Show down

      Ойкаве казалось, что они бегут уже час.       Жутко болела нога, при каждом движении давая о себе знать. Боль в вывихнутой конечности так же напоминала и о собственном фиаско, за которое ещё предстоит хорошенько расплатиться. И первая из таких расплат ожидала его буквально за поворотом.       Пока они неслись по улицам, слыша доносящиеся издалека злые крики, выстрелы дробовика и гневные ругательства, Ойкава практически не соображал куда они бегут, он просто держался за руку Хаджиме как можно крепче. А теперь он стал узнавать это место и внутренне содрогнулся, прекрасно зная, что у него не будет и шанса на то, чтобы увильнуть от предстоящего разговора.       Возле кузницы было тихо. Салун находился практически на другом конце городка, не так уж и далеко, но вряд ли кто-то стал бы искать Ойкаву здесь. Все знали, что они с Иваизуми не в ладах, и даже те, кто видел, как кузнец утащил горе-бакалейщика за собой, скорее бы решили, что он лично потащил его на экзекуцию, чем захотел бы спрятать от суровой расправы. Иваизуми сбавил темп и, всё ещё держа Тоору за руку, повёл его за собой к загону, где отдыхали лошади.       При приближении людей животные испуганно встрепенулись, беспокойно заржали и сбились в кучку. Иваизуми наконец отпустил руку Ойкавы и осторожно подошёл к тяжёлым брусьям, заскрипевшим под его весом.       — Тише-тише, не пугайтесь, — науськивал он лошадей, которые действительно стали успокаиваться и теперь только фыркали и стригли ушами в сторону вторженцев. Дыхание Хаджиме было сбитым, он дышал шумно, но быстро пришёл в порядок, чего нельзя было сказать об Ойкаве, который пыхтел как паровоз. Иваизуми обернулся, взглянув на некогда лучшего друга во второй раз за этот вечер. По сердцу снова прошлись острые когти каких-то мерзких кошек, заведшихся на душе.       Ойкава выглядел жалко. Его чудесный костюм, произведший фурор сегодняшним вечером, был испорчен без возможности восстановления: вуаль превратилась в лохмотья, беспомощно свисая с корсета, из которого выбрались наружу во время бега подушечки, символизирующие дамскую грудь. Длинная юбка пострадала ещё в салуне, когда Тоору оторвал с неё бант, и теперь подол выглядел крайне удручающе, словно его драли койоты. И эти его дурацкие колготки в сетку… Хаджиме покраснел и отвёл взгляд в сторону. Мелкие сеточки порвались на коленях образовав внушительные дырки, большой палец на левой ноге выглядывал из носка колготок, испорченных окончательно и бесповоротно, как и всё в жизни Ойкавы.       Не прошло и нескольких минут с момента остановки, как бакалейщик отдышался и взялся оглядываться, наткнувшись взглядом на спрессованный блок сена для подкормки лошадей. Он с трудом доковылял до него, без сил падая и тут же начиная шипеть — чёртов кринолин в юбке мешался и избавиться от него можно было только, если снять всю конструкцию, но тогда он останется совсем уж в неподобающем виде. Ещё раз оглядев себя, Ойкава рванул сбоку ткань юбки, оголяя бедро. С другой стороны он сотворил то же самое, не прекращая что-то бубнить себе под нос про то, что «Кенма его убьёт». Теперь, когда жёсткая проволочная конструкция больше не мешала, Тоору с удовольствием уселся на колючее сено, вытягивая ноги. Он задрал голову вверх и уставился на небо, в котором сегодня было полно звёзд.       Это был провал. Окончательный и безоговорочный конец всей его жизни в этом городе. Вот теперь можно было стреляться, теперь случай был более чем достойный. Но хуже всего то, что из-за случившегося бойкот будет объявлен Бокуто. Его заведение, и без того едва сводящее концы с концами, опустеет окончательно, и Котаро придётся его продать, прогнать Кенму, и уехать куда глаза глядят, подальше от всего этого позора. Из-за одной случайности сломалось всё, и как теперь жить с этим, Ойкава не знал. Да и был ли смысл теперь? Вдобавок ко всему, словно бы вишенкой на торте, поднесённом к его смертному одру, было то, что ещё и Ива-чан теперь знал, что он сотворил. Тоору не хотел на него смотреть. Он прекрасно знал, что как только он взглянет на него, так его сердце, и без того изрядно потасканное, разобьётся вдребезги. Он знал, что не устоит и наверняка вывалит всё как на духу некогда лучшему другу, напрочь уничтожит всю свою мужскую гордость. Это и правда был конец.       Ойкава усмехнулся. Звёзды этой ночью были прекрасными, но сколько бы он ни всматривался — не упала ни одна, а гнетущее молчание становилось только острее. Пожалуй, стоило покончить со всем этим здесь и сейчас, пока ещё не поздно. Бакалейщик с шумом втянул воздух, резко выдохнул через рот и опустил голову, наконец нерешительно взглянув на Хаджиме исподлобья.       Он так и стоял напротив него. Нарядная выходная рубашка обзавелась некрасивыми мокрыми пятнами и брызгами чьей-то подсохшей крови на рукавах. Хаджиме выглядел потрёпанно, словно бы и он успел подраться за тот короткий промежуток, когда поднялась буча, хотя кто знает, может, и правда успел дать кому-нибудь в морду. Он был растерян и обескуражен, даже не скрывал этого. Иваизуми всё ещё переваривал произошедшее и уже начинал понемногу хмуриться, оглядывать с головы до ног Ойкаву снова и снова. Он словно бы не верил в то, что перед ним сидит мужчина, обряженный в рваные дамские тряпки, словно бы это не он сам лично видел, как с него сорвали парик, а с лица упала маска и слетела вуаль. Иваизуми не верил, не хотел верить до последнего, но теперь стали сходиться кое-какие вещи, и проще их было принять, чем противостоять и вредить себе ещё больше.       — Спасибо… — голос Ойкавы прорезал тишину как горячий нож масло; воздух едва ли не зашипел от болезненно выталкиваемых из горла слов. Бакалейщик прокашлялся, криво улыбнулся Иваизуми и закончил фразу: — …что спас меня.       Кузнец поджал губы и кивнул.       — Не за что.       Ойкава рассеянно покивал и постарался как можно незаметнее выдохнуть и утереть со лба испарину, делая вид, что поправляет волосы и избавляется от резинки, удерживающей его собственную шевелюру. В голове крутилось много всяких мыслей, начиная от вопроса зачем Ива-чан вообще это сделал, и заканчивая тупой попыткой смыться куда подальше. Тишина удручала, а пристальный взгляд кузнеца заставлял нервничать и напрячься так, что Ойкава готов был дать дёру от любого его движения. Пришлось спешно брать себя в руки и выбирать альтернативу, чтобы хоть как-то избавиться от напряжения.       — Похоже, что мне теперь житья здесь не дадут, — выбрав скучающий тон, поделился мыслями Ойкава, всеми силами стараясь не сорваться. — Честно говоря, я боялся этого дня. Всё гадал, как оно будет, и всегда думал, что меня просто сразу же застрелят — истинное чудо, что никто не схватился за оружие. Мне крупно повезло, что в салуне было не так много людей при огнестрельном… Настоящее чудо, да…       — Ойкава.       По спине Тоору пробежался холодок. Он наклонил голову и не мог и пошевелиться, боясь встречаться взглядом с Ива-чаном. Послышались звуки движения, кузнец остановился в каком-то шаге от блока сена, в который Ойкава теперь готов был вжаться, если бы это помогло хоть как-то спрятаться от чужого гнева.       — Д-да, Ива-чан? — Хаджиме резко вдохнул и какое-то время ещё молчал, словно собирался с мыслями.       — Почему?       Ойкава звучно сглотнул слюну. Ему показалось, что его сердце сейчас бьётся у него в горле, а не в груди, мешая и дышать, и говорить, так что единственное, что он смог из себя выдавить — это тот же самый вопрос, что задал ему Иваизуми.       — А? Что «почему»?       Кузнец тяжело вздохнул, но терпеливо уточнил:       — Почему ты делал это?       — Ну, — потянул Ойкава, спешно пытаясь придумать хоть что-нибудь. — Мне нужны были деньжата…       — У тебя своя лавка и ты неплохо зарабатываешь, — не поверив ни разу в чужие отговорки, скептически произнёс Хаджиме, — к тому же, я не думаю, что Бокуто мог тебе приплачивать достаточно: он едва сводит концы с концами.       Ойкава вспыхнул от негодования и в порыве, расхрабрившись, даже поднял голову, вперившись рассерженным взглядом на друга детства.       — Ну, знаешь ли! Ива-чан, ты счетовод, что ли? — презрительно фыркнул он, складывая руки на груди. — Не суй свой нос в чужую бухгалтерию, спать крепче будешь.       Иваизуми недобро сощурился.       — Я думаю, что имею право знать правду. Я спас твою шкуру, Тоору.       Услышав собственное имя, Ойкава даже растерялся. Последний раз Ива-чан звал его так, наверное, лет двадцать назад, если не больше, когда они были ещё совсем детьми. Тогда всё было иначе, и единственным, что беспокоило Ойкаву в те славные времена, было лишь то, чем они сегодня будут заниматься с Ива-чаном: сбегают к башне с водохранилищем или будут толкаться у салуна, слушая, как ругается старик Бокуто. Он был счастлив. Держал руку в руке Иваизуми, без конца улыбался ему и слушал, как тот зовёт его по имени, притягивая к себе всякий раз, когда он отставал от него на шаг.       Кузнец негромко прокашлялся, привлекая к себе внимание. Ойкава сморгнул наваждение и поднял голову, неуверенно уставившись на ждущего его ответа мужчину.       — Я… Я просто люблю танцевать, — дрогнув голосом, быстро выпалил он, не в силах выдать истинных причин и сказать, что всем этим просто хотел быть ближе к нему, хотел, чтобы Ива-чан, смотря на него, улыбался снова. — Просто развлечение.       Иваизуми хмыкнул и склонил голову, внимательно присмотревшись к Тоору. Паршивец по какой-то причине врал. Он никогда не умел делать этого как следует, но раз за разом лгал, удивляясь тому, что так быстро попался.       — Очевидно, что правдивого ответа я от тебя не дождусь, — Хаджиме почесал затылок и решил, что раз уж они в кои-то веки разговаривают, самое время спросить кое-что ещё: — Тогда, может быть, ты скажешь мне, что вчера ночью делал возле моего дома?       — Что?       — Я видел тебя вчера, — Иваизуми почувствовал, как его собеседник напрягся. Щадить его он не собирался, рассчитывая узнать, что всё-таки происходит. Ойкава молчал. — Можешь даже не пытаться увильнуть. Вчерашней ночью я проснулся от того, что забеспокоились жеребята, испугался, решил, что койоты забрались или ещё кто, вышел проверить, и смотрю — ты стоишь напротив дома.       Бакалейщик шумно шмыгнул носом, кусая дрожащие губы. Он как знал, что это станет последней каплей, но не мог и предположить, что попался именно на этом.       Он всё-таки вспомнил, что произошло той ночью, когда ушёл из салуна, оставив Бокуто в зале один на один с компанией недопитой выпивки. Тогда он пошёл домой, но уснуть так и не смог. Что-то неистовое и жгучее бурлило в нём, так и подмывая подняться с жаркой постели и пойти побродить в ночи. Так он и поступил, на всякий случай прихватив револьвер — дежурное оружие, просто как видимость, из которой он толком не умел стрелять. Точнее говоря, умел, и весьма недурно, но всё же не любил. Ойкава бродил по пустым улицам без цели, и ноги сами принесли его к кузнице. Было темно и тихо, но в доме позади рабочих построек горел свет, на который Ойкава, подчинившись закону мотылька, пошёл, словно в забвении. Он слышал голоса, разобрал среди них голос Иваизуми, сразу ощутив, как железными оковами стиснуло сердце. Окончательно оно было уничтожено тогда, когда в светлом проёме окна Ойкава увидел силуэт: изящный, с распущенными локонами, чуть вздёрнутым носиком, капризно оттопыренными губами и часто двигающейся упругой девичьей грудью. Она смеялась, и этот смех, похожий на постукивание льдинок в стакане, вплетался в речь Иваизуми. Это было больно, слишком для него одного, но на что он мог рассчитывать, если они с Иваизуми даже не разговаривали? Однако этого было достаточно для того, чтобы принять решение, давно вертевшееся в голове и науськивающее его на грех.       Заскрипела зверь, девичий смех стал громче, разговоры ближе. Ойкава бежал. Он позорно путался в собственных ногах, упал пару раз, в последний не сумев встать сразу. Эта ночь была его союзницей, была тем, кто холодными прикосновениями ветерка гладил его по голове и успокаивал, слизывая бессильные слёзы злобы и тоски с щёк. Эта ночь должна была стать для него последней, так он решил, когда снова смог встать на ноги и направиться к единственному, на его взгляд, кто мог закончить всё правильно. И, на его счастье и удачу, Акааши именно так и поступил.       — И ты узнал меня в темноте? — наконец выдавил Ойкава, быстро и бесшумно задышав, чтобы хоть как-то успокоить нервы, и без того находящиеся в плачевном состоянии.       — Твой рост и твою лохматую макушку невозможно не узнать… — чуть мягче отозвался кузнец, сцепляя пальцы в замок. Почему-то он выглядел виноватым, словно бы чувствовал, что должен был проявить участие тогда, но не смог, и тем самым допустил очередную ошибку. — Я думал окликнуть тебя, но ты уже куда-то смылся. Я хотел поискать, но ночью не было желания бродить по городу.       — Ясно.       — Так что? — снова настоял на своём Хаджиме. Ойкава небрежно пожал плечами, поднимая голову. Он уставился прямо в глаза Иваизуми, старательно сдерживая себя, чтобы дрожи в его голосе не было слышно.       — Я гулял.       — С револьвером? — холодно бросил Иваизуми. — Что происходит?       Ойкава возмущённо раскрыл рот, хватая воздух губами.       — Какой же ты глазастый, чёрт бы тебя побрал!.. — буркнул он себе под нос, игнорируя чужой вопрос. Хаджиме нахмурился и сделал маленький шаг, вставая чуть ближе.       — Что происходит? — с нажимом повторил кузнец, даже и не думая оставлять это просто так.       Он начинал злиться, что было вполне справедливо: Ойкава вёл себя как распоследний кретин! Ладно бы объяснил всё как полагается, но нет — паршивец снова примерил на лицо маску самодовольства и высокомерия, брезгливо поджал губы и повёл плечами. Иваизуми гневно сплюнул и нехотя отметил, что прямо сейчас Ойкава выглядел прекраснее, чем когда-либо. Каким бы встрёпанным он ни был, сколько бы испытаний на его долю ни выпадало, но лица он не терял, и это, по правде сказать, восхищало больше всего.       — Не твоего ума дело, — холодно выдавил он наконец, уже через секунду понимая, что совершил непоправимую ошибку.       Иваизуми резко сделал шаг вперёд, снова зло выругавшись — у этого придурка даже схватиться было не за что, чтобы притянуть к себе и встряхнуть как следует! Корсета бы Хаджиме ни за что трогать не стал, одна только мысль о нём его сводила с ума, так что цепкий хват пришёлся на предплечья. Силы кузнец не жалел, крепко и до боли стискивая руки Тоору, выкручивая и намеренно делая ему только больнее.       — Ах, не моего? — он склонился ближе и опасно оскалил зубы. Ойкава стоически молчал, хотя и был напуган так, что и при большом желании не смог бы и слова выдавить. — Ну ладно. Видимо, тут ты прав — совсем не моего ума дело, и похоже, что мне стоило дать тем шахтёрам подправить твою рожу. Знаешь, мне кажется, что не только этим бы дело ограничилось… — зло выплюнул он, быстро прикусывая язык.       Глаза Ойкавы вспыхнули яростью, губы снова скривились, он издал какой-то скрежещущий звук и, беря в себя в руки, тихо прошипел:       — Ты можешь подправить её сам, если так уж сильно хочется!       Хаджиме смотрел на него долго. Он видел ярость и отчаяние в его глазах и понимал, что он сейчас готов на любой поступок. Если так подумать, то терять Ойкаве было нечего, и раз так, если это могла быть последняя их встреча, то и ему не о чем сожалеть.       Иваизуми медленно разжал пальцы и выпрямился. Он не отошёл, но склонил голову, уставившись на голое колено Тоору, выглядывающее из осады нейлоновых нитей.       — Хочу. И, может быть, даже сделаю это, — тихо и угрожающе, пообещал Иваизуми, — если ты не расскажешь мне сейчас же, что за чертовщина с тобой происходит, Ойкава! Давненько нам уже стоило переговорить, но я делал вид, что не замечаю ничего, что ничего нет, но знаешь, что? Хватит. Довольно бегать от меня. И хватит следить за мной, хватит… всего этого, Ойкава. Я не понимаю… Почему это был ты!? Почему? Зачем ты так поступаешь? Я ведь… Господи.       Иваизуми резко сел на корточки, в ужасе прикрывая ладонью рот. Его губы горели, он чуть было не сказал то, что уже столько времени крутилось у него в голове, не давая покоя ни днём ни ночью, а теперь, после всего, собралось в единую картину, с какой стороны не посмотри — неутешительную. Хаджиме рвано дышал, чувствуя, что его трясёт. В конце он сорвался и уже почти кричал, не замечая того, как испуганно вжал голову в плечи бакалейщик, что ржут лошади, носясь по загону, что он мелет очень опасные вещи. Его мотануло в сторону и замутило — пришлось ухватиться за колено Ойкавы, чтобы удержаться на месте. Тоору осторожно взял его за плечо, практически удерживая на весу свои пальцы, словно бы боялся его коснуться.       В таком положении они провели несколько минут, прислушиваясь к ночи. Лошади успокаивались, сверчки заводили новые песни, от ветра скрипели деревянные настилы и звенели металлическими частями уздечки, стукаясь друг о друга. Ойкава благоразумно ждал, и не начал говорить до тех пор, пока кузнец не успокоился.       — Ты знал? Знал, что я этим занимаюсь?       Иваизуми уставился на него с убийственным взглядом.       — А по мне похоже, что я был в курсе? — сварливо буркнул он, устало утерев свободной ладонью испарину. Ойкава быстро помотал головой.       — Нет, но… когда ты увидел меня сегодня, мне не показалось, что ты был удивлён.       — Не показалось? — Хаджиме снова начал заводиться. — О, да ну что ты — я был в шоке, я был…       — Тише, Ива-чан, дыши, тише… — коротко прыснув, поспешил его успокоить Тоору. Он смотрел на удивление мягко и тоскливо, таким печальным был его взгляд, что от него хотелось утопиться, лишь бы не видеть, как в карих глазах плещется невероятных размеров океан боли. Откуда она, чёрт возьми, взялась? Иваизуми не знал, догадывался, но предпочитал делать вид, что не знает.       — Хватит науськивать меня как маленького, — огрызнулся он. — Чёрт… да я был в настоящем шоке. Я до сих пор не верю, что это ты. Что? Что ты тянешь ко мне свои лапы?       Ойкава и правда протянул к нему руку раскрытой ладонью со сжатыми пальцами. На его руках всё ещё красовались кружевные перчатки до локтя, одна из которых была безнадёжно испорчена и порвана возле запястья.       — Ива-чан, это правда я, — Ойкава осторожно стянул с руки перчатку и снова выставил её вперёд. Иваизуми взглянул на протянутую ладонь, нервно прикусывая щёку изнутри. Он знал эту дурацкую ладонь, эту многострадальную лапу, на которую однажды Ойкава случайно капнул немного свинца, навсегда оставив прямо посередине ладони шрам в виде солнца. Он узнавал эти пальцы, длинные, изящные, как нельзя лучше подходящие для игры на пианино или работы клерка, но не для тягания холщовых мешков с поступающей провизией. На подушечках пальцев застарелые мозоли, на ребре ладони ещё один шрам — от обжёгшей верёвки выскользнувшего груза. Иваизуми помнил, как раньше часто держал Ойкаву за руку, таскал всюду за собой, но он не помнил каково это — чувствовать его тепло. И в этот раз устоять было невозможно. Ойкава испуганно задрожал, когда пальцы кузнеца, огрубевшие от сложной ежедневной работы, коснулись его шрама, очертили вокруг и легли на ладонь подушечка к подушечке. Руки у Ива-чана были маленькие, аккуратные, но всегда приводили в восторг своим теплом, согревающим и делающим всё немного уютнее. Тоору шумно втянул носом воздух и склонил голову. Он был на пределе, не мог больше терпеть, и дал себе волю. Просто плевать. — П-прости за это…       Иваизуми рвано кивнул и прикусил нижнюю губу. Руки у Ойкавы были ледяные.       — Какого чёрта это ты, болван? — горько усмехнулся он. — И как мне теперь со всем этим жить?       — Как обычно. Ты ведь можешь забыть об этом.       — Нет, не могу. Всё зашло слишком далеко.       Ойкава поднял голову, присмотревшись повнимательнее к Хаджиме. Он кусал губы и выглядел смущённо и растерянно.       — Что? О чём это ты?       — Ни о чём, — Ойкава скорчил жалобную рожицу. Иваизуми с готовностью адресовал ему предупредительный взгляд. — И не думай, я не стану с тобой этим делиться.       — Я и не думал, — тоскливо пробормотал Ойкава, думая о чём-то своём. — Не думал, что ты когда-либо заговоришь со мной снова. Знаешь, я очень удивился, когда увидел тебя, там, возле сцены. И всё ещё никак не поверю в то, что именно ты, Ива-чан, спас меня из салуна. Я уверен, что Бокуто бы справился и сам…       — Мне стоило тебя там оставить? — вопросительно поднял бровь Иваизуми. Ойкава быстро замотал головой. На душе было тяжело, но сейчас Хаджиме казалось, что самое время сказать всё, что он хочет. Недолго поразмыслив над этим, он решил — пусть так и будет, в конце-то концов, вдруг это и правда их последний разговор. А если нет, пускай Ойкава знает хотя бы то, что с ним были честны. Кузнец отнял свою руку, медленно поднялся на ноги, оперевшись о колено Ойкавы, и подошёл ближе, потеснив его на блоке сена. Он уселся рядом и вытянул ноги, задумчиво уставившись на них. — Тогда помалкивай. Я… не сразу понял, что произошло. Когда ты упал, те мужчины они… вроде бы хотели тебя поймать, руки подставить, и будь ты и правда девчонкой, у них бы всё вышло, но кто-то из них случайно сдёрнул парик и маску. В тот момент я подумал, что мне всё это мерещится. Что твоё лицо мне показалось, потому что я думал всё это время о тебе…       — Думал обо мне? — не веря собственным ушам, нервно переспросил Ойкава, заёрзав на сене.       — Не перебивай меня, — огрызнулся кузнец, громко цокнув языком. Тоору быстро покивал и послушно заткнулся, но ёрзать не перестал. — Когда я увидел тебя, то в самом деле испугался, потому что понял, что ей был ты с самого начала. Я… я был возмущён. Зол. Раздавлен. И… может быть, немного рад. Потому что это и правда был ты. Больной ублюдок — как вообще ты согласился на такое?.. Неужели ты даже не задумывался о том, что может случиться? А что, если бы Козуме не был таким проворным и смелым, что полез защищать тебя, хотя Камасаки выше него и шире в два раза? Если бы у них вместо бутылок были револьверы? Если бы они были чуть проворнее? — Иваизуми нахмурил брови и опасно приблизил лицо, вмиг сникнув и едва слышно шепнув: — Ойкава, ты ведь мог умереть этой ночью. Об этом ты подумал?..       Ойкава закусил губы, чтобы подавить желание истерически рассмеяться. Ах, Ива-чан! Знал бы он только, что смерть витала над головой его бывшего друга уже вчера. Если бы он знал об этом, то наверняка бы собственноручно прибил его на месте. И если бы он знал, по какой причине всё это произошло, он бы расправился и с собой. Может быть, это было бы не самоубийство — он вполне мог разъесть самого себя изнутри угрызениями совести, но в любом случае, самая большая волна отдачи досталась бы именно ему. Ойкава на секунду поднял глаза к небу и поблагодарил шерифа Акааши за сознательность, где бы он ни находился прямо сейчас.       — Ива-чан? Ты хотел рассказать, что думал обо мне.       Кузнец неожиданно весело усмехнулся. Он потянулся, запуская пальцы в волосы, тормоша их и заодно массируя виски. От всей этой кутерьмы голова шла кругом и уже хотелось расслабиться и забыть всё это, но они только начали.       — Я и забыл какой ты временами приставучий. Да, думал… Уже давно. И если бы ты не прятался от меня по углам, то мы бы поговорили раньше.       — Я не… — Ойкава порозовел от стыда и смущения.       — Не нужно, я всё знаю, — предупреждая его отговорки, покачал головой Иваизуми. — Акааши рассказал мне.       Бакалейщик напрягся. Он судорожно попытался припомнить, куда подевался шериф после того, как смылся утром из салуна. Мог ли он где-нибудь перехватить Хаджиме и доложиться ему о произошедшем? И стал бы Акааши так поступать? Он вроде бы понял его чувства, так что, наверное, не стал. Решив, что всё-таки шериф не из болтунов, он осторожно поинтересовался:       — Что именно сказал тебе Акааши?       — Что ты был у Суги, когда родились вон те малыши, — он указал рукой в сторону корраля, чёрным пятном в котором виднелись сбившиеся в кучку лошади. — Что наблюдал за мной.       Ойкава мысленно выругался. Ну, Акааши! Хотя лучше это, чем душераздирающие подробности его утреннего пробуждения в постели шерифа.       — А, это… ну да, — растерянно признался наконец бакалейщик. Он осторожно потянул Иваизуми за рукав и заглянул в его глаза. — Так и о чём ты хотел поговорить?       Хаджиме молчал. Какое-то время он хмурился и нервно тёр шею, не зная с чего бы начать. Это будет сложно, но не сделать этого Иваизуми не мог.       — Я хотел сказать, что был не прав и хотел извиниться перед тобой. Ты ни в чём не был виноват, Ойкава. А я… я был слишком твердолобым, чтобы понимать, через что тебе пришлось пройти, — он перевёл дыхание и мельком взглянул на растерянно глядящего на него Тоору, кажется, начинающего задыхаться. — Ты в одночасье лишился всего, а я лишь отца, и с моей стороны бросить тебя в этот момент было ужасным поступком. Понимаю, что просить прощения слишком поздно, но я хотел бы на него надеяться.       Иваизуми закончил и повернулся к собеседнику. Он не поверил тому, что услышал, и всё же решил переспросить, боясь того, что всё это ему почудилось из-за пережитого.       — Что? Что ты только что?..       — Проблемы со слухом? — Тоору стиснул зубы и быстро завертел головой, отворачиваясь в сторону.       Душащие слёзы подступали и сдерживать их не было никаких сил. Он не хотел, чтобы Ива-чан видел их, но куда там... Кузнец придвинулся ближе, всё ещё колеблясь. Он смотрел на сгорбленную спину Ойкавы, на острые крылья лопаток, молочно-белую кожу, ярко выделяющуюся в темноте. Его пугало всё это, и Ойкава в дамском наряде и то, что он сам наконец признал хотя бы одну из двух вещей, которые в этот вечер признать стоило.       Ойкава беззвучно лил слёзы, и Хаджиме прекрасно знал, что для него были эти слова. Поддержать их можно было только жестом, чтобы окончательно укрепить и прервать поток старых и ненужных слёз. Иваизуми нерешительно протянул руку вперёд, устраивая ладонь промеж лопаток. Ойкава перестал трястись и замер, даже не смея вздохнуть. Хаджиме чувствовал какой холодной была его кожа, наверняка он чертовски замёрз в этих тряпках. Он покрутил головой, думая, что бы можно было на него накинуть, но в пределах видимости не было ничего, а отдавать свою рубашку Ойкаве он постеснялся. Разве что хоть немного согреть его руками? Иваизуми осторожно погладил Тоору по спине, пытаясь отдать как можно больше своего тепла.       — Ива-чан, почему? — он всхлипнул и замолчал, не в силах продолжить.       — Давно пора было это сделать. Я зря столько медлил, — снова повторил кузнец. — Ты не был виноват, Ойкава. Будь я на твоём месте, я бы тоже ничего никому не рассказал. Ты был ребёнком, был напуган, может, ещё и мой отец надавил на тебя…       — Нет, дядя ничего не сделал, — Ойкава поперхнулся воздухом, с шумом шмыгнув носом. Тыльной стороной руки он утёр глаза и поспешил развернуться обратно, с огромной неохотой скидывая со своей спины и плеча руку Иваизуми, до этого всё ещё поглаживающую и согревающую своими прикосновениями. — И ничего не сказал, кроме того, что я вправе сам решать, как мне быть. И я решил не выдавать их, потому что уже тогда понял, что всё это гораздо серьёзнее.       — А я этого не понял. Тогда. Только теперь. Моя мать недавно умерла, — лицо Ойкавы сочувственно вытянулось. Иваизуми быстро покачал головой, опуская взгляд на собственные переплетённые пальцы. — Только давай без этого всего… Я уже наслушался. Так вот, перед смертью она просила меня поговорить с тобой. Если честно, она давно просила, я не хотел слушать, как и всегда... Но в этот раз она просила сказать тебе, что не зла ни на кого из твоей семьи, и никогда не была. Она просила, чтобы я помирился с тобой, хотя мы и не ссорились на самом деле… Я был не прав всё это время, когда винил тебя в том, что ты укрыл отношения своей сестры и моего отца. И я сожалею, что столько времени мы с тобой считали друг друга чужими. Хотя, может быть, это только я один так считал. — Я не виню тебя, Ива-чан, — быстро отозвался Ойкава, криво улыбнувшись, скорее для того, чтобы показать, что всё нормально, хотя таковым не являлось, — но должен признаться, что какое-то время ненавидел тебя за то, что ты отказался выслушать меня тогда. Я говорил тебе, что не знал о том, что сестра крутится возле дяди, говорил тебе, что не помогал им — так и было, но ты не слушал меня, даже не пытался. И когда они сбежали, а я остался один, ты не захотел разговаривать, сказал, чтобы я проваливал. Я остался один в целом мире, когда ты просто отказался от меня. И за это я ненавидел тебя.       Хаджиме стоически поджал губы. Выслушивать это было странно и тяжело. Тяжело было думать и о том, что два человека, совершивших столь безрассудный поступок, смогли втянуть в него куда как больше людей, чем требовалось, смогли сломать несколько судеб, разрушить две семьи и превратить в пепел крепкую дружбу. И ещё тяжелее было понимать, что одним из этих людей был его, Иваизуми, любимый отец, которого он обожал с малых лет и всегда видел в нём своего героя.       — Могу понять, — наконец откликнулся Иваизуми, облизнув сухие губы. Ойкава повёл плечами и улыбнулся, взглянув на него. Под маской смертельной усталости проглядывалось нечто отдалённо похожее на умиротворение, очевидно, пришедшее после этого непредвиденного разговора.       — Нет, не можешь. Ты даже не представляешь, как сложно пытаться забыть и начать ненавидеть человека, которого любишь, — с грустной улыбкой признался Ойкава.       Лицо Хаджиме вытянулось от изумления. Он почувствовал, как сердце забилось быстрее в груди. Что Ойкава только что сказал? «Которого любишь»? Наверняка он это не всерьёз, ведь так?..       — Я… мне… мне жаль, — пробурчал Иваизуми, пряча лицо в ладонях. Ничего лучше он не придумал и теперь пытался отогнать от себя чужие слова, завязшие в его голове, словно мушки в смоле.       — Конечно, тебе жаль, — усмехнулся бакалейщик и рывком поднялся сена, быстро отряхивая ноги, к которым прилипли соломинки. Иваизуми покраснел ещё гуще и отвернулся, увидев под лохмотьями приподнятой юбки бёдра Ойкавы, затянутые сеткой колготок. — Чёртова нога…       Ойкава сделал шаг и едва не свалился на землю. Иваизуми с готовностью поднялся, руководствуясь каким-то инстинктом джентльмена, подав руку покачнувшемуся бакалейщику. Ойкава удивлённо уставился на него и свою ладонь отнял, осторожно заковыляв в сторону загона с лошадьми. В этот момент он вряд ли хотел любоваться лошадьми, скорее надеялся уйти от темы, бередящей сердце и вытаскивающей на свет старые неприятные воспоминания.       — Ты бы поаккуратнее был… — запоздало откликнулся Иваизуми, ни без внутреннего содрогания осматривая пострадавшую больше остального конечность бакалейщика.       — Поздно уже, — отмахнулся Ойкава, опираясь на жерди корраля, — утром придётся туго, если, конечно, не пристрелят раньше.       — Никто тебя…       — Это те самые жеребята? — не дав Иваизуми договорить, дёрнул его за рукав Ойкава. Он указывал куда-то вглубь загона, где как оказалось, лошади всё ещё чутко прислушивались к людским разговорам и не спали. Новорожденные малыши подражали взрослым и тоже топтались в общей куче, боязливо пялясь на вторженцев.       — Да, тут есть какие-то ещё? — нервно огрызнулся кузнец. Его бесило то, что Ойкава не желал разговаривать о прошлом, что его слова он пусть и воспринял очень близко к сердцу, даже расплакался от избытка чувств, но будто бы совсем не оценил. Иваизуми чувствовал себя паршиво. Ему многого стоило это признание, но с другой стороны, если задуматься на минуту, то каково было Ойкаве все эти годы? Что он чувствовал, когда его сестра, — единственная родственница, наставница и весь его мир, — слиняла из города, заручившись обществом папаши Иваизуми, он остался один на один с насмешками, грязными обзывательствами и обвинениями, коими щедро одаривали восьмилетку Ойкаву. От него отказались все: семья, целый город, лучший друг. Он не знал, как ему жить дальше, где найти денег для пропитания и что делать с доставшейся в наследство бакалейной лавкой, за которой следила его сестра. Ему всё пришлось узнавать самому, разбираться с внезапно свалившейся на голову взрослой жизнью, в конце концов выйдя из неравной схватки победителем. Побитым, искалеченным внутри, одиноким, но с неизменно поднятой вверх головой. Ойкаву можно было понять, как и его нежелание ворошить прошлое, которое он с таким трудом пытался забыть. Иваизуми замялся, почувствовав себя настоящей скотиной. Он мог ругать себя, мог обзывать последними словами и мог даже утопить свою горечь в алкоголе, но только это ничего бы не изменило. Вряд ли даже что сейчас его слова сделают что-то для Ойкавы, но останавливаться уже было нельзя. Хаджиме виновато почесал в затылке и мягко ткнул Ойкаву локтем. — Извини… Я не должен был грубить.       — Не страшно, — отозвался Тоору на удивление беззаботно и легко. Он чему-то усмехнулся и тихо пробормотал: — Я уже и отвык от того, что ты можешь быть таким вспыльчивым… Как ты назвал их?       Иваизуми уставился на него и понял, что речь снова шла о жеребятах. Он пожал плечами и обернулся лицом к загону, принявшись всматриваться в темноту. Лошади прислушивались к их голосам, но сейчас понемногу успокаивались — от людей больше не исходила тревожность, тон стал ниже и спокойнее. Любопытные жеребята стали подбираться ближе к тому краю, где были люди, в то время как усталые лошади, привезённые с прерии Куними и Киндаичи, укладывались спать или принимались щипать сено, пучками вытягивая его из спрессованных блоков.       — Никак, — наконец вздохнул Иваизуми, протягивая вперёд руку и касаясь кончиками пальцев крупа проходящей мимо них лошади. — Мы не даём им имён.       — Но это ведь неправильно!..       — Ну уж как есть, — как-то слишком уж холодно на свой вкус отозвался Хаджиме. Он виновато потупился, запустив руку в волосы. Ойкава повесил нос и надуто поджал губы. Он стоял на одной ноге, вторую поставил на носок, не желая опираться на причиняющую дискомфорт конечность, руки опёр о верхнюю перекладину корраля и подбородок устроил на них, спокойно наблюдая за животными. И как он может сохранять такое спокойствие? В груди у Иваизуми растекалось что-то горячее, стоило ему только подумать о том, что его бывший лучший друг стоит бок о бок с ним, и при этом обряжен в платье, ничуть не беспокоясь о случившемся. Видимо, он просто смирился с неизбежным, отпустил хотя, зная Ойкаву, в его голове всё это осядет свинцовым ядом и останется с ним на всю оставшуюся жизнь. — А… А ты бы как назвал их?       — М? — Ойкава удивлённо поднял голову с рук и уставился на кузнеца. Ему было страшно неловко рядом с ним, и Тоору это забавляло. Он коротко улыбнулся и пожал плечами, снова оборачиваясь к загону. Маленькие коньки подбирались всё ближе, заинтересованные причудливыми созданиями по другую сторону загона. — Не знаю… Вороного — Гром или Рейвен.       — Как банально, — усмехнулся Иваизуми.       — Эй, я ведь только начал! — надулся Ойкава, задумчиво помычав, словно размышлял. — Ну… Можно было бы… Хаджиме?       Кузнец удивился.       — Лошадь имени меня? — он склонил голову и не скрывая своего удовольствия, тихо рассмеялся. Ойкава зачаровано следил за ним, его глаза снова заблестели — он не мог поверить в реальность происходящего. — Довольно самовлюблённо, ты не находишь?       Бакалейщик с неохотой кивнул и отвернулся. Это было похоже на сон, лучший сон в его жизни, ворвавшийся в череду кошмаров реальности на полном скаку. Ива-чан смеялся вместе с ним, и это было прекрасно, хоть и душило его с каждой секундой всё сильнее.       — Тогда Ива, — Ойкава присел, стараясь не смотреть в лицо кузнеца, застывшего истуканом из-за его слов. Он протянул руку между жердей и коснулся пушистой темноты, мягко лизнувшей его пальцы. Жеребята подобрались совсем близко и теперь с интересом тыкались бархатными мордочками в ладони Тоору, который с удовольствием трепал вороного малыша промеж ушей, щипля пальцами коротенькую, ещё не отросшую гриву. — Он с виду только весь из себя лихой, а на деле… Да ты погляди, он словно котёнок ластится к моим рукам.       — Ойкава, не задирай носа!.. — буркнул Хаджиме, присаживаясь рядом. Он протянул руки вперёд, дотягиваясь до второго жеребёнка, фыркающего и жмущегося к боку вороного. — А что с гнедым?       Ойкава пожал плечами, чему-то мягко улыбаясь.       — Не знаю, но теперь имя должно быть под стать.       — Тору.       Ойкава замер, медленно обернувшись на Иваизуми, хмуро глядящего в темноту.       — Что? Хочешь сказать, что он такой же душка, как и я? — нервно попытался отшутиться бакалейщик, всё не прекращая гладить вороного по голове. Малыш успел устроился возле забора и уложить голову на самую низкую перекладину, словно бы собирался спать. Его братишка пристроился рядом, прижавшись к его тёплому боку.       — Не совсем так, — улыбнулся темноте Хаджиме. Он ещё раз погладил засыпающих жеребят и отошёл на шаг назад. — Он очень храбрый, во всём равняется на… Иву, который первым отходит от матери, чтобы посмотреть, что находится вокруг него. Он бегает за вороным хвостиком, прямо как ты за мной в детстве.       Иваизуми замолчал и тяжело вздохнул.       — Ива-чан.       — Что?       — Я страшно скучал по тебе.       Ойкава давно выпрямился и смотрел прямо на него, не моргая и не отворачивая взгляда. В нём смешалось отчаяние и огромное желание сказать то, что сказать следовало уже давно, и наконец-то он был готов. Иваизуми не мог заставить себя взглянуть на него в ответ и делал вид, что не слышит его шагов, почти бесшумных из-за отсутствия обуви, но тихонько шаркающих из-за подволакиваемой Тоору ноги.       — Знаю.       — И мне так не хватало тебя.       В голосе Ойкавы стояли слёзы, душащие его и искажающие голос. Он подходил всё ближе и наконец остановился в шаге от кузнеца.       — Знаю, — снова кивнул Иваизуми, крепко стискивая кулаки. Это он был виноват во всём. Если бы только тогда послушал, если бы понял, и если бы узнал его, то ничего бы не было. Не было бы этой пропасти между ними, которую ничем уже не закроешь и никак не засыплешь. Только строить мосты, каждый со своей стороны, впрочем, Ойкава уже давно ждал его на середине, оставалось только решиться.       Тоору помолчал и тихо усмехнулся. Он понимал, что будет сложно и что для Иваизуми, всегда считавшего выражение собственных чувств делом второй важности, будет тяжело признаться хоть в чем-либо. Даже в том, что и он скучал, ведь если бы было иначе, то сейчас он бы не стоял здесь, напротив него, всеми силами борясь с собой и собственными правилами, тщательно возводимыми всю его жизнь.       — Я думал, что ты никогда не простишь меня. Я думал, что ты ненавидишь меня.       — Это не так, — мотнул головой Иваизуми. Ойкава кисло улыбнулся и решил, что скажет всё как есть.       — Я думал, что… Думал, что если я притворюсь кем-то другим, ты сможешь смотреть на меня так же, как и раньше. Я думал о том, что смогу порадовать тебя, снова увидеть, как ты улыбаешься мне. Ива-чан, я…       — Я никогда больше не смогу посмотреть на тебя так же, как и раньше. Теперь всё по-другому, — холодно произнёс Иваизуми. Ойкава поджал губы и растерянно кивнул. — Так получается, что весь этот маскарад был для меня?       — В каком-то смысле да, — согласился бакалейщик, вздыхая с облегчением. — Но это был последний раз. Местные порвут меня на куски, если увидят ещё раз в салуне. Может быть, придётся уехать и вовсе… Но что самое гнусное, так это то, что из-за меня пострадали Бокуто с Кенмой. Им объявят бойкот… — Ойкава крепко стиснул зубы и сжал кулаки. Этим двоим сейчас было куда как хуже, они не успели разобраться со своими проблемами, как на их головы свалилась ещё целая куча. И всё из-за него. — Чёрт… У них с Кенмой и без меня забот хватает! Всё моя…       — Ойкава.       — Ну что?       — Заткнись хотя бы на минуту, — Иваизуми протянул руку вперёд, укладывая её на шею Тоору. Он рывком потянул его вперёд, на себя, притягивая в свои объятья. Ойкава издал какой-то тихий звук, который ни одному мужчине издавать бы не следовало, и послушно замер, нос к носу сталкиваясь с Иваизуми. Он был спокоен, рассудителен и строг, хотя в тёмных глазах теплился какой-то огонёк, взгляда от которого было не оторвать. — А теперь послушай: тебя никто не тронет, нет нужды уезжать. Обо всём узнает шериф, и если кто-то решит причинить тебе вред, то это уже будет серьёзное дело, по его части, понимаешь? С Бокуто всё будет в порядке и с Кенмой тоже, я уверен. Ты ни в чём не виноват, просто… Просто так случилось. Если бы ты не запнулся, то кто знает, сколько лет ты бы ещё смог водить людей за нос? Умело и красиво, — Ойкава покраснел и стыдливо прикрыл глаза. От комплимента Иваизуми у него голова пошла кругом. Бокуто и раньше передавал ему его слова, но до конца Тоору никогда не верил в них. Кузнец неожиданно усмехнулся. — И всё-таки как ты до такого додумался?       — Это Куроо, — тоном, так и говорящим «ну кто ещё это мог быть кроме него», пояснил Ойкава. Его мелко трясло — пусть ночь и не была слишком холодной, но за всё время пребывания у корраля он успел промёрзнуть насквозь, и теперь ему помогло бы только одеяло и горячий напиток. Тоору тихо застучал зубами, яростно ругнувшись, когда понял, что выдал себя Иваизуми. — Он как-то раз заикнулся о том, что я был бы хорош на сцене, а Бокуто зацепился за идею, ну и… Я стал его спасением, а он в каком-то роде моим. Скажи, Ива-чан, а тебе и правда?..       Иваизуми замялся, не зная, что и сказать. Он убрал руку и на всякий случай отвернулся, чтобы не выдать себя.       — Ещё бы. Попробуй смотреть в какую-то другую сторону, когда под носом такое, — он выразительно махнул рукой в сторону Ойкавы и тот тихо фыркнул, довольный ответом. — Ладно, идём…       — Что? Куда? — возмутился Ойкава, нахмуривая брови. — Я уже большой мальчик и сам справлюсь. До дома дойду один!       Кузнец выразительно на него посмотрел и тяжело вздохнул, неодобрительно покачав головой. Он улыбался, не мог не делать этого. Ничего ещё не было окончено, и с завтрашнего утра привычное течение жизни изменится, ну а пока устраивало и это — маленькая победа над собой и протянутые хлипкие канаты, устремляющиеся к протянутому над пропастью мосту Ойкавы.       — В данный момент ты здоровый мужик, обряженный в рваное платье, по чью душу сейчас полгорода ополчилось — о каком доме может быть речь? — Ойкава удивлённо захлопал глазами, но спорить не взялся. Иваизуми довольно кивнул, чувствуя себя победителем. Неужели за все эти годы этот балбес стал сговорчивее?.. — Останешься у меня. И не нужно строить таких рож, Ойкава. Как будто бы в первый раз. Пошли, уложу тебя на софе и напою чаем, ты же до костей замёрз.       — Хаджиме, — окликнул его Ойкава. — Спасибо.       Он сделал быстрый шаг вперёд, протянул руку, намереваясь коснуться его лица, но в последний момент застыл на месте, обречённо улыбнулся и бросился прочь. Так быстро, как только мог.       Иваизуми молча стоял на месте. Он смотрел на ковыляющего вперёд Ойкаву, думал о том, что будет, если он его сейчас отпустит, если даст ему снова уйти.       Чёрные обрывки пышной юбки «Токи-чан» тащились по земле. Раздался ужасающий треск ткани, заставивший Ойкаву застыть на месте и обернуться.       — Я, кажется, сказал, — медленно протянул Иваизуми, сдвигая ботинок с оторванного подола юбки, — что ты пойдёшь со мной.       — Ива-чан… Я не могу, — бессильно шепнул Ойкава, жалостливо взглянув на Хаджиме.       Кузнец с готовностью покачал головой и в один шаг сократил расстояние, хватая Тоору за запястье.       — Возражения не принимаются, — буркнул он, потащив бакалейщика за собой. Ойкава рассеянно кивнул и послушно поплёлся следом.       Под их ногами клубилась поднимаемая ночным ветром с прерии пыль и хрустели камешки. Где-то вдалеке послышался звон стекла и тихий протяжный вой. ***       — Как ты?       Кенма вздрогнул, замерев на месте. Осколки разбитых бутылок и посуды перестали звякать под его веником, и гнетущая тишина в главном зале салуна тяжёлым покрывалом накрыла его и Бокуто, застывшего позади.       Козуме обернулся, уставившись на Котаро. Он стоял чуть поодаль, заложив руки за спину и слегка раскачивался с пятки на носок, не смея поднимать глаз на своего работника.       — Нормально.       — Тебе… Тебе ведь сильно досталось, да? Может быть, я могу обработать твои раны? — Козуме удивлённо моргнул, уставившись на Бокуто, опасливо поднявшего на него виноватые глаза. — Кенма, давай я…       — Хорошо, — с тихим вздохом согласился Кенма, прислоняя к столику веник, рядом укладывая совок полный стекла.       Его левую руку саднило повыше локтя, а белая рубашка обагрилась кровью, что печалило пианиста куда как больше, чем наличие не слишком-то беспокоившей его раны. Он сглупил, когда ринулся вперёд и буквально сам подставился под битую бутылку, вспоровшую его руку не хуже ножа. Но в тот момент промедление могло стоить жизни Ойкаве, а так обошлось всего лишь ранением — Тендо мельком взглянул на его руку, сказал, что ничего серьёзного, осколков в ране не было, и нужно будет только промыть и перевязать. Сам он хотел остаться и помочь, но Ушиджиме в самый последний момент досталось по голове, и Сатори быстро увёл его домой, чтобы оказать надлежащую помощь.       Салун опустел быстро, всё случилось в одно мгновение, и после того, как Иваизуми убежал вместе с Ойкавой, стало совсем тихо. Всех, кого удалось вырубить, и кто не успел сбежать, быстро повязали и оставили как приманку для шерифа, устроив у входа в салун рядом с лошадиными поилками. Пожалуй, это было лучшим решением, в противном случае Бокуто забил бы насмерть Камасаки и его прихвостней. Он вышел из себя, когда увидел, что произошло, хотя в самом начале потерял бдительность и запаниковал, как он потом признавался, но по итогу решить ситуацию удалось, пусть и такими жертвами.       — Присядь, — мягко попросил Котаро, указывая на стул, один из немногих, что уцелели в этом бедламе. Он поставил на столешницу бутылочку со спиртом, достал из кармана тугие рулончики бинтов и пухлые подушечки хлопчатника, видимо решив их использовать для протирания раны.       Кенма подчинился и уселся на указанное место. Руку он положил на стол, с тоской смотря на убитую рубашку.       — Можно? — Бокуто осторожно заглянул в глаза Кенмы. Он словно бы боялся касаться его, и только когда Козуме быстро кивнул, отворачивая голову в сторону, Котаро со всей осторожностью и нежностью на какую был способен, коснулся открытой ладони своего подопечного. Он внимательно рассматривал его пятерню, проверяя нет ли ещё каких-то пострадавших участков. Удостоверившись, что все пальцы целы и ладонь в полном порядке, Бокуто осторожно расстегнул пуговицу на манжете, сначала думая закатать рукав, но потом понял, что он был слишком узким и мог причинить боль Кенме, поэтому выход был у него только один. — Ты… Можешь снять рубашку?..       Глаза Кенмы испуганно округлились, если бы он стоял, то обязательно попятился бы назад, но сидя на стуле он мог только одёрнуть руку, болезненно зашипев из-за содранных корост на ране, лопнувших от быстрого движения.       — Нет!.. — задушено захрипел Козуме, и Бокуто поспешил его успокоить.       — Извини-извини, я имел в виду… — он растерянно почесал в затылке, пытаясь придумать лучший вариант. — Тогда я порву рукав, всё равно всю эту кровь ты не отстираешь… — Кенма застыл и взглянул на Котаро с таким видом, словно собирался хорошенько поспорить с ним насчёт того, чтобы он не распоряжался его особым навыком отстирывать даже самые жуткие пятна. Но какой бы ужасной эта идея ни была, она оставалась единственным выбором, так что Кенма согласно кивнул и снова протянул руку, предпочитая не смотреть, как Бокуто склоняется к нему ближе и лёгким движением подцепляет задубевшую от крови ткань, с сочным звуком разрывая рукав вдоль. Котаро грязно выругался. — Нужно было застрелить эту суку!..       — Бокуто! — Кенма вспыхнул и тронул его за руку, крепко стискивая чужое запястье. Он очень разозлился, даже хуже, чем, когда рвался набить морду Ямамото. Бокуто скрежетал зубами и ругался так скверно, словно он годами копил все нехорошие слова и тут решился разом вывалить все их. — Хватит. Всё уже закончилось, успокойся. Я в порядке, живой, незачем так заводиться…       — Но как же? — опешив такой реакции, тихо ухнул Котаро, обессилено опуская плечи и голову. — Это всё моя вина. Я не уследил. Я должен был сразу же ринуться к вам на помощь, но отвлёкся. Я витал в облаках, хотя должен был быть на стрёме и если что сразу же помочь вам, но…       Кенма тяжело вздохнул. Он прекрасно знал это выражение лица и если ему сейчас не помочь, то всё может стать ещё хуже.       — Котаро, — тихо позвал Козуме, привставая со своего места и вытягиваясь через столешницу. Он не решался, долго думал, стоит ли протянуть руку, но куда как больнее было видеть таким Бокуто, чем знать, сколько боли ему принесёт то, что он хотел сделать. Кенма медленно протянул здоровую руку, осторожно умещая ладонь на щеке Бокуто. — Послушай меня: всё хорошо. Это не твоя вина. Ты понимаешь? Это случайность, Ойкава мог и не оступиться, этого могло не случиться. Его мог поймать не Камасаки, а Иваизуми, например, или он просто свалился бы на пол — могло произойти что угодно, но случилось то, что случилось, и это уже не исправить, так что… Не нужно, ладно?       Глаза Бокуто заблестели живым огнём. Он быстро вдохнул и резко выдохнул, согласно покивав. Его скулы слегка порозовели, и кожа под пальцами пианиста словно стала горячее.       — Извини, — прошептал Бокуто, прикрыв глаза и осторожно потеревшись щекой о ладонь Кенмы. — Я тебя понял. Давай закончим, ты, наверное, очень устал, тебе лучше отдохнуть!..       И Козуме снова захлестнуло волной неудержимого энтузиазма, мягкими тёплыми толчками исходящего от Бокуто. Он тихо хмыкнул, отнял руку от лица владельца салуна и какое-то время так и сидел, смотря на собственные пальцы, всё ещё теплые. Котаро что-то вдохновенно щебетал и готовился к перевязке, старательно разматывая бинт, готовя бутылёк со спиртом — его он открыл зубами, и капелька спирта попала ему на язык, заставив смешно сморщиться и скорчить рожицу; Кенма не сдержал улыбки, — и устраиваясь поближе, чтобы доставать до раненой конечности своего подопечного. Кенма его не слушал, но смотрел внимательно, думая о том, что он просто не способен ненавидеть или обвинять хоть в чём-то это бестолковое создание.       «Ему не всё равно», — сказал Ойкава днём, и прямо сейчас Кенма понимал это как никогда сильно. Бокуто заботился о нём всё то время, что они жили вместе, оберегал, но вместе с тем причинял невероятную боль, терпеть которую больше не было сил.       — Просто залей рану спиртом, чтобы не попала грязь, — посоветовал Козуме, разглядывая как Котаро носится с его конечностью, в которой было несколько глубоких колотых ран, полукругом расположившихся на предплечье. — Утром я зайду к доктору Сугаваре…       — Пойдём сейчас! — воодушевился Бокуто, вскакивая с места.       — Нет, не за чем будить его из-за нашей собственной глупости. Пока хватит и этого… — Кенма тяжело вздохнул, поднимая глаза на Бокуто, бесстрашно встречаясь с его недоумённым взглядом. Он понял всё за секунду, но останавливать не стал. Сердце Кенмы забилось быстрее, и кажется стучало так громко, что его грохот было слышно. Он шумно сглотнул и произнёс то, что сейчас томилось у него на душе: — Бокуто. Я хочу уехать.       Из рук Котаро вывалилась бутылка со спиртом и хлопковый мякиш, побагровевший от крови. Пополз едкий запах лекарства, резко бьющий под дых, усиленный во стократ признанием Кенмы. Бокуто покачнулся и рухнул на стул, неверяще хватаясь за голову.       — Почему? Это из-за…       — Я хочу уехать туда, где смогу быть самим собой, и не бояться того, что кто-то меня осудит за то, что мне нравится.       Это было жестоко. Даже слишком, сам Кенма это признавал и держался из последних сил, на крайний случай думая списать выступившие слёзы на боль в разрезанной руке. Бокуто молча переваривал сказанное, и выглядел он не лучшим образом. В его глазах смешались ужас, боль утраты и такая горечь, что Козуме захотелось тут же взять свои слова обратно, сказать, что пошутил, что останется здесь, если нужно, но он смолчал. Не в этот раз. Не после всего. Пусть Бокуто знает. Давно пора было это сделать.       — Ты же знаешь, что я не могу… — глухо отозвался Котаро, прикусывая язык, как только столкнулся взглядом с пылающими яростью глазами Козуме.       — Вот как, — едва слышно шепнул Кенма, выдёргивая свою руку из чужих ладоней. — А напиваться и трахать меня ты можешь? Ты можешь потом со спокойной душой делать вид, что ничего не произошло, зная каково мне? Это ты можешь?       — Ты не понимаешь… — у Бокуто дрожали руки, плечи ходили ходуном, он просто не мог взять в толк, как так быстро поменялась тема разговора и почему Кенма просто взбешён. Он никогда не говорил так, ни разу за всё то время, что делил с ним дом, не упрекал и не требовал ответов, разговаривая с ним так. Хотя Котаро был бы дураком, если бы не понимал, отчего всё это произошло.       — Нет! Это ты не понимаешь, Бокуто! — не в силах сидеть на месте, Козуме вскочил на ноги, откинув от себя стул, с грохотом упавший на пол. Он кричал, срываясь на хрип, страшно кашлял и снова поднимал взгляд на Бокуто, который чувствовал яд чужой злобы, сочащийся в него. — Нет ничего страшного в том, чтобы любить кого-то! И признавать то, что ты хочешь на самом деле — это нормально…       Бокуто медленно поднялся на ноги, задумчиво хмыкнув.       — Ха, «нормально», говоришь? — он осторожно взглянул на Козуме, который в испуге отшатнулся, делая сразу несколько шагов назад и вставая в удобную позу для побега. Этот взгляд Бокуто он тоже знал, за столько лет сложно было не изучить его и, если верить собственному опыту, ничего хорошего он не предвещал. — Кто наплёл тебе этой чуши? Ойкава? Да что он знает. Воздыхает по своему Иваизуми, а сам и слова сказать ему боится.       Кенма пошатнулся. Внутри него что-то грозно заклокотало, в глазах потемнело.       — Он хотя бы не боится сделать хоть что-то, чтобы нравиться ему… Делает хоть что-то, чтобы всё изменилось.       — А ты думаешь, что изменится? Иваизуми любит женщин, он натурал от мозга до костей, и вся эта голубая песня ему не интересна, — грубо и без всякой мягкости выпалил Котаро, складывая руки на груди. — Ему нравилась Тока, да что там — парень втрескался в этот образ, и я ему совершенно не завидую. Сомневаюсь, что узнай он, кто на самом деле Тока, что-то изменится в его с Ойкавой отношениях.       Кенма опустил голову и молча уселся на поднятый стул. Это было грубо. Хорошо, что этого не слышал Ойкава, пожалуй, такого он бы не выдержал, если узнал, что его труды дали свои всходы, но только вместо сладких ягод он получил манящие плоды, пропитанные токсичным ядом.       — Вот, значит, как? — он исподлобья взглянул на Котаро, заметив, что лицо его исказилось от злости и бессилия. Он сжимал кулаки и готов был разнести всё вокруг себя, если потребуется, и поддеть его мог один вопрос. Вопрос, который Кенма хотел задать уже много лет. — Скажи, Котаро… Ты ведь ничего не забывал, правда? — Бокуто смертельно побледнел; Козуме сдержал всхлип и попытался криво улыбнуться — ну да, всё и так понятно. — Ни разу, да? Ты помнил всегда, когда мы делали это, а утром ты говорил, что ничего не помнишь, что ничего не было? Ты ведь притворялся? Ну же, отвечай!..       Бокуто затравленно взглянул на пианиста, тяжело вздохнув.       — Да. Я помню большую часть, — глухо выдавил он. Губы Кенмы предательски задрожали, глаза ярко блеснули. Котаро тоскливо взглянул на него, уже сейчас начиная понимать, что будет дальше. Остановиться он уже не мог, хотя бы ради Кенмы должен был сказать правду, которую никак не решался выдать. — Последний раз я помню целиком… Я… Я полжизни проторчал в салуне, Кенма… Уж ты-то должен был понимать, что мне сложно напиться до потери сознания.       Козуме растерянно покивал.       Он знал это. Где-то в глубине души знал и понимал, но почему-то принимал правила игры. Идиот, сам бросился на шип, своими же руками вогнал острие в сердце, растерзав себя на кусочки. А теперь за это пришла пора расплатиться.       — Саеко была права, — глухо отозвался он. Слёз не было, но горло стискивали сухие душащие спазмы; внутри, зияя бездонной чёрной ямой, была ледяная пустота. — Ты трус, Котаро.       Бокуто дёрнулся как от пощёчины, неверяще взглянув в лицо Кенмы. Он ускользал сквозь его пальцы, истончался золотистой дымкой, обещая покинуть его навсегда.       — Кенма… — Бокуто испуганно сделал шаг вперёд, протягивая руку. Козуме сделал осторожный шаг назад, слушая хруст пропущенной им стекляшки под подошвами ботинок. Смотреть на Бокуто ему было тошно. — Останься. Не уезжай, прошу тебя.       — Зачем? Чтобы ты мог и дальше трахать меня на своей кровати, когда тебе вновь захочется? — ему пришлось закусить щёку изнутри до крови, чтобы не дрогнуть голосом и не сдать позиции. Владелец салуна издал какой-то полузадушенный звук, очень похожий на его имя. — Я не могу так больше. Извини. Я нанимался, чтобы играть на пианино, а не быть твоей шлюхой.       Котаро низко застонал. Он сделал шаг вперёд, надеясь поймать его, уцепиться, прижать к себе и разубедить в обратном, он готов был сделать всё, что он хотел, но было слишком поздно. Блеснув напоследок кошачьими глазами, его Кенма бесследно исчез.       — Ты не…       Пианист горько усмехнулся.       — У меня куплены билеты на поезд. Через неделю я уезжаю.       Больше не задерживаясь и не говоря ни слова, он пошёл в сторону лестницы, поднявшись на второй этаж. Дверь комнаты хлопнула и послышался щелчок ключа. Бокуто тихо завыл, падая на колени и хватаясь за голову. Ему захотелось разнести здесь всё. Разбить бутылки, на щепки раскромсать столы и стулья, в клочки разорвать сукно игрового стола — сжечь, уничтожить, обратить в пепел.       Этот проклятый дом — он весь его мир. И это мир, в котором для него больше не будет Кенмы Козуме.