда-то под столики. Он прижал Акааши к стойке, уложил на неё грудью, прижался к нему сзади, стыдливо и слишком уж тесно, держа руки за спиной вывернутыми в очередном болевом приёме. Шляпа слетела с головы Кейджи, и теперь её испуганно прижимал к груди Бокуто, ошалелым взглядом наблюдавший за всем происходящим.       — Тетсу, приятель… — звонко глотая слюну, не своим голосом проблеял Котаро, терзая полы шляпы шерифа. — Ты перегибаешь палку…       — Помолчи, Бо, — рявкнул на него Куроо, нервно сдувая чёлку, лезущую в глаза. Акааши сопротивлялся, пытался лягаться и выкручивался, но его держали крепко, без возможности вырваться. — Ты, кажется, собирался мне пожаловаться на что-то? Так знаешь, приятель, не сегодня. Поболтай пока с Ойкавой, а мы с шерифом всё же уединимся для приватной беседы. Никто же не против? — Быстрым взглядом он обвёл присутствующих, взглянул поверх дверей на улицу, убедившись, что никто не собирается заходить в салун, и резким движением поднял Акааши, потащив за собой к двери в самом конце зала. Проходя мимо картёжников, он тихо хмыкнул. — Камасаки, не свети картами и лучше пасуй, у Кенджи тройка и два короля под газетой, тебе не взять партию.       Раздался оглушительный вопль, но слов его Акааши уже не разобрал. Куроо пихнул его промеж лопаток, освобождая руки как раз в тот момент, когда за его спиной закрылась дверь, прерывая все звуки и погружая маленькую комнатку в темноту. Это было что-то вроде кладовой или кухни — шериф не разобрал, к тому же, было совсем не до этого. Вырвавшись из одного плена, он попал в следующий, снова будучи прижатым, но на этот раз спиной к стене. Акааши хотел было дёрнуться, вывернуться из чужого захвата, в конце-то концов он был ведь не последним в штате Некоматы, когда дело доходило до тренировочных рукопашных боёв, но силы в Куроо было больше, как и опыта.       — Куроо, отпусти!..       — Тихо, Кейджи, тихо, — мягко шепнули его губы, касаясь уха. — Чем меньше ты будешь дёргаться, тем приятнее будет наша беседа.       — О какой вообще «приятной беседе» может идти речь, когда ты… — шериф застонал от боли. Его запястье, всё ещё ноющее от болевого приёма, Куроо безжалостно придавил к стене коленом. Мерзавца не смущала ни собственная смешная «птичья» поза, ни чужое раздражение, растущее со страшной силой, ни темнота — он чувствовал себя более чем уверенно и сдавать позиции явно не собирался. — Ты унизил меня перед всеми.       — Всеми? — Кейджи готов был спорить, что его брови удивлённо поползли на лоб. Куроо усмехнулся, мягко мурлыкнув: — Всё, что происходит в салуне — остаётся в салуне, считай, что никто не видел того, как я уложил тебя на барную стойку. Не переживай за остальных — ни один из них и слова не скажет. Всё это останется только в твоей прекрасной голове.       Он провёл пальцами по его лбу, дотронулся до висков, заправил за ухо лезущие в глаза прядки и по скуле очертил только ему одному понятный путь, подушечками пальцев проходясь по плотно сжатым губам, колючим из-за немилосердного сухого ветра с прерии.       — Какого чёрта вообще ты творишь? — резко выплюнул шериф, отводя голову в сторону, чтобы увернуться от чужих прикосновений. Он не мог ничего сделать: правую руку прошивало болью от запястья к плечу, левую Куро почти сразу же пригвоздил крепким хватом над головой, оставались только ноги, и он вполне мог бы разок дать коленом Куроо промеж ног, другое дело что результата бы это не дало, подлец мог закрыться ногой или увернуться в любой момент, а такое его движение могло бы дорого стоить шерифу.       — Про что именно ты говоришь? — словно бы не замечая ничего вокруг, невинно спросил Куро. — Если ты всё пытаешься выспросить у меня почему я в городе объявился, то я ведь уже сказал: я могу здесь появиться в любой удобный для меня момент. К тому же у Бокуто случилось кое-что личное, я должен был его подбодрить. Да и вообще, дела у меня здесь были… Я уже собирался было уходить, но тут заявился ты, как раз вовремя: с тобой я тоже хотел поболтать. И раз уж всё так удачно сложилось, я хочу у тебя кое-что спросить: ты вообще в своём уме, шериф?       На секунду Акааши даже перестал продумывать ходы отступления и внимательно вгляделся в черноту напротив, лишь смутно различимую и похожую на чужое лицо.       — О чём ты? — не понял Кейджи, хмурясь.       — То есть, как это о «чём»? — в голосе Куроо сквозило нечто непонятное, не то злость, не то обида или раздражение. — Ты заявился в салун вместе с Ойкавой, а из проверенного источника я знаю, что вчера он был не в себе, и дома не ночевал. А сегодня приходит вместе с тобой, едва ли не за ручку, да ещё и в моей рубашке. Как это называется?       Акааши от подобного даже забыл всё то, что собирался сказать, как только Тетсуро начал свою ужасающую тираду. Теперь в его голове была только одна мысль и та дурацкая, но не озвучить её он не мог. Хотя бы просто ради того, чтобы позлить этого болвана.       — Куроо, ты… Ты ревнуешь?       — Вот ещё, — фыркнула темнота обиженным голосом. — Чтобы к этому ничтожеству? Да никогда.       — Ты бы мог не говорить так о нём? — угрожающе понизил тон Акааши. Куро усмехнулся с плохо скрываемой издёвкой.       — Это ты не говори так, словно знаешь всё о нём. Не в ревности дело, Кейджи, нет, — он помолчал, а про себя Акааши успел отметить, что пресловутую ревность всё же никто отметать не стал, и от этого стало слегка не по себе. — Слушай, я не хотел об этом говорить, пока что слишком рано, но и оставить тебя без предупреждения не могу… Только вот как бы так сказать, чтобы ты понял, что я имею в виду?..       — Говори как есть, я не идиот, пойму.       — В общем… — он снова замолчал, послышался какой-то шорох и стук подошвы обуви об пол. Запястье Акааши наконец было свободно. — Тут что-то назревает, и под подозрением все в этом городе, абсолютно все. Именно поэтому я и говорю, что ты сумасшедший, если пригласил в свой дом такого типа как Ойкава. Кто знает, что он прячет в загашнике…       — Каблуки и платья он прячет, — вырвав вторую руку, буркнул Акааши, принявшись разминать болящие конечности. Вот сейчас он вполне мог бы дать Куроо в нос или коленом в пах, как и хотел, но поганец как знал, что сможет его заинтересовать, тем самым и обеспечить себе неприкосновенность хотя бы на ближайшие несколько минут. — Ойкава ничего мне не сделал, хотя мог причинить реальный вред. И вообще я сомневаюсь, что он собирается мне вредить. Чего не скажешь о тебе. И вот именно за это ты уже заслуживаешь ареста.       — Боюсь-боюсь, — судя по звуку Куроо показал ему язык. — Но я серьёзно, Кейджи. Происходит что-то странное, и пока я всё не выясню, пока я это проверяю, твоё вмешательство нежелательно. Откровенно говоря, если ты вмешаешься, то всё пойдёт коню под хвост!..       — «Коту», — меланхолично поправил его шериф.       — Что?       — Обычно говорят: «Коту под хвост», — пояснил Акааши, всё ещё разбираясь с собственными затёкшими и пострадавшими конечностями. Куроо угрожающе сделал шаг вперёд, близко наклонив лицо. Теперь шериф мог разглядеть его блестящие глаза, полные восхищения и возбуждения.       — Издеваешься? — губами шепнул он. Акааши качнул головой.       — Я — нет, а вот ты, похоже, что да, — пальцем он ткнул в чужую грудь, заставляя Куро отойти обратно на шаг назад. — Что это за бредни и загадки? Что назревает? Кого это касается? Если у тебя есть что сказать мне, так ты это говори. Если нет, то открывай дверь и протягивай руки — я арестовываю тебя.       Куроо весело расхохотался, не удержавшись от того, чтобы щипнуть Акааши за щёку.       — Маленький грозный шериф, — мурлыкнул он, тут же ойкнув, когда по его руке пришёлся сильный шлепок. — Арестовывать он меня вздумал, как же.       — Не играй со мной, Куроо.       — Я не играю, — как можно миролюбивее, произнёс Тетсуро. — Я ведь сказал, что хочу сотрудничать, это ты всё твердишь об аресте, заладил как несмазанная дрезина. И, отвечая на твой вопрос, могу сказать только то, что это касается всех. Я действительно не могу тебе рассказать о том, что уже нашёл, это опасно. И я сперва должен проверить всё сам, и только потом…       — Твоё упрямое молчание смахивает на фарс.       Если бы глаза могли закатываться с каким-то определённым звуком, то Акааши поспорил бы на что угодно, что он был таким, какой только что издал Куро, цокнув языком и одновременно вздохнув так тяжело, что даже захотелось посочувствовать его нелёгкой судьбе.       — Я не могу, правда не могу, — делая нажим на каждое слово, проскрипел он. — Но тебе стоит быть осторожным, и не доверять никому. Ты понял? Никому. Тут всё не то, чем кажется…       — Да, конечно. Как и ты, — тихо и угрожающе выплюнул Кейджи. Он был зол, очень зол, и что-то внутри него требовало кровавого отмщения, как минимум драки, от которой пока что его удерживал здравый смысл и рамки приличия — шерифу не пристало громить чужие кладовые просто потому что в собеседники достался выскочка и сволочь. — Знаешь, мне кажется, что ты вешаешь мне чушь на уши.       — «Лапшу», — с весёлым смешком поправил шерифа Куро, улучив момент для возврата шпильки.       — Что?       — Принято говорить: «Лапшу на уши».       — Да чёрт бы тебя побрал, — запально выругался Кейджи, больше не в силах терпеть этот балаган.       — А ты первый, между прочим, начал, — ехидно подначил Акааши Куроо.       — Заткнись, будь так любезен, — фыркнул шериф, принявшись расхаживать из стороны в сторону. Он закипал. Сжимал изо всех сил кулаки, держа себя в руках так долго, как мог. Внутри всё бурлило от тех слов, что сказать он хотел давно, что уже говорил так или иначе, а теперь, после утренней беседы с Ойкавой, всё это смешалось в такую ужасающую кашу, что просто так здесь не разберёшься. — Ты выскочка и самодур. Ты просто упиваешься ситуацией, теша своё эго. Ты ведь поступаешь со мной так, чтобы просто повеселиться. И с Тсукишимой тоже — решил потешить своё самолюбие.       — Ревнуешь? — решив подначить, хитро спросил Куроо, не особо-то надеясь на то, что кольнуть удастся. Кейджи раздражённо пожал плечами.       — Ни разу.       — Тогда почему вспомнил о нём? Заметь, это уже не первый раз, когда мы наедине, а ты всё твердишь о моём бывшем…       Акааши последовал чужому примеру и тоже издал звук, с которым закатывание глаз становится жутко драматичным. Слова о банкире вырвались у него случайно, непонятно для чего и стоило поскорее уйти от этого, пока Куро не придумал ещё что-нибудь.       — Просто сейчас я понимаю, то как он был прав, когда говорил о тебе, — сквозь зубы прошипел шериф. Куро заметно оживился, подойдя поближе.       — О, и что же он сказал ещё интересного помимо того, что я хорош в постели?       — Он сказал, что ты самый отвратительный тип, которого он знал, — первое что пришло в голову, вспомнил Акааши. Он немного подумал и решил больше не углубляться в дурацкую полемику, попахивающую ребячеством. Помимо личных оскорблений были вещи куда как весомее, о которых вспомнить было самое время: — И сказал, что ты ограбил его банк. А это, к слову сказать, ещё одно весьма внушительное основание для твоего ареста.       Куро подавил смешок.       — Я бы тебе показал, что у меня есть внушительного, но в другой раз… И, к слову сказать, я не украл у него ничего серьёзнее его девственности, — передразнив Кейджи, закатил глаза и раздражённо фыркнул он, самодовольно оскаливаясь. Акааши кисло улыбнулся. — Но это всё пустяки, знал бы ты сколько он мне кровушки попил, так что мы с ним квиты…       — «Преступление», — вспомнил шериф, отчаянно хватаясь за последнее, что у него было. Это и правда было слишком незначительной вещью, пока что не имеющей веса: услышал об этом он случайно, мельком, и после того разговора с Тсукишимой так ничего и не выведал толком. Он лишь планировал улучить момент и поговорить с Укаем насчёт того, почему Куроо из помощника шерифа превратился в того, кто сейчас пытался оказать на него воздействие своими ужимками и кривляньями. — Что же ты такого натворил?..       Акааши запнулся на полуслове, неосторожно прикусив язык, когда Куроо тёмной тенью скользнул к нему, снова цепляясь за его запястья, на этот раз мягче.       — Вы решили вызнать обо мне всё, шериф?       — Ничуть, — отмахнулся от него Акааши. Тетсуро презрительно скривил губы и обнажил зубы.       — Не лги мне, и себе тоже, Кейджи. Ты с самого приезда ненавязчиво пытаешься узнать обо мне всё, что можешь. Бо, Ойкава, Тсукки, старик Укай — у кого ещё ты справлялся обо мне? И зачем делаешь всё это?       — Я ведь ясно дал понять…       — Дать-то ты дал, — по-дурацки ухмыльнулся этот придурок, — да только ты сам никак не признаешься себе, что больше всего я интересен тебе лично.       Акааши вздрогнул, отшатнувшись.       — Куро, ты зарываешься! — угрожающе протянул он.       — Всё может быть, — неожиданно пожал Тетсуро плечами, заметно расслабляясь. Он чёрной тенью скользнул ближе, укладывая одну свою руку на щеку Акааши, застывшего на месте словно под гипнозом. Куро склонился ниже. — Может быть я даже пожалею обо всём этом позже, но не сейчас. Должен же хоть кто-то открыть тебе глаза на происходящее?..       Куроо потянулся вперёд, быстро сокращая расстояние и жадно припадая к приоткрывшимся губам Акааши. Поцелуй был далеко не первый и, страшно сказать, Кейджи успел привыкнуть к внезапным нападкам, уже знал, что его может ждать и оттого был готов дать отпор. Он попытался выкрутиться из чужих рук, крепко вцепившихся в его предплечья, но силы предательски покинули и истончились под воздействием приятных ощущений.       Пальцы Куроо медленно ослабли и в какой-то момент их хват сошёл на нет, ладони скользнули по рубашке, поднырнули под руки шерифа, вцепившиеся в его одежду, пробрались под жилет и рубашку, касаясь горячей кожи. Не зажившие царапины на спине Акааши попадающиеся сухими корочками под подушечки пальцев, ощупывающие позвоночник и лопатки, словно бы укоряли Тетсуро за содеянное, и он становился мягче и нежнее. Он целовал шерифа медленно, хотя хотелось сделать всё совсем по-другому, уводил его всё дальше от спасительного берега в топь, маня за собой и подчиняя. И, кто бы мог подумать, Кейджи поддавался так легко.       Куро прервал поцелуй неожиданно, но рук с его поясницы не убрал, продолжая вычерчивать большим пальцем какие-то завитушки на его коже. Шериф рассеянно всмотрелся в улыбающуюся темноту, блестящую яркими глазищами, и поймал себя на мысли, что, может, совсем был бы не против продолжить.       — Говори что хочешь, Кейджи, обманывай сам себя, но ты же мне отвечаешь, — самодовольно проурчал Куроо, приближаясь снова, шепча в чужие губы. — Так же и со всем остальным происходит: ты видишь только то, что на поверхности, шериф. Не завидую я тебе, — усмехнулся он, давая Акааши время на то, чтобы выровнять дыхание и окончательно прийти в себя. — Очень сложно будет докопаться до истины, когда все козыри у меня на руках.       — Ты в этом так уверен? — глухо шепнул шериф, на всякий случай помотав головой из стороны в сторону. Сознание и рассудительность медленно возвращались, принося вместе с собой остатки злости на Куроо Тетсуро.       — Уверен. Если хочешь в этом убедиться, то просто выйди в салун и спроси любого из присутствующих был ли я там сегодня. Даже твой новый дружок Ойкава скажет, что знать меня не знает и в глаза не видел. Им всем выгодней и удобнее не переходить мне дорогу. Может, и тебе будет это выгоднее? — Акааши удивлённо округлил глаза, непонимающе уставившись на Куроо. — Просто прекрати эти игры, объединись со мной, нам вдвоём будет очень весело. И очень хорошо, об этом я позабочусь.       — Спасибо за предложение, но для меня всё «веселье» только впереди — когда я докопаюсь до правды, найду доказательства и лично верну тебя туда, откуда по собственной глупости выкопал.       — Ты такой милый, когда злишься, — Куроо наклонился вперёд и быстро чмокнул шерифа в уголок рта. — Но тебе всё равно не переиграть меня, Кейджи. Как ни старайся.       — Это мы ещё посмотрим.       — Разумеется.       Куроо потянулся вперёд, мягким и уверенным жестом растрепал кудряшки Акааши. Шериф зажмурился, чувствуя, как пол уходит из-под его ног, а он сам тянется навстречу чужим прикосновениям, дрожа и дёргаясь, когда коса рассудка попадала на камень сокрытых желаний, высекая сразу гору искр, вспыхивающих на обратной стороне прикрытых век от каждого прикосновения Куроо. Его руки исчезли внезапно, послышались шаги; шерифа невежливо потянули вперёд и вбок, отталкивая от двери. В тёмную комнату полился свет, Акааши прищурился, прикрыл глаза рукой и смог различить только чёрный силуэт Куро, застывший на пороге на мгновение и быстро скрывшийся из виду с каким-то тихим непонятным звуком.       Дверь за спиной Куроо захлопнулась, Акааши слышал его шаги, удаляющиеся прочь и слышал, как что-то громко воскликнул Бокуто, что-то быстро затараторил Ойкава и замолчал резко, внезапно. Скрипнули двери, звук шагов Куро медленно сошёл на нет.       Шериф тихо застонал, схватился за голову и сполз спиной по стене. Чёрт побери! Что он вообще вытворяет?! Что это за поцелуи в тёмных углах и что за чёртов трепет, предательски растекающийся по телу, стоит только нахальному Куро появиться в радиусе пяти метров? Что с ним происходит Акааши предпочитал думать, что не знает. Лучше спрятать голову в песок, трусливо закрыться от самого себя, чем признать, что…       — Он всегда был таким.       Акааши подпрыгнул от удивления, быстро вскакивая на ноги и осматриваясь. Темнота смешливо фыркнула и где-то в дальнем углу комнаты чиркнула спичка, потянуло керосином и комнатку кладовки осветило тусклое свечение закоптившей плафон лампы. Кейджи сощурился, пройдя несколько шагов на свет. Он обошёл шаткий столик, стоящий посередине комнаты и заглянул в проход за ним, где, как оказалось, был ещё один извечный обитатель салуна.       — К-Кенма?       — Привет, шериф, — Козуме осторожно поставил перед собой лампу, подкрутил колёсико, регулируя длину фитиля, чтобы светило не так ярко. Спички он убрал в карман и подтянул к себе колени, обнимая их руками. На Акааши он не смотрел, глядел куда-то сквозь пламя слегка пугающим рассеянным влажным взглядом. — Вижу, что дела ваши не то чтобы очень, да?       Акааши тихо сглотнул слюну, кусая губы. Чёрт! Он всё видел и слышал, он знает!..       — И давно вы здесь? — стараясь говорить как можно спокойнее, участливо поинтересовался шериф, впрочем, тут же соображая какую ерунду он сморозил — дверь-то была всё это время придавлена его собственной спиной и не открывалась.       Кенму чужая оплошность не смутила нисколько. Он пожал плечами и сжался в комок, лбом утыкаясь в собственные острые колени.       — С самого начала. Извините, что не сказал сразу, что я здесь. Хотя Куро может быть и видел. Он всё всегда видит.       Пианист говорил тихо, почти шёпотом, и Акааши приходилось прислушиваться к его шелестящей речи. Наличие кого-то постороннего в комнатке стало настоящим сюрпризом, но вместе с тем, ещё и хорошим способом взять себя в руки и побыстрее отодвинуть в сторону мысли о Куроо, которые вообще сейчас не были к месту. Кейджи делал осторожные вдохи и выдохи, старался не сопеть носом и постепенно успокаивался, в конце концов приведя себя в надлежащий вид.       Он подобрался к Кенме чуть ближе, присев на корточки.       — Ладно… А что вы здесь?..       — Просто сижу. Здесь… темно.       Акааши растерянно улыбнулся. Он вспомнил о том, что утром в салуне не всё было как прежде: не было музыки, не горел даже свет, да и Бокуто, обычно шумный, приветливый и весёлый походил больше на собственную тень или даже призрака. Кенмы шериф так и вовсе не видел нигде, хотя мог не заметить — всё внимание на себя перехватил Куроо. Могло ли случиться что-то такое, что так легко преобразило это занятное во всех отношениях заведение, практически до неузнаваемости?       — Может, выйдем ко всем? — неуверенно предложил шериф, отшатываясь назад. Козуме резко вскинул голову и взглянул на него своими огромными глазами, всё ещё неестественно блестящими. — У вас… у вас что-то случилось с Бокуто? Он выглядит очень подавленным, да и вы…       Кенма стоически выдержал чужой испытующий взгляд и мотнул головой.       — Ничего, — сухо выдавил он из себя слова, морщась так, будто бы они скребли ему горло, причиняя немало боли. — Ничего не случилось, шериф.       Разумеется, Акааши не поверил.       Козуме нравился ему, нравилось то, что он, по натуре своей тихий молодой человек, смог не только ужиться под одной крышей с Бокуто, но ещё и работать с ним, делая при этом те вещи, которые ему самому очень нравились — вся эта сочиняемая музыка и костюмы для Ойкавы, вряд ли бы он стал заниматься этим, если бы сам не любил. И теперь, наблюдая, как что-то сокрытое для него, Акааши, но понятное для самого Кенмы, раздирает его на кусочки и уничтожает всё, что дорого, оставаться в стороне было очень сложно.       Шериф рискнул подобраться поближе, кончиками пальцев коснуться руки пианиста. На запястьях он заметил тёмные точки, плохо различимые при таком скудном освещении. Акааши уже было подумал, что кто-то его обидел, но тут же отмёл эту мысль. Бокуто никому не позволит коснуться его помощника, разве что…       — Я могу вам помочь чем-нибудь?       Кенма поднял голову, вперив в шерифа свои большие глаза. Акааши наконец понял почему они блестели, хотел было подобраться ещё ближе, но что-то подсказывало, что по-своему гордый Козуме просто не позволит кому-либо утирать собственные слёзы. По крайней мере, Акааши пока не был таким человеком. Тихо шмыгнув носом, пианист качнул головой.       — Нет, шериф, вы не можете.       — Я могу остаться, — предложил Кейджи. Кенма снова мотнул головой, склоняясь и закрывая лицо волосами. На его колени упало несколько слезинок, следы от которых он сразу же прикрыл дрожащими пальцами.       — Не стоит, — глухо выдавил Кенма. — Идите, я никому ничего не скажу, что видел здесь. Правда. Идите.       Большого труда и силы духа стоило подняться на ноги и покинуть эту маленькую кладовую. Акааши справился с этим, пусть ему и было невыносимо горько и паршиво от того, что он действительно никчёмный человек, раз уж не может успокоить плачущего и не может ничем ему помочь. Когда шериф подошёл к двери, уже ухватившись за ручку, собираясь её распахнуть, за его спиной погасла лампа, послышался тихий шорох, глухой стук и чужой сдавленный всхлип, тщетно зажимаемый ладонью.       Акааши ушёл быстро, прикрыл за собой дверь, прислонившись к дверному косяку. Какое-то время он так и стоял, не спеша идти в зал к стойке, где остались Ойкава и Бокуто. Он думал сразу о многих вещах: о Кенме и том, что всё-таки произошло, о безропотности горожан перед Куро, о том, что ему самому теперь делать с новой информацией, такой расплывчатой, что она была практически бесполезной, но не могла не настораживать. Это был третий раз, когда ему говорили, что что-то грядёт, и теперь Акааши не считал это пустым трёпом, хотя и не собирался полностью положиться на чужие слова. И оставался он сам, наконец осознавший и признавший то, что не всё так просто, как хотелось бы. Все случившиеся события оставили след в его сердце, и Куро как ищейка ловко пробрался по следу к нему, каким-то образом умудрившись выстроить мнение о себе. Акааши ни на секунду не прекращал считать его занозой в заднице, но вместе с тем ему хотелось узнать о нём больше. Что было в прошлом, чем он занимается сейчас, что пытается выведать и о чём пытался предупредить.       Только один человек мог ему обо всём этом рассказать, и Акааши не мог перестать радоваться тому, что старый шериф Укай назначал ему встречу в доме в прерии аккурат на ближайшие дни. Наверняка он будет не прочь принять гостя немногим раньше, чем они договаривались.       В зале салуна всё так же было немноголюдно, подошёл только какой-то тип в чумазой рабочей одежде, наверняка кто-то из шахтёров. Он устроился в углу и мирно попивал свой утренний кофе, изредка поглядывая на шумящих картёжников. Бокуто и Ойкава оставались там же у стойки. Они тихо переговаривались, и по большей части говорил Ойкава, не прекращая поглаживать Котаро по спине. Как только мужчины услышали позвякивание шпор на сапогах шерифа, они оба обернулись к нему: Ойкава с хитрецой во взгляде, Бокуто всё так же с тоской и печалью, плотно засевших в нём.       «Видимо они поссорились», — подумал Кейджи, понемногу начиная понимать, что причина плохого настроения владельца салуна и его работника могла быть в них самих, наверняка таковой и была, но развить мысль дальше ему не дал бакалейщик, расплывшийся в гадливой улыбочке.       — Выглядишь хорошо потасканным, Акааши-чан, — приглядываясь к растрёпанным кудряшкам шерифа и смятой одежде, промурлыкал Ойкава, устраивая локти на барной стойке и подпирая лицо кулаками. — Этот засранец тебя бил? Или приставал?       Кейджи смерил его строгим взглядом, тяжело вздохнув — бакалейщику всё было нипочём. Он уже успел пожалеть о том, что навязался в друзья Ойкаве, видимо его теперь постоянно будет преследовать этот его елейный тон и насмешки, впрочем, беззлобные и не слишком-то и неприятные. Шериф быстро поправил одежду, заправил вылезшую из штанов в пылу потасовки рубашку, и быстро огляделся. Глупо было надеяться, что Куроо не смоется, но удостовериться всё же следовало.       — Нет. Где он?       Ойкава скучающе пожал плечами и потянулся к оброненной шляпе Акааши, которую возле себя держал Бокуто, видимо, взяв обязанность по её защите. Бакалейщик повертел головной убор в пальцах и лихо нахлобучил на голову, поправляя на каштановых вихрах.       — Куро дал дёру, — развёл мужчина руками. Он вытягивал шею и пытался разглядеть своё отражение в зеркале, служившем задней стенкой у полок с алкоголем. — Сказал не ждать его в ближайшее время. И позаботиться о тебе.       Акааши раздражённо скрипнул зубами и подошёл ближе, снимая с чужой головы свою шляпу.       — Я сам в состоянии о себе… — он замолчал, надел шляпу, ещё раз поправил одежду и взобрался на один из барных стульев, внимательно уставившись на всё ещё понурого и тихого Бокуто. — Что всё-таки произошло с вами двумя?..       — А, не бери в голову, не бери, — Ойкава вылез вперёд, закрывая своей растопыренной пятернёй печальное лицо владельца салуна. — Он просто расстроен. Очень сильно расстроен. Но ты не переживай. Одна беда — блинчиков мы сегодня уже не дождёмся, так что если вдруг тебе нужно идти, то ты иди, шериф… Я тут сам со всем разберусь.       — Хорошо, — качнул головой Кейджи. — А разве тебе не нужно быть в лавке?       Ойкава улыбнулся и мягко качнул головой.       — Напротив меня живёт один парнишка, Яхаба его зовут, у нас с ним договорённость уже несколько лет: если он заметит, что к определённому часу лавка всё ещё закрыта, он меня подменит. Так что с этим тоже всё будет в порядке, не беспокойся. И если вдруг я тебе понадоблюсь, то ты знаешь где меня искать.       Бакалейщик вывалил всё это с такой уверенностью и расстановкой, что у Акааши не осталось ни единого сомнения в том, что что-то может пойти не так, хотя бы в этих двух местах — лавке и салуне. Казалось даже, что стоит его попросить, так он и за городом приглядит в его отсутствие, но это было бы уже слишком.       — Хорошо, спасибо. Какое-то время я буду здесь, в городе, а потом… — шериф задумчиво вгляделся в пространство над плотно сомкнутыми створками пендельтюра. — Думаю, что мне есть о чём переговорить с шерифом Укаем.       Ойкава удивлённо похлопал глазами, но с пониманием кивнул.       — Думаю, ты прав. Удачи тебе, Акааши-чан.