Show down

      Надолго задерживаться в салуне шериф не стал. Какое-то время он просто задумчиво сидел, покачиваясь на высоком барном стуле, пялился на бутылки, успел даже разворошить вазочку с прогорклыми орехами, поморщиться от их вкуса и отставить обратно. Тревожить его никто не собирался, каждый занялся своими делами: Ойкава потребовал завтрак, а Бокуто поплёлся его добывать. Когда он вернулся обратно к стойке, поставив перед гостем высокую жестяную кружку с неприлично сладким кофе и большую плоскую тарелку с наскоро приготовленной яичницей с ломтиками бекона, фасолью и парой кусков свежего хлеба, Акааши в салуне уже не было.       — А шериф?.. — Котаро растерянно огляделся и сник. Он полез под стойку, зазвенел столовыми приборами, спрятанными в подстаканнике. Ойкава был едва ли не единственным, кто пользовался ножом и вилкой при еде, остальные умудрялись обойтись жареными ломтями хлеба и собственными пальцами. По всему выходило, что всю эту новомодную кухонную утварь он держал только ради Тоору. Ну, ещё и Кенмы, пытающегося приучить и его самого к манерам.       — Уже ушёл, как ты мог заметить, — преувеличенно бодро отозвался Ойкава, едва ли не выхватывая из чужих рук нож и вилку. — Я дьявольски голоден, спасибо что так расстарался ради меня, знаю же, что не любишь всю эту кухонную возню…       Бокуто на благодарности пожал плечами и отмахнулся, принявшись скучающе рассматривать с аппетитом завтракающего бакалейщика. Зрелище было то ещё, и почему-то вид счастливого Тоору, лопающего за обе щеки и не обращающего внимания на попадающиеся яичные скорлупки, угнетал только сильнее. Котаро поморщился и отвернулся в сторону лестницы, вперив в неё болящие глаза.       Минувшей ночью он так и не уснул больше. После того, как Кенма ушёл, он лежал и лежал, смотрел в потолок, чувствуя, как остывает его постель, как он сам леденеет и как коченеют руки и пальцы — на рассвете всегда прохладнее всего. Он не раз порывался подняться и пойти за Кенмой, он не раз думал о том, что это дурацкая идея и поступить ему следует как и всегда. Он прислушивался к звукам в собственном заведении и пролежал до того момента, когда кто-то стал расхаживать внизу, зазывая его к рабочему месту. Не оставалось ничего другого, кроме как пойти умыться, напялить на лицо привычное радушное выражение и пойти встречать посетителей. Как обычно, всё должно было быть как обычно. С Кенмой он поговорит позже, пока стоит дать ему время для того, чтобы прийти в себя, всё-таки эта ночь для них обоих не была простой.       Бокуто тяжело вздохнул и снова шмыгнул носом. Ойкава со звоном отложил нож и вилку, взявшись за ломоть хлеба, принявшись собирать им с тарелки соус от фасоли и желток. Он задумчиво жевал размякший хлеб, смотрел на Котаро и наконец не выдержал, громко и показательно вздохнув.       — Да что же стряслось, Бокуто-чан? Ты мне скажешь наконец? Чего ты такой унылый? — Ойкава дёрнул владельца салуна за рукав, привлекая к себе внимание. — Ну поговори же со мной!..       Бокуто опустил голову и весь словно бы сжался. Он в самом деле не походил на себя прежнего, даже казался старше своего возраста: стали различимы усталость, тени под глазами и морщинки, пропахавшие высокий лоб. От такого зрелища сердце было не на месте — Тоору даже жевать перестал, и терпеливо ждал, когда приятель настроится на душевный разговор.       — Ойкава… Скажи, я плохой человек? — начал издалека Котаро, поднимая на бакалейщика свои тускло-жёлтые птичьи глазищи, странно водянисто поблескивающие.       — Ужасный! — неожиданно весело хмыкнул Тоору, но быстро прикусил язык, заметив, как сильной пощёчиной болезненная судорога прошлась по лицу Бокуто. Он быстро отодвинул опустевшую тарелку, вцепился руками в ополовиненный стакан с кофе, придвинулся ближе и доверительно шепнул, стараясь быть как можно более мягким: — Ужасный только потому, что не хочешь поделиться со мной тем, что тебя тревожит. А я тебе вроде как друг… Да и вообще, с чего ты взял такое? Вдруг — и «плохой», глупость какая.       Бокуто слабо улыбнулся и тут же качнул головой, словно бы совсем не был согласен.       — А ты помнишь, что мы вчера делали?       Ойкава застыл и нехорошо нахмурился. Это что же это получается: они оба наворотили дел из-за того, что напились? Хотелось только верить, что «дела» каждый творил самостоятельно, без помощи другого, потому что зная Бокуто… Ух, лучше о таком было не думать.       — Ну, большую часть вчерашнего вечера и ночи я почти не помню, — честно признался бакалейщик, припадая к кофе и морщась от его слишком крепкого, несмотря на несколько ложек сахара, вкуса. — После «работы» ты сманил меня джином с тоником, это я помню. А потом, кажется, мы разговаривали, пили… Но вот как я уходил отсюда и в каком виде, где шлялся до того, как заявился к шерифу — этого я не помню.       — Ты был у Акааши? — оживился Бокуто. — Зачем ты к нему ходил? Да ещё и ночью. Вы с ним, что?..       Ойкава фыркнул и отмахнулся.       — Д-дурак, что ли, Бокуто-чан? — стараясь говорить как можно более спокойно, отмахнулся Ойкава. Выглядел он, впрочем, не слишком уверенным. — Я же не самоуби… Хм, ну да.       — Чего? — не понял Котаро.       — Не было, говорю, ничего, — как можно быстрее пробормотал Тоору. — Акааши просто приютил меня и всё. Но хватит обо мне! Ты, вообще-то, хотел рассказать мне что случилось, верно?..       Бокуто нахмурился и коротко кивнул.       — Я… Я обидел Кенму.       Ойкава изменился в лице от удивления. Он огляделся: Козуме так и не появился. При его любви передвигаться как можно тише, этого вполне никто мог не заметить, но всё же внизу не было и следа его пребывания. В углу зала, в самой дальней его части была слегка приоткрыта дверь, — шериф, после того как вышел оттуда после разговора, кажется, оставлял её закрытой — мог ли Кенма забегать в кладовую, чтобы подкрепиться? На кухню бы он точно не сунулся: пришлось бы проходить слишком близко с Бокуто, к тому же он точно попался бы на глаза всем завсегдатаям, которые могли начать упрашивать его сыграть.       — И как это произошло? — осторожно спросил Ойкава, рассматривая виноватое и буквально убитое горем лицо Котаро.       Услышав вопрос, Бокуто замялся и засуетился. Была бы возможность, так он спрятался под стойку, избегая неприятной темы для разговора, но он слишком хорошо знал Ойкаву и то, что бакалейщик от него так просто не отвяжется.       — Я не могу тебе рассказать подробности, извини, — потупился он. — Но всё это серьёзно, и Кенма на меня очень обижен. Утром он отказался выходить из комнаты. А когда я принёс ему на завтрак булочки, — те с яблоками, которые он так сильно любит, — он сказал, что не голоден. Мне кажется, что он больше не хочет со мной разговаривать… Что будет, если он захочет уехать? Я не смогу вынести этого… Но я так виноват перед ним! Я ужасный человек, ты прав, Ойкава, я отвратительный тип…       И, выдохнув этот ужасающий монолог почти на одном дыхании, засипев в конце, Бокуто завалился на стойку, звонко ударившись лбом о полированную столешницу. Звякнули друг о друга нож с вилкой, подпрыгнув в тарелке; картёжники на секунду умолкли и уставились на своего гостеприимного хозяина, начавшего тихо подвывать. Ойкава поспешил закрыть его собой от посторонних взглядов.       Он снова погладил Котаро по голове, склоняясь над ним.       — Ну-ну, Бокуто-чан, никто никуда не уедет. Чего ты так сразу о плохом?.. И будь потише немного, иначе от тебя все посетители сбегут.       — Пусть сбегают, — безразлично ответил Бокуто. — Мне всё равно.       — Да право слово, что ты развёл на пустом месте?! — разозлился было Ойкава, нахмурив брови, но стоило Котаро вновь поднять на него глаза, так почти всё встало на свои места — случилось действительно нечто непоправимое.       — Если бы ты знал только, то так не говорил бы…       — Так ты расскажи! — нахмурился бакалейщик, требовательно потеребив чужое плечо. — Как я могу тебе помочь, если даже не в курсе с чем помогать нужно?       Бокуто поднялся, внимательно присмотревшись к Тоору. Какое-то время он о чём-то думал, что-то прикидывал и в конце концов всё же мотнул головой, виновато склоняясь в коротком поклоне.       — Не могу, Ойкава, извини.       — Вот как! — скрипнул отодвигаемый высокий барный стул, Ойкава склонился над стойкой, почти нос к носу столкнувшись с Бокуто. — Тогда я пойду к Кенме! И разузнаю всё у него.       — Нет! Не смей делать этого!.. — все в салуне как по команде уставились на Бокуто. Он не успел сделать и пары шагов, как запнулся о собственную ногу, завалившись на пол в узком проходе между стойкой и полкой с бутылками. На его счастье ничего не упало и не разбилось, хотя могло закончиться иначе.       — Эй, Бокуто-чан, ты в порядке? — Ойкава быстро обошёл стойку и присел на корточки возле лежащего ничком владельца салуна. — Вставай давай, нечего на полу валяться.       Он потянул его за воротник желтовато-белой рубашки, совершенно случайно замечая какие-то странные пятна на его шее. Приглядевшись, Тоору понял, что это похоже на маленькие синяки, возникшие словно бы от укусов.       — Ты можешь… — глухо начал Котаро, так и лёжа лицом в пол. — Ты можешь просто зайти к нему? Я видел, что он спускался и ушёл обратно. Ты можешь просто побыть с ним рядом сейчас? Хотя бы ненадолго?       Бокуто поднял голову, умоляюще взглянув на приятеля. Ойкава тяжело вдохнул и подал ему руку, помогая подняться на ноги.       — Ладно, я схожу к нему сейчас, — Бокуто испуганно вытаращился на бакалейщика, уже приготовившись завести очередную тираду про то, чтобы Ойкава и не думал ничего у него расспрашивать о случившемся. — Но выспрашивать ничего не буду, успокойся, не из-за чего так горячиться. Вы, болваны, даже поругаться не можете не втянув половину города в свои разборки, — ворчливо отмахнулся он, принявшись смахивать с плеча Котаро пушинки, прилетевшие с прерии. — И знаешь что, Бокуто-чан, я тут подумал… Вывеси объявление, я сегодня выступлю.       Владелец салуна удивлённо моргнул и его губы поползли в неуверенной и недоверчивой улыбке.       — Два дня подряд?       — Да, — совершенно спокойно кивнул Ойкава.       — Но мы же вчера…       — Я знаю: напились до чёртиков, — развёл руками развеселившийся Ойкава. Он крепко хлопнул Бокуто по плечу и наконец покинул его святую обитель за стойкой, взяв направление к кухне. — Признаться, колени у меня до сих пор трясутся, и не уверен, что всё получится сегодня, но так хоть и ты и Кенма отвлечётесь. Заботы всегда отвлекают от переживаний... — он грустно усмехнулся, пряча глаза от внимательного взгляда Котаро.       Не только друзьям следовало отвлечься, но и ему самому. Оставленный один, без попечения Акааши, Бокуто или кого-либо ещё, он наверняка бы начал припоминать минувший вечер и ночь, наверняка бы раз за разом возвращался к собственной просьбе и в конце концов вспомнил, что именно произошло. Снова бы подумал о Ива-чане и, как всегда — расстроился, занялся самокопанием и выудил из самых тёмных уголков души немало обидных слов, сказанных друг другу в детстве.       — Хорошо, я всё подготовлю, — с готовностью отозвался Бокуто, понемногу возвращая свой боевой настрой. — Тогда обсудите с Кенмой ещё и выступление… И, может, ты сможешь его уговорить поесть?       — Ещё бы не уговорю, — самодовольно фыркнул Ойкава. Ему и самому было паршиво на душе, но должен же хоть кто-то из них держаться молодцом? — Скажи-ка, а остались те яблочные булки, что ты предлагал нашему маленькому гению? Я их просто ему отнесу, и мы поболтаем в спокойной обстановке.       — Правда? Они остались на кухне, где же им ещё быть?..       Ойкава смерил мужчину строгим взглядом и пожал плечами.       — Бери себя в руки, Бокуто-чан, — он потянулся вперёд, запустил пальцы в волосы Котаро, весело растормошив их в разные стороны. Без торчком стоящих волос и извечной широкой улыбки на приятном смуглом лице Бокуто уже не был Бокуто — сейчас он походил на себя лишь частично: смущённо, но благодарно улыбался, и всё ещё выглядел тоскливо и словно бы побито, но уже не настолько удручающе. Ойкава ласково похлопал его по щеке и тихо шепнул: — Бери себя в руки, ты понял меня?.. Всё наладится.       Котаро понятливо покивал и принялся за работу: начал с остервенением натирать столешницу, избавляясь от пыли, убрал пустую тарелку и приборы, занялся меловой доской, на которой обычно записывали объявления о грядущих выступлениях. Ойкава какое-то время пронаблюдал за его активной деятельностью и, наконец, двинулся в сторону кухни.       В маленьком помещении с дровяной печкой, распахнутым настежь окном во внутренний двор и столиком для двоих, было пусто. Первым делом Тоору пробежался взглядом по всем поверхностям, выискивая съестное, потом заглянул в ларь для хлеба, где и нашёл те самые булочки. Они успели немного зачерстветь, но всё ещё пахли ванильным сахаром и таили в себе кучу яблочного джема и корицы, словно маленький аналог яблочного пирога. Не устояв перед ароматным запахом, Ойкава сцапал одну из булочек и с удовольствием надкусил, едва ли не мурлыча от счастья — в ней действительно было целое море превосходной сладкой начинки из яблока со специями. Это был как раз один из тех вкусов, которые Широфуку и Сузумеда специально добавили в небольшой перечень выпечки, которую готовили для города каждый день. По просьбе Бокуто, разумеется, для одного единственного человека, страстно любившего эту нехитрую сдобу.       Ойкава подхватил тарелку, благоразумно прикрыл угощение салфеткой и побрёл обратно через зал к лестнице, ведущей на второй этаж, где располагались жилые комнаты. До логова Кенмы он добрался без особых затруднений, и когда дёрнул потёртую дверную ручку, недовольно нахмурил брови — всегда открытая дверь сейчас не поддавалась.       — Хэй, Кенма, открой, будь так ласков. — За дверью было тихо. Ойкава постучал ещё раз. — Я один и у меня к тебе есть дело. Ну же, открывай, иначе я высажу твою дверь и тебе потом придётся задрапировывать мои прекрасные плечи с синяками вуалью. Согласен ты потратить столько кружева зазря? Ке-е-нм…       Не успел Ойкава снова занести руку над деревянной поверхностью, как та ушла из-под костяшек его пальцев, слегка приоткрывшись. В маленькую щёлку виднелся покрасневший жёлтый кошачий глаз Козуме.       — Ну чего тебе? — грубо буркнул пианист, снизу-вверх смотря на своего гостя. Ойкава солнечно улыбнулся, толкая дверь плечом и без спроса вваливаясь в чужую комнату. — Эй, я ведь не разрешал!..       — Спокойно, я один и я безоружен, у меня с собой только булочки, — он жестом фокусника сорвал с тарелки салфетку, кивая на принесённые с собой вкусности. — Тебе нужно поесть, Кенма-чан, а мне с тобой поговорить.       Козуме молча пялился на него и недоверчиво разглядывал принесённое угощение. Немного подумав, он всё же запер за своим гостем дверь, на всякий случай поворачивая в замке ключ — а ну как Бокуто ворвётся? Только этого им не хватало. Медленно подобравшись к Ойкаве, Кенма схватил с тарелки булочку, впиваясь в неё зубами. По комнате разлетелся аромат яблок и тихое урчание желудка явно голодного Кенмы.       Пока пианист завтракал, Ойкава осматривал комнату своего приятеля и личного модельера, отмечая, что сегодня здесь как-то не слишком прибрано: всюду валялись какие-то клочки бумаги, а писчие принадлежности лежали открытыми на столе. Постель на его кровати сбита и Ойкаве показалось что от неё несёт жаром, словно от постели больного лихорадкой. Что до самого Кенмы, то он именно так и выглядел — будто бы был тяжело болен. Глаза красные и веки припухшие, волосы спутаны и торчат в разные стороны, на бледном лице алеет нездоровый румянец, шея замотана каким-то странным платком. Ойкава задумчиво хмыкнул, чем привлёк к себе внимание Козуме.       — Что? — нахмурился он, запихивая в рот остаток мякиша и принимаясь слизывать с пальцев растаявший сахар и начинку.       — Ничего, — пожал плечами Ойкава. Он всунул в руки Козуме тарелку с выпечкой и подтянул к себе трёхногий табурет, осторожно присев на его край. — Ты часом не заболел? Выглядишь очень… не очень. Может, позвать Сугу-чана?       — Нет, я в порядке, — качнул головой Козуме, беря ещё одну булочку и отщипывая от неё кусочек. С трудом прожевав мякиш, он отставил тарелку в сторону и опустил голову, по привычке пряча лицо за волосами. — Так зачем ты пришёл?       Ойкава пожал плечами и как можно расслабленнее улыбнулся.       — Да просто захотелось зайти. О, и кстати, хотел спросить: сможешь ты что-нибудь сделать с этим?       Ойкава встал и подошёл ближе, медленно расстегнув фланелевую рубашку до середины. Козуме дёрнулся, но всё же смог сдержать себя в руках, заинтересованно приглядевшись к синякам на груди бакалейщика, оставленным после неласковых обжиманий со шерифом.       — Кто это тебя так? — тихо охнул Кенма, кончиками пальцев прохаживаясь по точкам потемневших ссадин.       — А тебя? — холодно спросил Ойкава, пальцем сдвигая в сторону платок, напяленный на шею пианиста. Он выглядел слишком уж подозрительно и, как Тоору и думал, под ним яркими метками прятались засосы, сложно было не понять, что это именно они. Теперь всё встало на свои места и сразу же многое прояснилось. Он не знал и особо никогда не обращал внимания на странную связь этих двоих, считая Бокуто и Козуме просто чудаковатыми сожителями. Кенма вздрогнул и в ужасе отшатнулся, едва не запнувшись и не упав на собственную кровать. Ойкава грустно улыбнулся. — Я не стану ничего тебе говорить насчёт этого. И я люблю Бокуто всем сердцем, он мой друг, как и ты. Но если нужно, то я прострелю этому ублюдку колено, если только ты меня об этом попросишь.       Кенма внимательно уставился на Ойкаву, всё-таки не удержавшись от горькой усмешки. Таиться больше не было смысла, и от этого становилось немногим легче. Козуме прекрасно знал, что Тоору в жизни не держал в руках оружия, да и стрелять толком не умел, предпочитая огнестрельному хлёсткие и едкие фразы, бьющие зачастую лучше пуль. Но вместе с тем, пианист не мог перестать думать о том, что Ойкава говорит правду: стоило его лишь попросить, и Бокуто будет валяться в луже собственной крови. Другое дело, что это, как бы больно ни было, никогда не станет для него панацеей.       — Не нужно ничего. Я сам во всём виноват.       — Кенма-чан… Ты если захочешь, то всегда можешь со мной поделиться… — глухо сказал Ойкава, глядя на паренька сверху вниз и борясь с желанием прямо сейчас стиснуть его в объятьях и успокоить. У Козуме дрожали плечи и, кажется, он беззвучно плакал — вот откуда были его покрасневшие глаза, и как Ойкава сразу не догадался?.. Он тяжело вздохнул, подошёл ближе и молча обнял худощавые плечи, вжимая в себя горячее, трясущееся словно в лихорадке тело Кенмы. — Любить очень больно, правда ведь?.. Особенно когда это кто-то, как ты сам.       — Это не был первый раз, — едва слышно признался Козуме.       — Я это понял, — вздохнул Ойкава и почувствовал, как чужие руки цепляются в его одолженную рубашку.       — Откуда? Бокуто сказал? — пианист поднял на него мокрые глаза, испуганно моргнув. Тоору кисло улыбнулся и качнул головой.       — Догадался. Я же в сущности очень умный парень, — Кенма не удержался от того, чтобы ткнуть его пальцем под рёбра. Ойкава тихо крякнул и стиснул чужое тело посильнее, позволяя Козуме уткнуться лицом себе в грудь. Он осторожно погладил его по спутанным волосам и произнёс: — Я никогда не обращал внимания, но раньше частенько замечал, что ты иногда начинал хандрить ни с того ни с сего. Это случалось время от времени, и в такие моменты Бокуто изводился, не зная, как к тебе подступиться и что сделать. Потом всё как-то само собой приходило в норму. Понятно было, что что-то происходит, но почему-то всегда это происходило с одним только тобой, а сегодня днём, когда мы со шерифом заявились в салун и увидели Бокуто в таком состоянии, мне показалось всё это странно знакомым. Когда он сказал, что обидел тебя… Кенма растерянно покивал, словно бы соглашаясь со всем, что произнёс Ойкава.       — Каждый раз, когда это случалось, он не помнил, что было, — быстро и тихо пояснил Козуме. — Я привык к этому. Ужасно звучит, я знаю... И всякий раз видеть его лицо и понимать, что он ничего не помнит, не помнит что мы с ним...       — Избавь меня от подробностей, Кенма-чан, — фыркнул Ойкава, чувствуя, как на его спине руки Кенмы сильнее стискивают рубашку. — Так всё-таки, что у вас произошло?       — Вчера он впервые за всё время попросил меня остаться с ним. Он понимал, что происходит, полностью отдавал себе отчёт в своих действиях! — Кенма тяжело дышал и начал нехотя повышать голос, начиная говорить запальнее и всё чаще сбиваться, проглатывать слова. — И я подумал… Я решил, что он, может быть, хочет со мной?.. Я решил, что поговорю с ним, как только мы оба отойдём, как только он поспит, но утром, когда пришёл первый посетитель, мы столкнулись с ним наверху, и он…       Кенма затрясся и практически без сил повис на Ойкаве, цепляясь за его плечи и одежду. Он прижимался крепко, прятал лицо и мокрые глаза на чужой груди, не в силах успокоиться и поднять головы.       Тоору рассеяно погладил его по голове и прижал к себе крепче. Он не знал, что стоит ему сказать. У них с Ива-чаном всё было куда как проще: Хаджиме его молча ненавидел, а он сам только убивался по нему, зная, что ничего ему не светит и через сто лет. Только образ танцовщицы Токи был способом приблизиться и хоть как-то донести свои чувства до Иваизуми. Что же до этих двоих, то оба крепко сглупили: один в том, что не сказал сразу, не признал свои чувства, а другой в том, что сделал вид, что ничего не было.       — Бокуто — идиот, — зло прорычал Ойкава, начиная взаправду злиться. — Какого чёрта он творит? Думал, что ты не поймёшь, или что?       — А ты и правда очень умный парень, — громко шмыгая и утирая замусоленным рукавом покрасневшие глаза, криво улыбнулся Кенма. — Извини, я залил тебе рубашку.       Ойкава взглянул на маленькое мокрое пятно на груди и только махнул рукой.        — Это рубашка Куроо, плевать, — пожал он плечами, потянувшись вперёд к Кенме, заботливо убирая с его лица слипшиеся волосы. — Знаешь, всё-таки если ты захочешь, то я готов…       Козуме мотнул головой.       — Не нужно, Ойкава, спасибо тебе. Я просто… — он втянул воздух носом и резко выдохнул. — Я просто приму меры.       — «Меры»? — удивился Тоору. Лицо Кенмы понемногу стало светлеть, взгляд прояснялся. Он успокаивался и теперь выглядел больше виноватым за то, что развёл мокроту, чем расстроенным из-за случившегося. — Это какие же? Надеюсь ты не пристрелишь со злости нашего с тобой благодетеля? Не забывай, он нам платит.       Пианист повёл плечами, расправляя их, и фыркнул, в последний раз потерев глаза.       — Ты сам только что предлагал мне его застрелить, а теперь печёшься о нём? — Ойкава развёл руками, дескать, это разные вещи, не передёргивай. — Не пристрелю, не волнуйся. И, пожалуйста, давай закроем эту тему. Мне жаль, что тебе пришлось ввязаться во всё это… К тому же, ты ведь пришёл по делу, — Кенма проворным жестом отвёл полу красной рубашки в сторону, чтобы получше разглядеть боевые ранения приятеля. — Где тебя угораздило наставить столько синяков? Это не похоже на…       Он замолчал и залился краской, ненароком касаясь собственной шеи, поправляя сползший платок повыше. Ойкава задрал нос и запахнулся, застёгивая пуговицы.       — Наш дорогой шериф вчера поколотил меня, — подмигнул пианисту Ойкава, с удовольствием отмечая, что его лицо понемногу стало оживать, хотя ещё долгое время оно останется слегка припухшим от количества пролитых слёз. — Но ни он, ни я достоверно не помним об этом. Так что, может быть, я просто где-нибудь упал, пока добирался до его дома.       Козуме заинтересованно хмыкнул.       — Интересно. Зачем ты вообще ходил к нему?       Теперь пришла очередь Ойкавы стыдливо прятать глаза. Ему меньше всего хотелось, чтобы хоть кто-то узнал о произошедшем ночью, особенно о том, что он приходил к шерифу с не самой простой просьбой.       — Да так, хотел попросить его об одной услуге. Шериф мне в ней отказал, и я этому рад, — с быстрой улыбкой отмахнулся от пианиста Тоору, предпочтя не видеть его взгляда, полного подозрения. — Но не будем об этом. Ты мне так и не ответил, можно будет чем-нибудь это скрыть, Кенма-чан? Мне сегодня выступать…       — Два дня подряд? — удивлённо вскинув брови, спросил Кенма. Ойкава коротко усмехнулся, подумав, что они с Бокуто попали в один и тот же тон. Немного поразмыслив и ещё раз оглядев фронт работ, Кенма быстро поднялся с кровати, скользнув к большому платяному шкафу, где хранил свои вещи и разные обрезки ткани. Через какое-то время он вернулся обратно, таща за собой длинный хвост чёрной вуали в сетку. Ойкава поморщился; Козуме тяжело вздохнул, взвешивая в руках летящую ткань и подсовывая её под нос бакалейщику: — Я помню, что мы это уже обсуждали…       — Это вульгарно, Кенма, — оскорблённо поджимая губы, ответил Ойкава, разглядывая летящую ткань и просвечивающие сквозь неё руки Кенмы, к справедливости будет сказано, выглядящие весьма красиво и таинственно под мелкой сеткой.       Козуме недовольно хмыкнул и скомкал вуаль, бросив комок на край собственной постели. Он оценивающе оглядел Тоору, ещё раз взглянул на синяки на его груди и наконец огласил окончательный вердикт:       — Это единственное, что я могу на тебя потратить и что могу предложить. Можно было бы использовать краску, но она смоется, как только ты вспотеешь, — развёл руками парень. Он нагнулся и снова подцепил пальцами вуаль. — А это — идеальный вариант. Издалека будет не видно, и не придётся ничего дополнительно делать, просто прикроем это, — он не отказал себе в удовольствии указать не просто на проблемное место, а на всего Ойкаву. — И никто не обратит внимания. Другое дело, что придётся…       Кенма полез рукой в карман, вытягивая что-то маленькое и чёрное.       — Нет! — глаза Ойкавы яростно вспыхнули, как только он узнал этот предмет. Мужчина испуганно отшатнулся, словно бы от огня, на всякий случай решительно помотал головой и обхватил себя за плечи. — Только не это. Я отказываюсь!..       — Только так это будет целостный образ, — пожал плечами Козуме, запуская руку в чёрное нечто, оказавшееся сетчатыми колготками. Он пропустил руку по одной ноге, растопыривая пальцы в стороны, проверяя мелкую сетку на целостность. В таком стоянии казалось, что эти крошечные колготы подойдут скорее на младенца, нежели смогут налезть на такую внушительную и габаритную тушку, какая была у Ойкавы, но, насколько они оба могли вспомнить, этот сводящий с ума мужчин предмет гардероба имел поразительные способности к растягиванию. — Мы это уже обсуждали: чтобы на смех не подняли, нужно всё делать в едином тоне и стиле. Помнишь первые выступления? Это было ужасно, я хочу это забыть, да вот никак…       Ойкава сверкнул глазами и пристально уставился на злодея, коим вдруг внезапно стал Кенма. Его разгон от эмоционального потрясения до рабочего состояния поражал и внушал трепетное уважение, другое дело, что проникаться его доводами Тоору не хотел от слова «совсем», и благо у него была припасена парочка контраргументов.       — Ты забыл, как было в прошлый раз? Нельзя увлекаться с подобными вещами, — с важным видом пояснил Ойкава, всё ещё неодобрительно пялясь на колготки, надеясь, что от его взгляда они воспламенятся. — Один раз мы добавили шляпку, и меня едва ли не смели со сцены! А сейчас ты предлагаешь надеть колготки в сетку, да ты что! Мне кажется, что даже Бокуто с дробовиком будет бесполезен!..       При упоминании Бокуто лёгкая улыбка Кенмы мгновенно слетела с лица и он снова понурил голову, уставившись в пол. Вуаль он всё ещё комкал в пальцах, ничуть не жалея простого кружева, колготки благоразумно спрятал обратно в карман, как только убедился в том, что они целы.       — Хоро…       — Стоп. Ладно, — наконец сдаваясь, Ойкава выставил вперёд ладонь, до сих пор не веря, что соглашается на весь этот кошмар. — Раз уж я решил сегодня выступать в новом качестве связующего звена между вами с Бокуто-чаном, то пусть всё будет по-твоему. И колготки, и вуаль, и всё что ты захочешь. Я зайду ближе к вечеру, а пока схожу к себе, подменю Яхабу и попрошу его приглядеть за лавкой. Управишься сам? Я могу и остаться.       Кенма качнул головой, мельком обратив внимание к столу, где подсыхали перо и чернила в компании смятых листов бумаги.       — Я справлюсь. Спасибо, — Ойкава улыбнулся и быстро дотянулся до головы Кенмы, пригладив его соломенного цвета волосы. Он собирался уходить, но возле самой двери застыл на месте, пригвождённый тихим окликом: — Тоору…       — Да?       — Скажи, я… Я ненормальный? — Кенма стоял, опустив голову, и мял низ своей рубашки.       Ойкава тяжело вздохнул и коротко фыркнул, улыбнувшись своему другу, окликая его.       — Ещё бы. Как и все влюблённые люди. Как я, — Козуме устало улыбнулся уголком губ, слегка морща нос. Ойкава пристально всмотрелся в его лицо, замечая вновь блестящие на щеках слёзы. — И как Бокуто. Просто он вдобавок ко всему непроходимый тупица.       — Хэй…       — Послушай, Кенма-чан, ему не всё равно. Не всё равно, — с нажимом повторил Ойкава, со всей серьёзностью смотря на замершего пианиста, в отчаянье обхватившего себя руками. — Просто он не знает, что с этим всем делать. Он боится, что сделал тебе очень больно. И сейчас его страх сильнее любого другого чувства. Дай ему время всё это обдумать, хотя бы на сегодня, ладно?       — Ладно, — почти беззвучно отозвался Кенма.       Бакалейщик распахнул дверь и довольный собой обернулся:       — Вот и хорошо. И поешь нормально! Булки — это не еда!       И, выпалив эту тираду, он крутанулся на каблуках и закрыл за собой дверь прежде, чем Кенма смог бы что-нибудь заявить насчёт всего этого. ***       К вечеру, когда Ойкава заявился в салун, снова поднявшись в комнату Кенмы, у него уже всё было готово.       В комнате, не в пример её состоянию днём, было чисто и прибрано, а на идеально заправленной кровати лежало составное чёрное платье с длинным шлейфом юбки, идущим до пола от колена, которое по задумке Кенмы в этот раз должно было быть оголено и выставлять напоказ длинные ноги владельца бакалейной лавки. Рядом с платьем лежала сетчатая вуаль и проклятые колготки. Тоору издал тяжёлый вздох, скривив губы.       — Я помогу тебе одеться, — коротко отозвался Козуме, выглядящий теперь опрятно и будто бы торжественно. Белая рубашка с закатанными рукавами, узкий клетчатый жилет, застёгнутый на все блестящие пуговицы, белоснежный шелковый платок, плотно намотанный вокруг шеи и оканчивающийся маленьким узелком на боку, идеально отглаженные брюки и блестящие ботинки — Кенма выглядел сейчас куда как наряднее, чем обычно. Теперь он разве что волосы не стал собирать, вероятно, предпочтя скрыть припухлость лица. — Сперва колготки.       — Смерти ты моей хочешь, Кенма-чан, — едко фыркнул Ойкава, но начал стягивать с себя сперва ботинки, потом жилет и рубашку, на этот раз свою. В конце концов он остался в одних только брюках. Короткого взгляда на Козуме хватило, чтобы тот пожал плечами и отвернулся — Ойкава белья не носил, и напяливал что-нибудь только для того, чтобы во время работы в салуне его ничто не отвлекало. Так и в этот раз, натянув узковатые в бёдрах нежно-бежевого цвета дамские укороченные панталоны, утащенные у кого-то из бывших обитательниц салуна, скрывшие всю мужскую сущность под кокетливой тканью, Ойкава тяжело вздохнул и с ненавистью взглянул на колготки. Он уселся на край кровати и принялся их осторожно натягивать, страшась порвать мелкое хитросплетение сетки. Чёрные нити были совсем иными, нежели нейлон, с которым раньше имел дела Тоору. Они раздражали ступни, царапались и кусались, стоило только Ойкаве подняться и натянуть колготки. Его ноги смотрелись странно, совсем непривычно, но, тем не менее, не так вульгарно, как изначально думал Ойкава. — Я надел.       Кенма заинтересованно оглянулся и осмотрел своего подопечного, удовлетворённо хмыкнув.       — Сгодится, выглядит… интересно.       — Молчи уж, — отмахнулся от него Ойкава, ощущая какой-то ранее неизведанный для него трепет. Происходящее его всегда немного заводило и все эти летящие ткани, кружева — ему нравилось, и это было мило и соблазнительно. И от мысли о том, что кто-то ещё сейчас делил его восторг, становилось только интереснее и веселее. — Теперь платье?       — Да, давай я помогу. Там нужно быть осторожным с воротом. Я пришил кружева и закрепил вуаль, если я сделал всё верно, то тебе должно будет скрыть лицо и грудь — получится хорошо.       — Ладно, давай закончим с этим.       Кенма согласно кивнул и осторожно подал Ойкаве платье, состоящее их двух частей. Верхняя часть, — чёрный шёлковый корсет с парой подушечек на месте груди для видимости оной, — сидела на Тоору как влитая. Теперь, когда грудь и плечи прикрывала вуаль, даже незаконченный образ загадочной танцовщицы смотрелся на самом деле загадочно и интригующе. По плечам шли тесёмки из кружева, тяжело спускаясь на предплечья. Ойкава попробовал поднять и опустить руки — движений это нововведение не сковывало. Теперь оставался черед нижней части, состоящей из половинчатого кринолина и складчатой юбки, уходящей в длинный до щиколоток шлейф. Теперь, когда Кенма поколдовал над этим костюмом, один из краёв юбки, обычно доходящий до середины икры, был поднят намного выше, и игриво оголял левое колено, соблазнительно торчащее из-под кружев.       Оправив сзади бант, струящийся красивыми завитушками прямо к полу, и надёжно зафиксировав корсет и юбку, Кенма молча подвинул к Ойкаве туфли на невысоком каблуке, точно так же молча наблюдая за тем, как он обувается, застёгивая замочки на бархатных шнурках, мягко обнявших его щиколотки.       — Теперь парик, — Козуме кивнул на стул перед большим зеркалом, и Ойкава послушно на него уселся, недовольно морщась от того, что сетка колготок впилась ему в бёдра и нижнюю часть ягодиц, нескрытых панталонами. Пока он крутился, ёрзая на месте, Кенма вернулся к зеркалу с длинным каштановым париком, очень похожим по цвету на натуральный цвет волос Тоору. Одним ловким движением он забрал резинкой волосы Ойкавы и нацепил на него парик. Длинные шелковистые пряди начали щекотать шею и плечи, и мужчина, коротко поведя ими, распрямился, выдыхая. Кенма довольно улыбнулся, поправляя вуаль и поднося на раскрытой ладони кружевную маску, которая иногда служила неотъемлемой частью костюма. Маска скрывала почти половину лица, не давая сторонним зрителям раскрыть инкогнито таинственной артистки. С ней Ойкава расправился сам, привычным движением ловко завязав на затылке тугой бантик чёрных тесёмок, пряча его под волосами. — Встань-ка.       Ойкава подчинился и поднялся на ноги, принявшись крутиться перед Кенмой, который с интересом рассматривал полученный результат.       — Ну что? — с плохо скрываемым волнением в голосе спросил Тоору, ожидая вердикта.       — Они сойдут с ума, — с короткой усмешкой резюмировал Козуме. — Я думаю, сегодня мы можем рискнуть выдать что-нибудь поэнергичнее.       — Думаешь, стоит? — с некоторой долей сомнения спросил Ойкава, нервно принявшись теребить свою вуаль, прикрывшую грудь с синяками.       — Если ты в таком наряде начнёшь петь о неразделённой любви, то это как минимум будет выглядеть неуместно.       Ойкава немного подумал, а потом быстро кивнул.       — Хорошо, тогда я полагаюсь на тебя, Кенма-чан. ***       По лестнице Козуме спускался медленно, боязливо цеплялся в перила и старался не сделать ни одного лишнего движения — всё, лишь бы эта рухлядь не заскрипела.       Ойкава всё ещё сидел в его комнате и время от времени поднимался на ноги, принимаясь расхаживать по комнате, стуча каблуками — так он привыкал к новому наряду и пытался припомнить всё то, что знал, попутно накидывая на отдельный листок для Кенмы порядок выступления. В этот раз можно было обойтись парой весёлых песен, парой пошлых сценок и ещё чем-нибудь, что могло бы прибавить в этот вечер веселья. По крайней мере на этом он настаивал, как раз в тот момент, когда выталкивал из комнаты Кенму, чтобы тот пошёл вниз и проверил, как обстоят дела с подготовкой к выступлению.       Людей было немного, и это радовало. Каких-либо сомнений в Ойкаве у Козуме не было, но он твёрдо был уверен, что ничего хорошего в спонтанных поступках нет и быть не может, так что стоило подготовиться заранее к всевозможным проблемам. И, коль на то пошло, то куда как лучше было бы позориться при меньшей аудитории, чем на глазах у всего города.       Странно, но присутствие Кенмы выдала вовсе не лестница, а чёртовы картёжники, неизменно занимающие дальний стол в раздражительной близости к путям отступления на второй этаж. Они заметили его и громко наперебой стали приветствовать, привлекая внимание чуть ли ни всех в салуне. Сегодня их было больше: к Футакучи, как всегда обряженному в щегольский костюмчик, купленный на шулерские деньги, прилагался его смурной телохранитель Аоне, вежливо кивнувший отсутствующему целый день пианисту; был Камасаки, часто пропадающий в разъездах, но неизменно любивший просиживать штаны в салуне за картами; коротышка Коми и его извечный напарник Коноха, промышляющие выпасом скота и развлечениями богатеев на родео; похожий на недавно погибшего Реона — Аран Оджиро, словно полная его противоположность, неулыбчивый и скрытный подопечный одного из федеральных маршалов, даже удивительно что он здесь забыл. Вне стола Кенма приметил нескольких шахтёров, имён которых он так и не запомнил; нескольких приезжих, пожелавших остаться на пару дней в городе, прежде чем отправляться дальше в путь; в углу сидели увлечённые беседой Тендо и Ушиджима с зажжённой свечкой на столике, создающей им уютную атмосферу; возле барной стойки была замечена сгорбленная спина высоченного Коганегавы; выбирал удобное место для себя Иваизуми, перекидываясь короткими фразами со снующим по залу Бокуто.       Когда Кенма наткнулся на него взглядом, внутри у него что-то противно заныло, а глаза предательски защипало, словно в них попало крошево дорожной пыли. Козуме стиснул покрепче зубы, выпрямился и с уверенным видом прошёл в сторону своего рабочего инструмента. Бокуто сделал вид, что его не заметил, увлёкшись пустой болтовнёй с Хаджиме. Это ещё сильнее полоснуло по сердцу, но ничего другого Кенма и не ожидал.       Ему пришлось взять себя в руки и заняться приготовлениями, которые понемногу отвлекали. Его пианино было старым, Кенма даже не взялся бы утверждать сколько ему лет и как давно оно тут стоит. Бокуто утверждал, что салун построился вокруг него: сперва было это просто пианино в прерии, потом шаткая крыша одноэтажной хибары возвысилась над ним, а чуть погодя, уже при старике Бо — этот салун, такой, каким он был сейчас. Кенма в это не верил, посмеивался над этой байкой, но всё равно видел и знал, что старый инструмент перенёс многое. В крышке было немало глубоких царапин и дыр от пуль, в которые спокойно проходил палец. Заделывать их не было смысла — в любой момент могут появиться новые. Жёлтые, пергаментного цвета клавиши, местами навсегда окрасились в ржаво-рыжий, сколько бы Козуме не пытался их оттереть. Каких-то струн внутри не хватало, какие-то расстроились навсегда; клавиши западали, но ни одна не была заменена. Однажды Бокуто предложил купить новое пианино, но это предложение Кенма отмёл быстро, придумав какую-то дурацкую отговорку, которая показалась Котаро слишком сентиментальной. Он тогда растрепал волосы на его макушке, улыбнулся, заглянул в глаза и сказал, что он, Кенма, «забавный малый» — это было практически сразу после того, как салун опустел и из постоянных жителей в нём остались только они двое. Тогда каждый день был наполнен чем-то непривычным ему прежнему: новыми знаниями, новым опытом и тяжёлой работой, а вместе с тем и постоянной компанией Бокуто Котаро, в которого Кенма по нелепой случайности умудрился влюбиться. Безответно и горько.       Он не заметил, как стало тихо, слишком тихо. Кенма вскинул голову и посмотрел в зал, страшно смутившись от десятка обращённых к нему взглядов. Его пальцы, занесённые над клавишами, сжались, отдалились. Он испуганно прижал руки к себе и поскорее отвернулся, предпочитая не видеть того, как к нему медленно приближается Бокуто.       — Что это было? — его голос врезался в тело словно острейший нож, пронзая все клеточки тела сразу. — Что ты играл?       Кенма быстро пожал плечами.       — Просто, что первое в голову пришло.       Он задумался настолько сильно, что не заметил, как начал что-то наигрывать, переплетая уже знакомые мелодии с чем-то своими, вытягивая совершенно новую, не слышанную никем ранее музыку. Такое случалось часто, и позже Кенма никогда не успевал записать такие вот экспромты, за что потом долго себя ругал и корил.       Бокуто всё так же стоял рядом, не шевелился, и словно бы не моргал, прожигая чужой затылок золотыми и блестящими, словно пиратские дублоны из приключенческих книжек, глазами. Кенма чувствовал на себе его взгляд, прекрасно знал, каково это быть под ним и ощущать на собственной шкуре. Мог даже различить «тональность», и сейчас это было что-то вроде беспокойства.       — Ты… — Котаро запнулся, прокашлялся, прочистив горло и понизив тон. Он шагнул чуть ближе, нависая над всё сильнее закрывающимся от него пианистом. — Ты сможешь сегодня сыграть?       — Конечно, — быстро и без единой эмоции в голосе, отозвался Козуме. — Только проверю, как там Тока-чан, и всё готово.       Бокуто шумно втянул воздух носом. Он медленно потянулся вперёд, укладывая обжигающие пальцы на плечо Кенмы, осторожно потянув его на себя, заставляя обернуться.       — Кенма… — чужое имя далось ему с большим трудом и болью. — Нам стоит поговорить, наверное, да?       Козуме медленно поднял голову, исподлобья взглянув на Бокуто. Он мужался как мог, нужно отдать ему должное. Держался молодцом, но скрыть собственное волнение и испуг он не сумел: руки дрожали, дыхание неровное и цвет лица будто бы нездорового человека. Только тот, кто хорошо знал Котаро, мог сейчас сказать, насколько ему тяжело и дурно, пусть он и держал лицо хозяина-весельчака так хорошо.       Кенма медленно сделал короткий шаг назад, поводя плечом. Он скинул с себя чужую ладонь и с вызовом уставился в чужие глаза, предпочитая не думать, как он сам выглядит.       — Я не…       — Нам нужно будет поговорить.       От мгновенно переменившегося тона Бокуто, жёсткого и холодного, спёрло дыхание и сердце забилось быстрее, к щекам прилило тепло, выдавая чувства пианиста. Отказа он не примет. Кенма быстро кивнул и шепнул одними губами:       — Хорошо. Но позже, когда все уйдут.       Бокуто немного расслабился и попытался улыбнуться краешком губ. Он потянулся было вперёд, думая сказать что-то ещё, что-то в привычной им двоим манере, может, пошутить или просто приободрить перед выступлением, но смог только коснуться пальцами щеки Кенмы, смахнуть с его лица длинные ломкие, словно солома, волосы, заправить непослушную прядь за ухо и снова улыбнуться, болезненно нежно и обречённо.       Кенма дождался, когда он отойдёт к кому-то из гостей, позвавших его, и только потом шмыгнул обратно по лестнице на второй этаж, останавливаясь на самой верхней ступеньке, цепляясь за стену в поисках опоры. Это не помогло — он всё равно рухнул на пол, не устояв на подкосившихся в коленях ногах, тяжело дышал и до крови закусывал губы, силясь снова бессильно не разреветься. В нём бурлила злость, неистово хотелось, чтобы все сейчас пошли прочь, чтобы остались только они вдвоём, и чтобы этот чёртов Бокуто, мать его, Котаро наконец-то взял и объяснил, какого чёрта он вообще творит. К чему все эти его слова, эти взгляды и нежные касания, какого дьявола он играет с ним, зачем смеётся ему прямо в лицо и буквально измывается, если всё равно потом делает нелепую рожу и смешливо произносит: «А я ничего не помню. Ничего же не было, Кенма!». Зачем он так с ним?..       — Кенма-чан?       Дверь комнаты пианиста приоткрылась, и в щель высунулась лохматая голова Ойкавы. Он обеспокоенно взглянул на молодого человека, воровато огляделся, проверяя, нет ли кого поблизости и быстро продефилировал к нему, присаживаясь на корточки рядом и подбирая все свои юбки. Жёсткий кринолин упёрся в пол, Ойкава раздражённо цокнул языком и попытался как-нибудь убрать его. Получалось плохо и эта нелепая борьба с дамским платьем немного развеселила Кенму. Он вяло улыбнулся и поднял глаза на их внештатного коллегу, тяжело вздохнув.       — Внизу всё готово к твоему появлению. Людей не много, так что я думаю, что всё пройдёт без проблем, — быстро выпалил Кенма, принимая руку, которую ему молча протянул Ойкава, внимательно присматривающийся к нему.       — Всё в порядке, Кенма-чан? — сощурился он, поправляя чёрные кружевные перчатки, доходящие выше локтя. — Мне показалось, что ты был чем-то расстроен. Опять.       Козуме пожал плечами и отвернулся.       — Ничем я не расстроен. Идём, нам пора.       И, ещё раз тщательно оглядев Ойкаву и оправив на нём все предметы гардероба загадочной артистки Токи-чан, Кенма галантно подал ему руку и повёл за собой вниз по лестнице. Таким способом появления они пользовались редко, предпочитая заранее затолкать Ойкаву на сцену и спрятать за занавесом, но когда людей было немного, Тока-чан могла «снизойти» на своё рабочее место иначе, тем самым немного разнообразив собственные же выходы.       Кенма помог Ойкаве взобраться на сцену, в то время пока Бокуто, широко раскинув руки, распинался о том, что всем присутствующим крупно повезло, что знаменитая артистка решила порадовать достопочтенную публику вторым — «Только представьте себе!» — выступлением подряд. Бокуто заканчивал; послышались аплодисменты и горячие выкрики приветствия — особенно в этом усердствовали шахтёры во главе с Камасаки, хорошо подвыпившим и неплохо захмелевшим под конец дня. Ойкава, дорвавшись до чужого внимания, принялся кривляться: кланялся, посылал воздушные поцелуи, стучал каблучками, в общем, выделывался как мог на радость собственному самолюбию и публики, постепенно начавшей затихать.       Кенма устроился на своём месте, надёжно закрепил на пюпитре листок Тоору, пробежался по нему глазами, размял пальцы, и быстро заиграл лёгкую и весёлую песню. Мотив был всем знаком, так что посетители сразу же стали хлопать в такт, кое-где подпевать и громко выкрикивать ключевые слова песни. Ойкава пел хорошо, как и всегда, зная где стоит поиграть голосом, превратив его в истинно девичий, а где пробасить что-нибудь и насмешить гостей. Доски сцены под его ногами ходили ходуном, только разжигая атмосферу и заставляя всех сползаться к сцене поближе. Козуме краем глаза наблюдал за происходящим в зале и не мог не отметить, что всё проходит хорошо: Ойкава не ошибается, он и сам на удивление неплохо справляется, с учётом того, что руки у него недавно тряслись как у пропойцы, гости рады, все веселятся и пьют, Бокуто как всегда следит за ситуацией. Всё как всегда, всё хорошо. И как бы было здорово, если бы всё и правда оставалось по-прежнему.       Раздался гром аплодисментов, Ойкава поклонился, кокетливо хихикая и придерживая вуаль и маску. Тесня людей за ближайшими столиками, к краю сцены подобрались картёжники, с обожанием в косоватых взглядах одарив блистательную артистку комплиментами. Кенма поморщился, когда услышал одну из пьяных реплик, и поскорее начал новую песню, пока Ойкаве не предложили обойти все сеновалы и хранилища зерна в этом городке. И в очередной раз всё прошло без сучка без задоринки: Тоору справлялся отлично, гости подпевали, на барную стойку со звоном падали монеты, меняемые на стопки с выпивкой.       Потом была сценка, один пошлый анекдот, сопровождаемый слишком уж откровенными вихляниями бёдрами — публика, впрочем, оценила и хохотала как умалишённая, — потом ещё один, после которого Кенме захотелось не менее театрально закатить глаза и громко цокнуть языком, но куда ему до великого и ужасного «мистера Ойкавы», наслаждающегося ситуацией по полной программе.       Пока он что-то рассказывал, в музыкальном сопровождении Тока-чан не нуждалась, и Кенма имел редкую возможность посмотреть в зал на гостей. Во время выступлений он особенно часто смотрел на Иваизуми, к которому у Тоору было особое отношение. Он никогда не говорил об этом напрямую, но Кенма знал об этом. Знал, и в тайне восхищался Ойкавой. И тем, что он никогда не жаловался, хотя иногда срывал голос, грозясь на следующий день выдать себя с потрохами внимательным ко всему горожанам; натирал кровавые мозоли неудобными не по размеру ноги туфлями; мучился от сыпи после нейлоновых чулок или косметики. После одного паршивого парика ему пришлось сбривать свои чудесные каштановые лохмы и ходить посмешищем для всего города, словно гадкий утёнок, несколько месяцев подряд пряча под дурацкими шляпами свою несчастную голову. Он занимался унизительным по мужским меркам делом, но делал всякий раз это с завидной гордостью и горькой радостью, просто зная то, что своими ужимками и кривляньями сможет подарить немного радости Иваизуми, сможет увидеть его улыбку, услышать его смех.       У Хаджиме была чудесная улыбка, Кенма не раз это замечал, и ему до слёз было жаль Ойкаву Тоору, который всё никак не может её увидеть, будучи в собственном обличье.       Послышался требовательный стук каблучков; Кенма тряхнул головой. Он задумался и не заметил, как Ойкава уже закончил с историей и встал на изготовку для новой песни. С секунду собираясь с мыслями, Козуме кивнул сам себе и пробежался пальцами по клавишам, привлекая внимание людей. Время пролетело с поразительной быстротой, и они почти подошли к концу листка, оставалось всего пара песен, а публика только разогрелась. Наверное, был смысл в выходе на «бис», но с этим пока стоило повременить. В кульминации вечера была одна заковырка, которую если они не пройдут, то и в дальнейших выступлениях не будет никакого смысла.       Кенма играл и время от времени оборачивался, поглядывая из-за плеча и проверяя: во время этой песни Ойкава умудрялся танцевать, манипулируя собственной юбкой. В этот раз платье было короче спереди и длиннее сзади, немного непривычно, и нужно было следить, чтобы бакалейщик не засветил перед подпитыми мужчинами своими панталонами, скрывающими весьма интересные вещицы. Вряд ли кто-то обрадуется, если увидит под юбкой женское бельё, плотно обхватывающее совсем не женские прелести и формы.       Очередное «па» на высокой ноте хорошо удалось, никто ничего не засветил, и можно было переходить к злополучной кульминации: рисковой, но эффектной версии канкана, опасной тем, что с ноги запросто мог улететь туфель (такое уже случалось) или танцовщица могла сверзиться к зрителям, чего, по счастью, пока что не происходило. Ойкава игриво растянул последнюю фразу, на крайнем слове подцепил край юбки, приподнимая её на несколько сантиметров, чуть выше колена — толпа загалдела и заулюлюкала, шахтёры, негласно провозгласившие Камасаки своими лидером, начали вразнобой выкрикивать пошлости. Тоору осторожно задрал вверх одну ногу, опустил и поменял с другой, сделал так ещё пару раз, будто бы на пробу, при этом не прекращая вертеть бёдрами и двигаться по маленькой сцене, всё ближе подбираясь к тому краю где скучковалась обалдевшая от представления компания мужчин. Ойкава подошёл к ним на опасное расстояние, кокетливо подмигнул, начал двигаться в обратную сторону и, опасно покачнувшись, оступился на одной из шатающихся досок.       Кенма резко поднялся на ноги. Закружилась голова и ему пришлось вцепиться в клавиши, разредив испуганный гомон в зале громким стоном пианино. К упавшему на колени Ойкаве уже проталкивался Бокуто, сообразивший слишком поздно что именно произошло. С громким звоном разбилась початая бутылка, скатившаяся с барной стойки. Остро запахло крепким алкоголем. Люди толкались и прижимались ближе к сцене и тому зрелищу, которое готово было раз и навсегда перевернуть всё с ног на голову в салуне.       — Это… Эй, это что? Что это такое?       В наступившей внезапно тишине голос Камасаки, грубый, прокуренный сотней сигар и выжженный алкоголем, прозвучал как гром среди ясного неба. Кенма сорвался со своего места, быстро забираясь на край сцены, откуда смог увидеть, что происходит. Шёлковые ленты затылке Ойкавы развязались, и маска теперь валялась ненужной кружевной тряпицей где-то его у ног. Чёрная вуаль, закрывавшая оставшуюся половину лица, шею и покалеченную грудь, была сорвана, лоскутами висела на груди, зацепившись за край корсета. И что самое ужасное — парик Токи-чан, прекрасная копна летящих каштановых волос, находился совсем не там, где ему полагалось быть. Держащий в руках шёлковые девичьи волосы Камасаки, всё никак не мог понять, что только что произошло, и почему «скальп» симпатичной девчонки был сейчас в его руках. И, собственно говоря, куда вообще делась девчонка? Что за напуганный до смерти тип пялится на него? И почему этот тип так похож на?..       Ойкава остолбенел. Его мышцы одеревенели, боль в подвёрнутой лодыжке была жуткой, но страшнее было не это, а то, что с него слетела вся чёртова маскировка и все, абсолютно все прямо сейчас видят его. И он видит.       — Эй! Да это же не девчонка! Это же мужик!       — Какого чёрта? Почему нам подсунули эту дрянь?       — Я ведь знаю его, знаю, парни — это бакалейщик. Как его там?..       — Ойкава же! Какого дьявола, парень, ты что себе позволяешь?       — Грязный ублюдок! Вы нас думали этими извращениями развлекать?       Волосы на затылке Кенмы зашевелились. Он рванулся вперёд быстрее, чем Камасаки, яростно отшвырнувший от себя парик. Оскорблённый обманом, он подлетел к краю сцены и замахнулся кулачищем, метя Ойкаве в лицо. Не успевая удивляться тому, откуда в нём было столько силы, Козуме рывком дёрнул на себя Тоору, потянул его за плечо и ухватился за руку, тщетно пытаясь поставить его на ноги. Он был перепуган до смерти, шокирован и вообще не соображал, что сейчас произошло. Послышался звон стекла. О столешницу разбили бутылку, Кенма видел, как искрами на пол хлынули острые осколки. Опасное оружие кто-то из пьяных мужчин вложил в руку Камасаки, отошедшего на шаг назад для того, чтобы приготовиться к новому наступлению.       — Сволочи, дурить нас вздумали?!       — А мы думали, что это приличное заведение!       — Какая мерзость, извращенцы!       — Вставай, Ойкава, — Кенма снова потянул его за руку, наконец добиваясь результата. Он встал впереди него и стал выискивать глазами белобрысую макушку Бокуто. Где он, чёрт бы его побрал, когда так нужен? — Стой позади меня.       — Кенма-чан? — Ойкава дрожал и покачивался, пальцами цепляясь за рукава пианиста, точно так же трясшегося от страха. Внизу возле сцены собирались недовольные; остальные быстро убирались прочь. Козуме тихо скрипнул зубами и что-то зло прошипел.       Ойкава испуганно попятился назад, словно бы в каком-то защитном жесте переставая замечать всё вокруг. Всё быстро слилось в один кошмар, в одно чёрное людское море, выплёвывающее из себя оскорбления и готовое утопить его в своём гневе и ненависти. Он знал, что где-то рядом крутился Кенма, он звал его, но Тоору не слышал. Только когда Козуме вскрикнул от боли, а Ойкаву с силой пихнули в бок, хорошенько примяв рёбра, он смог прийти в себя и оглядеться как полагается.       Вокруг был какой-то хаос. Кто сбегал из салуна, кто кричал и бил бутылки, вооружаясь, по его, Ойкавы, душу. С треском разлетались в щепки стулья, у дверей кто-то уже дрался. На краю шаткой сцены стоял Камасаки, в руках зажимая одну из таких бутылок, острые края которой уже обагрились чьей-то кровью. Тоору пригляделся и увидел Кенму, сжавшегося в комок и что есть силы прижимающего руку к предплечью, по которому ползло безобразное алое пятно, становящееся всё больше.       — Кенма-чан!..       Ойкава дёрнулся было, попытавшись ринуться на помощь, но в самый последний момент он позорно запутался в юбке и не смог подняться на ноги. Пришлось в спешном порядке избавляться от каблуков и рывком сдирать мешающиеся банты с кринолина. Камасаки, отвлёкшийся на что-то, снова увидел Ойкаву, ринувшись на него. Он грубо отпихнул в сторону заслонившего ему дорогу Козуме и, махнув своим подручным, сблизившимся в час нужды, двинулся к бакалейщику.       Прозвучал выстрел. Один, второй. На пол упали стреляные гильзы, запахло порохом, заскрипела продырявленная крыша салуна, роняя вниз на голову Бокуто щепки.       — А ну пошли все прочь! Камасаки! Убью, тварь!..       Громовой голос Бокуто, наконец сумевшего пробиться сквозь толпу обратно к стойке и к оружию, посеял ещё большую панику. Замявшиеся и испугавшиеся возможности быть подстреленными, прихвостни Камасаки побросали бутылки и, врезаясь в столы и друг в друга быстро начали выскакивать на улицу. Несколько самых верных продолжили как ни в чём ни бывало наступать. Один из них жалобно крикнул, задёргался в крепких ручищах Ушиджимы, подоспевшего на помощь с запозданием. На скуле плотника уже красовалась ссадина, ворот чистой рубашки надорван и испачкан чьей-то кровью, видимо драка у самого входа была его рук делом и им была же и выиграна.       Бокуто угрожающе надвигался, на ходу перезаряжая дробовик. Воспользовавшись заминкой, Камасаки вновь двинулся в сторону Ойкавы, всем сердцем желая отомстить уроду, решившему обмануть его. И у него это бы получилось, если бы в самый последний момент Ойкаву не сдёрнули с края сцены, словно тряпичную куклу. Кто-то поймал его на руки, быстро поставил на ноги, дал отрезвляющей пощёчины и горячечно шепнул на ухо:       — Бежим, придурок!       Тоору растерянно крутанул головой, пытаясь сфокусировать взгляд на своём спасителе. Щека страшно горела от удара. При последнем падении он, похоже, саданулся затылком об пол и до сих пор не мог прийти в себя, наверное, именно поэтому не поверив тому, что он видел перед собой.       — Ива-чан? — на собственный вкус слишком жалко спросил он, всё ещё старательно вглядываясь в лицо друга детства.       — Руку давай, идиот! Если не хочешь, чтобы тебя здесь прикончили, то нужно сматываться.       Это и правда был он. Испуганный и ошеломлённый. Его Ива-чан. Он тянул руку, и Ойкава не смог ему отказать.       Когда они с Ива-чаном удирали из салуна, Ойкава видел, как Тендо вырубил одного из сволочей, зарядив ему в глаз кулаком, а потом подобрался к Вакатоши, проверяя его состояние. Он видел Бокуто, который прикладом дробовика вжарил со всей силы Камасаки по затылку, вырубая и его. Видел, как он кинулся к Кенме, быстро прижимая его к себе. Видел, что Козуме жмётся к нему сам, и как Бокуто рвётся осмотреть его рану.       Оставалось только надеяться на то, что они все дальше управятся без него. А извинения он принесёт позже. Если, конечно, выживет после разговора с Иваизуми, которого теперь точно не избежать.