Show down

      — Вот, возьмите.       Акааши протянул Кенме кружку с крепким сладким чаем. Пианист благодарно кивнул, сцепил трясущиеся пальцы на неровных глиняных боках, на всякий случай поставив посудину себе на ноги.       — Спасибо, — шмыгнул носом он, пряча лицо за волосами. Акааши коротко улыбнулся и отошёл, присаживаясь на один из многочисленных стульев. — Спасибо за заботу, шериф Акааши. И за то, что приютили. Это всё, разумеется, на время…       Шериф качнул головой, прислушался — из спальни всё так же не доносилось ни единого звука. Он вздохнул и взглянул на сжавшегося в комок Козуме, пытающегося пить обжигающий чай, чтобы хоть как-то занять себя и отогнать палёный запах настигшего их с Бокуто горя, витающий в комнате.       — Да ничего, не стоит благодарить. Дом, конечно, небольшой, но вы ничуть меня не стесните, — заверил Кенму Акааши. Сам он не особо верил в собственные слова, но что ещё было делать? Салун был единственным местом, где могли разместиться путники или те, у кого не осталось дома. Теперь дома не осталось у Бокуто и Кенмы, деваться им было некуда. Акааши прокашлялся, привлекая внимание пианиста. — Скажите, в салуне больше никого не было? Я понимаю, что сейчас говорить об этом трудно, но…       — Никого, — быстро качнул головой Кенма, поднимая взгляд на Кейджи. Его глаза всё ещё были красными, лицо опухло от слёз и горело нездоровым румянцем, появившимся после пожарища. — Девушки мадам Саеко ушли ещё днём, а Фукунага так и не вернулся к ночи.       — С ним всё в порядке, он всё это время был в офисе, — поделился новостями шериф. — Я попросил Ойкаву приглядеть за ним хотя бы на эту ночь. Сами понимаете, сейчас ему здесь не удалось бы спокойно уснуть.       Кенма растерянно покивал, соглашаясь со сказанным.       После того, как вовнутрь салуна рухнула крыша, пламя взялось дрожать и понемногу сбавлять обороты. Дом был сухой, словно щепка, задался легко и прогорел быстро. Местным мужчинам пришлось отбивать ближайшие постройки, поливать шипящие стены водой из лошадиных поилок, закидывать песком. Пару построек спасти всё же не удалось, но эти жертвы стоили уцелевших улиц. Настоящим чудом было то, что гуляющий по прерии порывистый ветер миновал город, в противном случае на пепелище могли оказаться все они, а жертвы не ограничились только материальными.       Время безжалостно двигалось к утру, измождённые случившимся люди стали расходиться по домам. Бокуто оставался на своём месте. Он молча глотал слёзы, шипел от боли в опалённых ладонях, слушал затухающие звуки треска огня, грохот рушащихся балок, шуршащие шаги городских, и не двигался. Акааши даже не стал подходить, заботу о нём полностью поручив Куро. Вместо этого он занялся Кенмой, оттащив его подальше от горящего дома, а после наскоро переговорил с Ойкавой, на которого беззастенчиво свесил Фукунагу. Оставалось только убедить местных в том, что угрозы больше нет и всем лучше разойтись по домам. За всей этой суетой шериф напрочь забыл о введённом маршалами положении, о безопасности и возможности быть улучённым в опасной связи. Но, на его счастье, кажется, никто ничего не заподозрил, а загадочная фигура в плаще так и осталась неузнанной.       Уже в доме, когда они с Куроо затащили пропахших дымом жертв пожарища в комнату, началось что-то невообразимое. Бокуто накрыло второй волной разрушительной ярости. Он выдирался из рук поддерживающего его Куроо, смёл и в щепки раскидал один из старых стульев, до смерти напугав Кенму этим приступом. Пианист в ужасе вцепился в Акааши, прижался, спрятал лицо у него на груди и молча трясся, глотая беззвучные слёзы, пока Куроо, скрежеща зубами от досады, пытался скрутить и обезвредить Бокуто. В конце концов сделать это ему удалось и он, вывернув Котаро руки, впихнул его в спальню шерифа. Какое-то время всё ещё слышались звуки возни, а потом раздался резкий хлопок и скрип кровати. Всё затихло на секунду и послышался протяжный вой, полный боли.       После этого снова наступила тишина больше ничем не нарушаемая.       Кенма сидел на софе, пил предложенный чай, молчал, лишь изредка шмыгал носом и тряс головой, будто бы пытался вытряхнуть из неё ненужные мысли. Акааши смотрел то на него, то переводил взгляд на оставленный у двери саквояж. Все детали уже давно сложились в полную картинку, не хватало разве что пары завершающих штрихов, но у Кейджи попросту не доставало духа на то, чтобы запустить пальцы в эту кровоточащую рану, но сделать это следовало. Хотя бы ради того, чтобы помочь, выдернуть ядовитый шип, плотно и глубоко засевший в Бокуто и Козуме. Примерно этим же сейчас должен был заниматься Куро, оставивший всё остальное на шерифа.       — Вы хотите что-то спросить?       Акааши встрепенулся, перевёл взгляд на Кенму.       — Да, хочу, — незачем было увиливать, поговорить всё равно придётся, и если не сейчас, в роли приятелей, то немногим позже, уже примерив маску шерифа и пострадавшего, а то и подозреваемого в поджоге. — Почему вы были с саквояжем? Собирались уехать? И то, что сказал Бокуто — правда? Он действительно сам сделал это?       Кенма напрягся, задышал чаще, но всё же кивнул. Он потянулся вперёд, отставил подальше от себя почти полную кружку, поджал ноги и обнял колени руками.       — Как раз таки из-за того, что я собрался уезжать, Бокуто это и сделал, — пианист бросил взгляд шерифу и прежде, чем он что-либо спросил, быстро добавил: — Всё очень сложно. Вы ведь помните тот день, когда мы случайно столкнулись в кладовой? — Акааши с готовностью кивнул. — До этого мы с Бокуто… поссорились. Мы часто с ним ссорились и всегда из-за одного и того же. Из-за правды.       — Должно быть, это было тяжело? Знать правду и скрывать её друг от друга, — задумчиво проговорил Кейджи. Глаза Кенмы удивлённо округлились. — Бокуто вами очень дорожит.       — Что вы такое?..       Узнать больше не смог ни Кенма, ни Акааши — дверь спальни тихо скрипнула, в образовавшуюся щель проскользнул Куроо. Он успел снять перчатки для езды, стянул плащ, оставшись без верхней одежды в одной только рубашке, покрытой грязными разводами копоти и сажи.       — Ну, что? — первым встрепенулся шериф, цепко следя за передвижениями федерального преступника по своему дому. — С ним всё в порядке? Хорошо бы отвести его к доктору Сугаваре, я видел, что он обжёг ладони.       Куроо покачал головой, обошёл комнату, разглядывая новое обустройство с каким-то плохо затаённым интересом. Его взгляд наткнулся на Кенму, остро по нему мазнув. Куроо подошёл ближе, устроился на соседний с шерифом стул, закинул ногу на ногу, выдержал ещё минуту гнетущей тишины и только после этого заговорил:       — Бокуто в порядке. Всё это сильно по нему ударило, дураком не нужно быть, чтобы понять, — Кенма от этих слов задрожал и сжался сильнее, — но со временем он оправится. Что до ран, то его бестолковые лапищи я обработал. Не лучшим образом, конечно, но страшного ничего не случится, сойдёт на первое время. И, кстати — прости, шериф, мы уничтожили твою заначку виски.       — Это не заначка, это… — взялся оправдываться Кейджи, смутившись озорных искорок в глазах Куроо. — Это подарок. Бокуто, между прочим…       — Да ладно, не напрягайся ты так, — Куроо бережно похлопал его по коленке. — Какое-то время ему лучше побыть одному. Лучше всего если Бокуто займёт кровать, но тебе ведь не привыкать, когда другие мужики спят в твоей постели? Бакалейщик, владелец салуна — интересно, кто следующий?       Акааши тяжело вздохнул и закатил глаза. Во взгляде Куроо явно читался укор и невысказанное предложение, что следующим может стать один симпатичный преступник, если его хорошо об этом попросят.       — Куроо, сейчас не время…       Тетсуро нервно рассмеялся, в извиняющемся жесте поднял ладони в воздух. Всё же ему пришлось прикусить язык в дань благоразумию. Если Акааши ещё был крепким орешком, то Кенма совсем расклеился и на любые слова реагировал слишком остро, даже если это были просто безобидные глупости.       — Да-да, уже заткнулся. Шутки в сторону, но чёрт, это единственное, что не даёт мне сейчас расколошматить пару стульев. Ладно, — Куроо заинтересованно склонил голову на бок, подался вперёд, цепляясь взглядом в Кенму, который тут же поёжился и сдвинулся на самый край жалобно скрипнувшей софы. — Ничего не хочешь рассказать мне, котёнок?       Акааши вскинул брови, не зная, чему всё-таки он удивился больше: слишком нежному прозвищу или тому, как в одно мгновение вздыбился Козуме, вскинул голову и засверкал глазами. От него разве что искр не шло и когтей он не выпустил, и то лишь за неимением последних.       — Не зови меня так, — рассерженно зашипел он. — Мне нечего тебе рассказывать.       Куроо заинтересованно хмыкнул и поскрёб подбородок, уголок его губ дёрнулся в нервной улыбке.       — Правда? А как насчёт того, что ты замыслил побег? И того, что им довёл моего друга до ручки, раз уж он взял и устроил охоту на ведьм, только вот вместо какой-никакой захудалой девицы спалил свой собственный дом. Ты хоть понимаешь, что для него был этот салун? — с каждым новым словом Куроо, взгляд Кенмы разгорался только ярче. Он стискивал кулаки, скрипел зубами. Казалось, что ещё слово и он кинется на него и, чего доброго, расцарапает ему лицо. — Что ещё вы с ним не поделили, раз он просто так взял и спалил немалую часть самого себя вместе с этим чёртовым домом? Знаешь, я очень удивлюсь, если это всё ещё из-за того случая. Вы так и не разобрались с этим? Подумаешь…       — Не «подумаешь», Куро! — резко выкрикнул Кенма, срываясь на сипение. — Бокуто знал всё, от начала до конца — абсолютно всё, но упрямо делал вид, что не видит того, что происходит. Ты хоть представляешь, каково было мне?..       — А каково было ему, Кенма? — неожиданно тихо и спокойно отозвался Куроо. Кенма вздрогнул, губы его задрожали, а глаза влажно заблестели. — Ты сам-то хоть раз подумал о его чувствах? О его страхах? Переживаниях? Ты думал о том, что тревожит Котаро? О том, по каким причинам он отказывается от твоих чувств? И почему он позволяет себе прикоснуться к тебе только когда пьян? Ты думал об этом? Вижу, что нет. Злой, бессердечный Бокуто, да как он мог? — скривился Куроо, обнажая зубы. Акааши потянулся к нему, коснувшись плеча, словно думал, что этим жестом сможет остановить поток слишком уж жестоких слов. Тетсуро взглянул на него, коротко улыбнулся и мягко оттолкнул его пальцы. Этому разговору стоило закончиться. — Да он за тебя трясётся больше, чем за кого-либо. Он убрал из салуна шлюх ещё и потому, что там жил ты, и ненароком кто-то из постояльцев или гостей мог и тебя сцапать — по пьяному делу какая разница кого трахать, девку или пацана. Бокуто бы себя не простил, если бы что-то с тобой случилось по его вине.       — Нет, — шепнул Козуме, — ты что-то путаешь… Саеко, девушки… Нет…       Куроо звонко цокнул языком и грустно усмехнулся.       — Это ты, видимо, что-то путаешь, котёнок, — Кенма вытаращился на него со смесью недоверия и затаённого чувства радости. — Ну как можно быть таким умным и глупым одновременно, скажи мне, пожалуйста? Он же любит тебя как полоумный, неужели ты так и не смог этого разглядеть?       — Тогда, — пианист шмыгнул носом, утёр с глаз мокроту. — Тогда почему он ни разу так и не сказал мне этого? Ну… В обычной ситуации, в смысле. Почему он не рассказал? Я бы… я бы разве не понял?       Куроо пожал плечами.       — Может и понял бы, но у Бокуто странное видение о том, как следует оберегать близких. Раз уж мы затронули Саеко, то могу тебе честно сказать, что она была первой, кто поселил в нём неуверенность по поводу вопросов такого плана. Она его не поняла, обозвала трусом, а он ведь просто хотел защитить дорогих ему людей и делал это как умел. Вот и ты туда же, — он тяжело вздохнул, устало откидываясь на спинку стула. Сбоку в немом жесте поддержки ткнулось плечо шерифа, внимательно вслушивающегося в разговор старых приятелей. Куроо усмехнулся, потерев одну испачканную в саже ладонь о другую. — Что ни говори, а вы с ним друг друга стоите — два идиота.       — Куроо, — мягко одёрнул его шериф. Кенма закусил улыбку, пряча лицо за волосами.       — Ну а что? Так ведь и есть, — развёл руками Тетсуро, бросив шерифу обиженный взгляд. — Столько лет под одной крышей, а даже поговорить нормально не смогли. А теперь, чтобы наконец расставить всё по местам, пришлось спалить самое дорогое, что у него было. Почти.       — «Почти»? — не понял Кенма. Куроо с тяжёлым вздохом кивнул.       — Это тебе придётся выяснять самому. Иди. Я не уверен, что он сможет заснуть в таком состоянии, так что самое время вам переговорить, — пианист сидел на месте ещё пару мгновений, видимо, раздумывая, нерешительно выгоняя внутренних демонов сомнения. На ноги он поднялся так резко, что пришлось придержаться за софу, чтобы не рухнуть обратно. Кенма растерянно взглянул на шерифа и старого приятеля, развернулся и медленно побрёл в сторону спальни, у самой двери притормозив с протянутой к дверной ручке ладонью. Куроо тихо усмехнулся и мягко окликнул его: — Не трусь. И просьба лично от меня: постарайтесь не развалить кровать шерифа, когда будете мириться, у меня на неё есть кое-какие планы.       — Болван, — закатил глаза Акааши, пряча смешок за ладонью; Кенма неожиданно тихо рассмеялся и обернулся, вперив блестящие благодарные глаза на Тетсуро.       — Ты, как всегда, всё испортил, Куро, — шепнул он отсалютовавшему ему другу. — Спасибо.       Кенма ещё раз взглянул на остающихся, потянулся к двери, бесшумно толкнул её внутрь и проскользнул в темноту спальни. Послышался щелчок ключа и тихий звон металла об пол, теперь их с Бокуто никто бы не смог потревожить, даже если бы захотел.       Куроо в очередной раз усмехнулся и тяжело вдохнул с силой потерев ладонями лицо. Он успел где-то испачкаться в саже, так что теперь грязь расползлась по его лицу, изобразив на щеках симпатичные полосы, похожие на кошачьи усы. Шериф фыркнул в кулак, потянулся, тыльной стороной ладони стирая чёрные следы.       — Ты уверен, что это была хорошая идея? — старательно игнорируя заинтересованный взгляд более чем довольного собой Куроо, тихо спросил Акааши. Куроо поймал его ладонь, поднёс к губам, коснувшись кончиков пальцев. Шериф задохнулся от свалившейся на него камнем нежности. — Они там не передерутся?       — Да хоть бы и передрались, — фыркнул Куроо, — может, хоть это заставит этих упрямцев глаза открыть да уже переговорить нормально.       — Волнуюсь за них,— поделился мыслями шериф, хмуря брови. Куроо толкнул его в плечо.       — Ну и что, ты как престарелая мать будешь теперь тут сидеть? К тому же есть более насущные вещи, — Кейджи повернулся к нему, обратившись в слух. — Я вот думаю, где бы нам найти теперь место, чтобы продолжить то, что мы начали.       Куроо без лишних церемоний устроил свою ладонь на колене Акааши, барабаня пальцами, пробежавшись по ноге вверх. Шериф замер, не поведясь на провокацию.       — Ты всегда думаешь о подобных вещах, когда мир катится к чертям собачьим? — с вызовом бросил он, замечая лукавый блеск глаз Куро.       — А когда ещё о них думать? — пожал плечами он с самым невинным видом. — Именно в такие моменты и надо. Но… сперва я хотел бы поговорить. Думаю, тут не лучшее место. Или ты всё-таки хочешь остаться и проследить? Уверяю тебя, Кейджи, Бокуто больше ничего не натворит. У него остался только Кенма, его он не посмеет сломать ещё раз. Не сможет, иначе просто умрёт.       Он кивнул на дверь, из-за которой не доносилось ни звука. Кажется, никакой драки и правда не намечалось, теперь оставалось надеяться на то, что эти двое найдут способ для примирения.       — Я думал осмотреть салун, но не вижу в этом необходимости, если поджигатель уже известен, — наконец ответил Акааши. Он поднялся на ноги, кивнув Куроо в сторону двери. — Идём, оставим их вдвоём.       В ладонь шерифа вцепились пальцы Тетсуро.       — Не переживай, они идиоты, но не кретины, знают, что к чему и теперь-то уж точно разберутся. Я надеюсь…       — Куроо! — тревожно заглядывая в его бесстыдные глаза, воскликнул шериф.       — Я шучу, — коварно оскалившись, он потянулся вперёд, не удержавшись от того, чтобы запечатлеть на виске Кейджи короткий поцелуй. — Пойдём. Я знаю тут неподалёку одно тихое местечко, где мы сможем переговорить, — он потянул его в сторону кухни, через заднюю дверь утаскивая за собой в пахнущую дымом прохладную ночь.       Проскальзывая мимо зашторенного окна в спальню, они единодушно проигнорировали донёсшийся до ушей мягкий шёпот и отзвуки чужих чувств. ***       В спальне шерифа было темно, Кенма не видел дальше своего носа. Только через несколько долгих минут он наконец смог различить белеющее пятно скомканной простыни и лежащего на ней человека. На то, чтобы разыскать в себе хотя бы горсточку храбрости, потребовалось чуть больше времени, и Кенма наконец шагнул вперёд, шатко подбираясь к кровати.       Бокуто дышал тяжело, неровно — не спал и выжидал. Он вздрогнул, когда кровать тихо скрипнула под чужим весом, перевернулся с одного бока на другой, уставившись на согнутую спину Кенмы. Он всё ещё был в дорожном костюме, от которого резко пахло гарью и дымом. Бокуто видел, что его руки дрожат, что он собирается с мыслями, готовится к новому разговору. И не зря, предыдущий у них не задался, окончившись плачевно.       Кенма решил улизнуть тайком, не утруждая себя долгими прощаниями и тоскливыми взглядами в сторону уже бывшего сожителя. На заднем дворе его ждала тоненькая пегая кобыла, в руке саквояж с самыми нужными вещами и теми, которые он в малодушном приступе сентиментальности захватил с собой: подаренные Бокуто дорогущие краски, их потрескавшаяся совместная фотокарточка, сделанная во время поездки в сердце штата, его шейный платок, тишком стащенный из комнаты. Тот самый, ставший отправной точкой в конец всего. Кенма думал, что у него всё получится, думал, что сможет перехитрить Бокуто, но не тут-то было.       Он ждал его у дверей, сидел за крайним столиком, невидящим взглядом пялился куда-то сквозь пламя зажжённых свечей, наплакавших под собой целое море восковых слёз.       — Куда-то собрался? — холодно спросил Бокуто, пригвождая Кенму к месту. Из его рук выскользнул саквояж, с грохотом упав под ноги. Котаро едко хмыкнул. — Тяжело, наверное, за раз забирать все пожитки?       Кенма, нужно отдать ему должное, даже не дрогнул. Подцепил ручку своего багажа, твёрдым шагом двинувшись к парадному входу. Теперь таиться не было смысла, теперь он мог уйти хотя бы не как вор.       — Я говорил, что уезжаю, — поравнявшись с Бокуто, тихо отозвался он. — Поезд рано утром, я хотел…       — Сбежать? — услужливо подсказал мужчина, криво улыбнувшись. Он уставился на свои пальцы, сцепленные в замок, набрал в грудь побольше воздуха, на выдохе бесцветно прошептал: — Кенма, я не знаю, что мне теперь делать.       Пианист уставился на него. От Бокуто волнами исходила тоска и боль, его руки дрожали.       — Ничего, — глухо ответил Кенма, с трудом проглатывая комок в горле. — Живи дальше. Найди хорошую девушку, женись на ней, заведи детей. Знаешь, ты будешь хорошим…       — Ты ещё и издеваешься? — он поднял голову, взглянув на него. Кенма скрежетнул зубами, делая шаг назад. У него защипали глаза, пришлось покрепче вцепиться в ручку багажа, словно она оставалась единственным связующим звеном с его стойкостью, уже прилично надтреснутой из-за увиденного. Бокуто с силой потёр лицо рукой. — Не смей… Не… Я не могу. Я не могу тебя отпустить. Не хочу.       — Уже поздно, — как приговор, безжалостно выталкивал из себя слова Козуме. — Уже не играет никакой роли то, что ты хочешь. Пока есть это место, этот город и эти люди в нём — всё останется таким же. Ничего не изменится, Котаро. И ты тоже.       Бокуто понуро опустил голову. Он молчал и Кенма решил, что это его шанс на трусливый побег. Ещё чуть-чуть и сердце бы дрогнуло, он не смог бы уйти. Он шагнул к выходу, отошёл на метр от столика, испуганно вздрогнув от внезапно зазвучавшего голоса Бокуто.       — Значит, если от этого избавиться, ты останешься? — его тон был ледяным, практически безжизненным, Кенме было страшно обернуться, чтобы взглянуть на него. Позже он жалел, что не сделал этого. — Я не могу ничего сделать с миром, но в моих силах сжечь этот чёртов дом. Если я сделаю это, то ты останешься?       Козуме крутанулся на пятках, лишь чудом удержавшись на ногах. Бокуто стоял с зажатой в руках свечой. Рыжее пламя рисовало тени на его осунувшемся и будто бы измождённом болезнью лице. Проторивая мокрые дорожки, по щекам текли слёзы, беззастенчиво капая с подбородка. Бокуто улыбался безумно, страшно. И он не шутил.       — Я не могу, — едва шевеля языком, пробормотал Кенма, шагая к нему. — Я уже всё решил, не могу… Котаро, пожалуйста, не делай этого. Это ведь всё, что у тебя есть.       — Не всё, — вдруг улыбнувшись с нежностью, шепнул он.       События, случившиеся дальше, Кенма запомнил с трудом, многим позже в памяти сумев воссоздать лишь охвативший его леденящий ужас, появившийся от лицезрения пламени, родившегося от одной оброненной свечи. Салун задался быстро; Бокуто какое-то время тупо пялился в огонь, ползущий по его стойке, только после оплеухи Кенмы и его истошных криков сумев понять, что происходит и что именно он натворил. Хлопать руками по пламени, пытаясь сбить его с сухого промасленного дерева, было бесполезно с самого начала, оставалось только бежать, спасаться и смотреть, как выгорает до черноты их настоящее, с треском исчезая в ревущем рыжем огне.       Кенма прикрыл болящие глаза, утёр кулаком нос и тряхнул головой. Салун был его домом, он успел к нему привязаться за то недолгое время, что жил в нём, но что же тогда чувствовал Бокуто? Он не мог, боялся себе это представить. Если бы не он, если бы не его упрямство, желание получить всё, что с самого начала было недостижимо, ничего бы не случилось. Если бы он согласился усмирить свои желания, то Бокуто бы не лежал сейчас, сгорая в лихорадочном жаре. Всё было бы как всегда, если бы не он.       — Это всё моя вина, моя, — наконец озвучил свои мысли Кенма, трясясь от злых горячих слёз и запоздалой ярости. Хрустнули костяшки, по ногам прошлась горячая волна от удара кулаков, с силой обрушившихся на собственные конечности. — Только моя…       — Уже не важно, — хрипло подал голос Бокуто. Он и правда не спал. — Ты не пострадал?       — Нет, — закрутил головой Кенма, в кровь искусывая губы. — Я в порядке.       — Хорошо. Я рад, — Козуме затрясся, закрыв рот ладонью. Слова Бокуто пронзали его, ввинчивались штопором в сердце, стискивая болью. Даже в такой момент он всё равно думал только о нём. — Глупо спрашивать, но ничего ведь не изменится, да? Поезд, билеты — кажется, твоя лошадь сбежала, — но ты ведь всё равно уедешь, да? Ничего уже не исправить?       Кенма резко повернулся, сев боком. Его глаза смогли различить в темноте лицо Бокуто — он смотрел на него, улыбался устало и вновь тоскливо, безысходно.       — Это ведь твой дом! Ну зачем, зачем ты так поступил?       — Я не мог там находиться, — просто пожал плечами Котаро. — Это убивало меня.       Кенма не выдержал и нервно рассмеялся.       — Но это ведь не значит, что нужно было швыряться свечкой и уничтожать всё, что годами создавали твой дед и отец! — Бокуто нахмурился и поджал губы. Козуме быстро прикусил язык. Зря он это сказал. Этот салун, дом в котором он родился, Котаро любил так же сильно, как и ненавидел, он частенько говорил об этом. — Это… было безрассудно. Что теперь?       — Ничего, — сухо откликнулся Котаро, будто бы в издёвке повторив уже прозвучавшее ранее это безразличное «ничего». — Извинюсь перед Саеко — ей не в первый раз мною разочаровываться. Жаль только Шохея, где ему теперь жить?.. Надеюсь, Акааши сможет с этим разобраться…       — Сможет, — кивнул Кенма. Он молчал, смотрел в задумчивое лицо Бокуто, не зная, стоит ли говорить с ним о том, что рассказал Куро. Его слова всё ещё глухо бухали в голове, бередя сердце. Спросить стоило хотя бы ради того, чтобы раз и навсегда расставить все точки, прояснить всё окончательно. — Куро мне кое-что рассказал. Почему… Ты ничего не говорил мне раньше?       Взгляд Бокуто скользнул по его лицу, о чём его спрашивал Кенма он понял сразу. Он пожал плечами и виновато улыбнулся.       — Я думал, что ты поймёшь. Ты ведь умный.       Козуме в очередной раз проглотил нервный смешок, его начало мелко потряхивать и дело было вовсе не в распахнутом окне, сквозь которое пробиралась ночная прохлада.       — А Куро говорит, что я дурак. И я склонен ему верить.       — Вот же драный кошак, — улыбнулся Бокуто, на секунду прикрывая глаза и лицо ладонью. У Кенмы дрогнуло сердце от этого зрелища: он знал, что его руки пострадали, но последствия оказались куда как хуже. На тыльной стороне ладоней бугрились пузыри, краснели осадненные пятерни, покрытые царапинами от стекла разбитых бутылок. Куроо смог обработать его руки, наложить повязки на пострадавшую сильнее левую, обильно залив спиртом, но этого всё равно было недостаточно. — Наподдам ему, когда снова смогу сжимать кулаки.       — Котаро!.. — взмолился Кенма. — Я ведь не стою всего этого. Недостоин...       Бокуто отнял руки от лица, облизнул сухие губы, растягивая их трескающуюся кожицу в смущённой улыбке.       — Ты и правда глупый. Ты стоишь сотни сожжённых салунов, может, даже тысячи. Ты достоин самого лучшего, — он потянулся, указательным пальцем правой руки смахивая с щёк Кенмы мокрые волосы. — Я люблю тебя. Больше жизни люблю. Что я ещё мог сделать? Связать и запереть наверху? Ты бы отказался от еды, и всё пришло бы к одному. Сотни вариантов: я всё обдумывал как поступить, но всё оканчивалось одинаково, я оставался без тебя. А потом в голову пришла мысль, что менять нужно не тебя или меня, а всё, вообще всё, понимаешь? Подумал, что если сожгу эту хибару, то смогу освободиться, смогу сбежать с тобой, но этот проклятый дом слишком глубоко пустил в меня корни. И теперь… Посмотри на мои руки, — Кенма бережно коснулся его протянутой ладони, склонился над пострадавшей кожей, молча обжигая её влагой. — По-настоящему жаль только их. О работе придётся забыть на какое-то время. А остальное, — Бокуто усмехнулся, нервно и зло. — Да я бы сжёг салун ещё раз, если бы это что-то смогло поменять, слышишь? Я бы сделал что угодно, только бы это смогло удержать самое ценное, что у меня осталось.       Пианист выпрямился, удивлённо моргнул, уставившись на Бокуто.       — «Почти», — шепнул он, наконец, поняв, что значили те слова Куро.       — Что? — нахмурился Бокуто. На пол грохнулось что-то; Козуме забрался на кровать с ногами, осторожно укладываясь рядом. — Кенма?       Он подтянулся повыше, носом ткнувшись в пропахшую дымом кожу, поперёк груди накинул руки, прижимаясь к Бокуто покрепче.       — Куро сказал, что ты хотел меня защитить, — Котаро звонко сглотнул, понимая о чём идёт речь. Он уже успел пожалеть о том, что рассказал Тетсу всё как есть, но этот прохвост бы его живым из спальни не выпустил, не расскажи он о том, что творилось за закрытыми дверьми его заведения последние несколько лет. — Почему побоялся втягивать в это? Я бы понял.       — Не сомневаюсь, — тихо протянул Бокуто. — Но я бы не смог долго скрывать того, что мы вместе. Ты же знаешь меня. Мы бы попались, и тогда целый мир бы ополчился на нас. Вспомни, что было с беднягой Ойкавой, когда люди просто узнали о том, что он танцует в бабских тряпках. Что было с Сатори, когда его поймали на горячем. Нас бы не простили, Кенма. Салун бы сожгли раньше, ночью, пока мы спим. Так и было бы, поверь мне. И я снова оказался бы бессилен, а так — только выставлял себя дураком несколько лет. Врал, делал вид, что ничего не происходит. Притворяться идиотом удобно, только слишком больно. Мне так жаль, что я заставлял тебя страдать, это всё моя вина.       — Не только твоя, — тихо шепнул Кенма. — Я виноват не меньше твоего. Я должен был понять, хотя бы в тот последний раз, когда ты просил меня остаться. А теперь у тебя ничего нет, салун сгорел из-за меня, ничего не осталось. Прости.       Бокуто завозился на постели, пытаясь лечь поудобнее, чтобы смочь хотя бы немного приобнять Кенму.       — Мы остались друг у друга, если, конечно, только ты…       — Я люблю тебя, Котаро, — шмыгнул носом Кенма, зажмуриваясь так сильно, как только мог. Он не отпустит, теперь ни за что и никогда, пусть хоть живьём жгут, вешают и режут — плевать. Играть в молчанку, делать вид, что ничего нет, он больше не хотел.       Бокуто тихо шмыгнул носом, зафыркав от боли в горящих ладонях.       — Выходит, мы друг друга стоим? Парочка идиотов? Прав был Тетсу?       — Видимо так, — фыркнул Кенма, как можно сильнее пытаясь вжаться в тело Бокуто. Он был горячий, его лихорадило от всего случившегося, ещё и эти его несчастные ладони. Хотелось позорно реветь, глядя на весь этот кошмар, но держаться стоило хотя бы ради того, чтобы Бокуто не начал беспокоиться и не бросился его утешать. — Я хочу, чтобы ты знал: я никуда не уеду. Без тебя никуда.       Бокуто тяжело вздохнул, влажной щекой потеревшись о макушку Кенмы. Он снова попытался обнять его, дотянуться, чтобы погладить, коснуться его, но все попытки пришлось тут же бросить из-за ноющей и пульсирующей боли в ладонях.       — Чёрт… Я теперь даже не могу коснуться тебя, — обиженно посетовал на своё незавидное положение Котаро, слишком энергично для раненного взявшись ёрзать на кровати. Кенма фыркнул, улыбнувшись в его шею. Что бы ни случилось, а Бокуто всё равно оставался собой. И только за это его стоило бы любить всем сердцем.       — Зато я могу, — шепнул Козуме, оставляя лёгкий поцелуй под челюстью, на точке гулко бьющегося пульса. Бокуто шумно втянул носом воздух, роняя на постель руки. Кенма подтянулся, сел на коленях возле него, наклонился вперёд, приблизив своё лицо к его.       До утра оставалось бесчисленное количество осторожных поцелуев. ***       — Куда ты тащишь меня, Куроо?       Они шли уже минут десять, сперва двинувшись по прерии в обход домов, потом нырнули в темноту проходов, взявшись петлять между ветхими сараюшками и амбарами. Тетсуро двигался уверенно, что говорило только о том, что город, даже самые непроходимые его части, он знал как свои пять пальцев. Он скользил тенью в узких тоннелях между высившихся над головой бревенчатых сводов смыкающихся крыш, перескакивал через жерди заборов с поразительной грацией, всякий раз, когда их с Акааши руки разъединялись, протягивая свою ладонь снова. Шериф, не колеблясь, переплетал свои пальцы с его, отворачивался в сторону, пряча улыбку в надёжной бархатной темноте. Это была самая странная и в то же время самая приятная ночная прогулка в его жизни.       Возле очередного низенького заборчика, перегораживающего проход между хранилищем для сена и покосившимся от времени домом, Куроо остановился, взглянув на Акааши.       — Что значит «куда»? На сеновал, разумеется.       — Что?       Тетсуро весело фыркнул и расхохотался, пытаясь спрятать слишком громкие для ночи звуки своего веселья за ладонью.       — Да я шучу, — с наслаждением протянул он, не устояв перед тем, чтобы потянуться и растормошить волосы Акааши. Казалось, что он просто не мог его не касаться. — Какой ты всё-таки наивный и доверчивый. Мы идём в офис, куда же ещё.       — Таким путём? — не скрывая облегчения, спросил Кейджи. Куроо пожал плечами.       — Я просто хотел с тобой погулять, — улыбнулся он, перемахивая через жерди. Акааши перебрался следом, снова вцепившись в протянутую ему ладонь. — Не самый короткий путь, но это лучше, чем пройти прямо по улице. Я уже успел неплохо помелькать перед местными, но хочется верить, что меня никто не узнал.       — И что не видели маршалы, — быстро добавил Акааши, перескакивая через непонятно откуда взявшуюся лужицу.       — Этих ублюдков пушкой не добудишься, где уж там колоколу, в берушах они спят, что ли? — отмахнулся Куроо. — К тому же они часто уезжают из города. Сегодня я их не видел, так что, может, пронесло.       — Надеюсь, — эхом отозвался шериф. Он стал различать знакомые места и быстро понял, что они практически на месте. Оставалось только миновать пару поворотов и быстро перебежать через дорогу до дверей офиса у всех на виду. Хотя за последнее можно было не волноваться — встревоженные пожаром горожане давно разбрелись по своим домам и успели забыться сном после произошедшего. — А почему ты выбрал офис? Решил вспомнить былые деньки?       Куроо на секунду замер, но не обернулся, осторожно потянув шерифа на себя.       — Да нет, просто это единственное место, где сейчас без труда можно отыскать свободное койко-место, — негромко отозвался он. На этот раз смешинок в его голосе Акааши не различил и хорошо понимал почему — это мог быть его первый визит в офис шерифа за последние три года. — Не знаю как ты, но мне впечатлений на год вперёд хватило, так что я бы с удовольствием прилёг сейчас. До дома ехать мне не хочется, идти к Саеко себе дороже, вопросов не оберёшься. К тому же она из тех, кто постелет разве что на коврике у двери. Так что остаётся только это. Ну, или сеновал, если ты, конечно, успел передумать.       Они вынырнули из проходов между домами, бодро затрусив в сторону входа в здание. Внутри свет не горел, дверь была надёжно заперта на ключ.       — Никакого сеновала… — предупреждающе ощетинился шериф, зазвенев связкой. Куроо рассмеялся, привалившись к дверному косяку.       — Это я уже понял, — усмехнулся он, нервно оглядевшись. Улица была пуста, ни в одном окне напротив не горел свет, но ему всё равно было немного не по себе. — Отворяйте двери, шериф Акааши, вокруг вроде никого, но мне не нравится торчать на виду. Ты ведь обещал, что «схватишь» меня, если я появлюсь ещё раз в твоём городе. Если кто заметит, то придётся драться и поддаваться тебе.       Кейджи с улыбкой и небывалым спокойствием стерпел шпильку, толкнув дверь вовнутрь, в лакейском жесте указывая ладонью на вход. Видимо, это было нервное, как и у Куро, разве что проявлялось диаметрально противоположным образом.       — Входи, — любезно попросил он, ныряя в тёмный зал следом. В офисе было тихо и пусто. — Надо полагать, это первый и последний раз, когда ты самолично «сдаёшься» на руки мне?       — Первый, — хмыкнула густая темнота голосом Куроо. Из ниоткуда появились руки, тёплые, ласкающие, требовательные. Акааши подставился под прикосновения, позволяя себя увести от двери к ближайшему столу. Куроо подтолкнул его, заставляя усесться на столешницу. — Но не последний, я думаю. Всё зависит от того, как ты станешь себя вести.       — Я? — шериф неожиданно для себя рассмеялся. Его улыбку губами поймал Куроо, прижимаясь в осторожном поцелуе. — М… Ты, кажется, хотел поговорить?       Куроо усмехнулся, не устояв перед тем, чтобы ещё раз завлечь шерифа в сети нежности, опутать его ими и ненадолго сковать его служебное рвение. Рядом с Акааши он сходил с ума, бросался в него будто бы в омут, дорвавшись до самого желанного. Теперь, когда он не просто признал его, но и поверил, Куроо был бы не прочь всё то время, что у него было, бросить к ногам Кейджи, и без конца доказывать свою благодарность.       — Ты ужасающе занудный тип, — буркнул Куро, почуяв чужое напряжение. — Тут где-то была лампа…       Чиркнули спички, скрежетнул стеклянный плафон, с тихим щелчком встав на место. Куроо подкрутил колёсико, высвобождая побольше язычка фитиля. По общему залу расползся тусклый свет, потянуло дымком. Шериф смущённо отвёл глаза, попытался отползти подальше. Невидимость раскрепощала и развязывала руки: только что он с удовольствием отвечал на поцелуи, цеплялся в его одежду, касался рук, а теперь кривится как девица, смущаясь только того, что Куроо стоит между его широко разведённых в стороны ног, прижимаясь к его паху.       — Ты не мог бы… — поняв, что без посторонней помощи принять приличную позу не удастся, попросил Акааши.       — Мог бы, — мурлыкнул Куроо, склоняясь ближе, — но не хочу.       — Стоило лишь принять твою сторону, как стёрлись все границы дозволенного, — траурно объявил Акааши таким ужасающим тоном, что играться с ним отпало всякое желание. К тому же, света лампы было достаточно, чтобы можно было разглядеть обстановку, по которой Тетсуро успел прилично соскучиться.       — Удивительно, что творят с людьми поцелуи и ласка, ты поразительно быстро переметнулся на сторону «зла», — совершенно нахально заявил этот тип, но всё же в сторону сдвинулся, выпуская Акааши. Шериф спрыгнул с крышки стола, поправил одежду и зашагал в сторону своего кабинета. Куроо проследил за ним взглядом, но идти не спешил. Кейджи замер на месте, обернулся, вопросительно на него уставившись. — Я так давно здесь не был. Навевает воспоминания.       — Если хочешь, можешь осмотреться, — предложил Акааши нерешительно. — Только не зажигай больше ламп и постарайся не ходить возле окон. Не думаю, что в такой час есть те, кто не спит, но лучше не рисковать.       Куроо согласно покивал и не стал комментировать прозвучавшие в его сторону советы. Шериф был прав как никогда, и дураком бы он был, если бы ослушался его. Только когда стихли шаги Кейджи и послышался скрип его кресла, Тетсуро двинулся с места, закружив по комнате.       Здесь почти всё осталось таким же: столов поубавилось и пустовали все, кроме одного, того что был с лампой; камеры не изменились и вовсе, разве что матрасы на грубо сколоченных кроватях казались посвежее; в задней комнате царила идеальная чистота — никак работа Акааши; и всё та же старая доска с листовками. К ней Куроо подошёл в последнюю очередь. Он всматривался в лица преступников, читал обвинения, беззвучно проговаривая их вслух одними губами. Когда он нашёл свою, в груди тоскливо заныло. Даже спустя столько лет для него оставался поразительным тот факт, что одна жалкая бумажка может просто взять и перечеркнуть чью-то жизнь. Конечно, было ещё вознаграждение, но не оно было главным, не оно становилось символом, а листовка, только эта чёртова листовка. Куроо потянулся к доске, думал содрать бумагу со своей рожей, но в последний момент не решился. Будет лучше и правильнее, когда её с доски стащит Акааши, сомнёт, сожжёт или порвёт в клочки — ему всё равно, но он хотел, чтобы было только так, и никак иначе. И в выполнении своего нехитрого на первый взгляд желания Куроо не сомневался ни на секунду.       Акааши сидел за своим столом, что-то увлечённо записывая. Куроо удалось прокрасться через коротенький коридор практически бесшумно, на цыпочках, и подглядеть за тем, как шериф работал. Его рука двигалась быстро, цепкий взгляд следил за бегущими словами, он сидел напряжённо, вдумывался в написанное, останавливался лишь на считанные секунды, чтобы подождать, когда подсохнут чернила на строчках выше и внести какие-то корректировки в уже написанное.       — За сверхурочные тебе никто не заплатит, — проказливо шепнул Куроо в приоткрытую дверь. Он сощурился, разглядывая как Кейджи улыбается на его очередную дурацкую шуточку. Он толкнул дверь, залетая в комнату. И она не претерпела особых изменений, разве что бумаг на столе нынешнего шерифа было гораздо больше, чем в те времена, которые помнил Куроо. — Что пишешь?       — Да так, решил занести в отчёт кое-какие подробности, пока воспоминания ещё свежие.       — Стучишь на моего друга? — интерпретировал сказанное Куроо. Он подобрался ближе, встал сбоку, заглянув в записи. — Ага, как я и думал. Кстати, можешь вычеркнуть Коня — он спасся. Парни Хаджиме забрали его к себе на время. Бедняга слегка подпалил шкуру и схлопотал моральное потрясение со всем этим пожаром, но вроде как живее всех живых. Куними с Киндаичи быстро поставят его на ноги. Все четыре.       Шериф понятливо качнул головой и послушно вычеркнул из списка «почившего» имущества коня Бокуто, который оказался заперт в огненной ловушке, и лишь чудом смог вырваться. Откуда Куроо успел это вызнать он не знал, но в его словах по какой-то причине даже не сомневался.       — Удивительно, что жертв нет, — с тихим вздохом облегчения, отозвался Кейджи, краем глаза следя за передвижениями Куроо по кабинету. Теперь он торчал возле карты, задумчиво водя пальцем по ней. — Всего пара построек помимо салуна, и то это были какие-то амбары и кладовые, причём несколько из них принадлежали самому Бокуто. У него ведь на самом деле теперь ничего не осталось.       — Да, Бо прогорел целиком и полностью, уж извини за каламбур, — раздражённо отозвался Куроо, крутанувшись на месте. В пару шагов он добрался до кресел для посетителей, плюхнулся в одно из них, и уставился на шерифа.       Находиться под его пристальным взглядом было почти так же неуютно, как и под дулом револьвера. Акааши начал ёрзать, рука его отказывалась подчиняться, и перьевая ручка начала сажать на листок кляксы, тёмными дырами захватывающие уже написанные строки отчёта. После пяти минут молчаливой пытки шериф не выдержал.       — Разве ты не собирался идти спать? — вежливо спросил он.       — Расхотелось, — пожал плечами Куроо. У него и правда сна не было ни в одном его хитрющем глазу. — К тому же, как мне спать, если ты тут работаешь в поте лица? Это как минимум несправедливо.       Акааши кивнул, вновь попытавшись вернуться к бумагам. На лице Куро буйно цвела лукавая ухмылочка, не обещающая ничего хорошего.       — Тогда, — его хватило буквально на пару минут, и ещё минута потребовалась на то, чтобы понять, что именно этого Тетсуро и добивается — отвлечь его от работы, на этот раз насовсем. — Не мог бы ты не пялиться на меня? Хотя бы не так пристально.       — Могу, — улыбнулся он. — Но не хочу.       Акааши сокрушённо вздохнул, откладывая перьевую ручку. Он откинулся на спинку кресла, задирая лицо к потолку. У него горели щёки, руки потели от волнения, сердце грохотало в груди, а чёртов Куроо выглядел ну прямо-таки как сама невозмутимость. И как у него это получалось? Нужно было немедленно перевести тему, как-нибудь незаметно съехать, к тому же оставалось несколько неосвещённых вопросов.       — И всё-таки я не могу поверить в то, что Бокуто в самом деле сделал это, — наконец вздохнул шериф, опуская голову и роняя её на грудь. Только сейчас он начал понимать, что весь его день был ужасающе длинным, а все события слиплись в одну вязкую кашу и сложно было сказать, как давно он разговаривал с Саеко, хотя это было сегодня около полудня. Он устал, чертовски вымотался и практически не соображал, хотел разве что улечься куда-нибудь и совсем не был бы против, если Куроо оказался рядом — ночь становилась прохладнее и его ощутимо потряхивало.       — А я вот не особо удивлён, — Куроо поднялся со своего места, подошёл ближе и пристроился на краю стола, лицом к шерифу. Он потянулся вперёд, коснулся Акааши, оставляя на его скулах следы сажи. Он цокнул языком, одёрнул руки, недовольно осмотрел собственные пятерни, взявшись тереть их о штаны, делая только хуже. — Я знал, что у них с Кенмой произошёл какой-то разлад, и всегда знал, что Бокуто ради него готов пойти на всё.       — Даже на поджог салуна? — с сомнением спросил Акааши.       — Особенно на поджог салуна, — качнул головой Куроо, вновь потянув руки к шерифу. На этот раз, чтобы оттереть с него сажу. Кейджи сидел не шелохнувшись, радуясь тому, что света в кабинете от одной зажжённой лампы немного и его смущение не столь очевидно. — В первую очередь. По правде говоря, я не думал, что до этого когда-нибудь дойдёт, но, видать, Кенма совсем его допёк.       — Так что у них там произошло? — будто бы совсем незаинтересованно протянул Кейджи. Куроо усмехнулся, одарив его предостерегающим взглядом.       — Ты правда хочешь знать? История не очень хорошая.       — Я тоже заметил, что что-то происходит, но лезть в чужие дела не стал, когда была такая возможность, — вздыхая, покачал головой шериф. Он уже успел мысленно себя обругать за то, что в своё время не обратил или не захотел обращать внимания на маячившие прямо у него под носом проблемы приятелей. — Мне не нравится собирать сплетни, но теперь нужно будет что-то предоставить в отчёте. По вине Бокуто сгорел не только салун, так что его вполне можно привлечь к ответственности.       — Да уж, натворили они дел. Я, конечно, всё понимаю, что это всё твой долг, но надеюсь, что ты не станешь этого делать, — нехотя согласился с незавидной участью друга Куроо, растерянно тормоша свою сбившуюся чёлку. — И уже ведь даже не скажешь, что оно «само». Я думаю, что многие слышали его признание. К тому же, сколько ни скрывайся, но всегда отыщется паршивая овца, которая настучит маршалам. А за укрывание преступника попасть под раздачу может и шериф.       Акааши кивнул. Он уже думал о том, как лучше всего ему поступить и пока что в голове не было ни одной дельной мысли. Садить Бокуто за решётку ему не хотелось, да и оставлять одного Кенму тоже, но теперь всё их будущее висело на волоске, и зависеть могло от чего угодно, даже одного неосторожно оброненного слова случайного прохожего.       — В любом случае, мне лучше это знать. Сомневаюсь, что любовный интерес мог бы стать смягчающим обстоятельством в таком вопросе, но всё же…       Куроо усмехнулся, разводя руками.       — Твоя правда. А рассказывать особо нечего. Ты и сам, должно быть, уже всё понял: Бокуто врал Кенме, а Кенма врал Бокуто, точнее, мирился с его ложью. Они просто сглупили, не разобравшись между собой. И в конце концов Кенма решил уехать — этот город никогда не был ему родным, он перебрался сюда случайно, думал, что он станет для него чем-то вроде перевалочного пункта, где он сможет временно подработать, но в итоге задержался подольше.       — У него никого нет? — с интересом спросил Акааши. Он читал о Кенме в картотеке, слышал несколько фраз о нём от Бокуто и Ойкавы, но никогда не вдавался в подробности.       — Почему же? Есть. Родители, даже какие-то братья, полный набор родственничков, — удивился Куроо, вдруг погрустнев. — Другое дело, что он им был не нужен. Слишком слабый для физической работы, слишком странный для работы с людьми. Вот Кенма и сделал ноги, как только смог. А теперь представь себе, каково ему было обрести здесь то, что он так долго искал — работу, увлечение по душе, какую-никакую «семью», друзей и вдобавок ко всему любимого человека, который вдруг ответил взаимностью, а потом сделал вид, что ничего не было? Ему некуда было податься, слишком тяжело и сложно было вырвать себя из всего этого, вот он и остался, а ситуация начала усугубляться. Они с Бокуто души друг в дружке не чают, влюбились чуть ли ни с первого взгляда, зато валяли дурака всё остальное время, ну ты слышал уже. Эти двое!.. — Куроо цокнул языком, нахмурился и покачал головой. — Боже, как же бесит! Голова от них кругом.       Он театрально заломил руки, возвёл глаза к потолку и скорчил смешную рожу. Шериф не выдержал и прыснул.       — Ты в точности как Ойкава, — сказал он, припомнив, как видел почти такие же пасы руками, закатывание глаз и нервный гневный шёпот, направленный на пару бестолковых голов. — Он говорил то же самое.       Куроо нехорошо сощурился, нагнулся, приблизив лицо к шерифу.       — Не слишком ли часто ты его упоминаешь? Когда вы успели так с ним сдружиться?       — Не ты ли назвался изначально мне его именем? — не моргнув и глазом, парировал выпад Акааши. Куро схватился за сердце и состроил оскорблённое лицо. Шериф виновато улыбнулся, нерешительно потянувшись к его ладони, мирно покоящейся на столешнице. — Так вышло, что он обязан мне жизнью, и не думай спрашивать, я не стану рассказывать. Он неплохой человек.       — И без тебя знаю, — беззлобно огрызнулся Куроо, не потрудившись пояснить о чём именно он был в курсе. — Но лучше не сравнивай нас. А то я заревную.       Акааши осторожно убрал руки, взявшись нервно теребить уголок своих записей. Его всё-таки смущал тот факт, что Куро так легко признаётся в подобных вещах, в то время как он сам где-то в глубине души думал о том, что всё-таки совершает ошибку.       — Ты вот так просто говоришь об этом?       — Да, а что? — беззаботно пожал плечами Куроо. — В отличии от тебя, я собственных чувств не боюсь, как и не боюсь их показывать.       Акааши рассеянно покивал, делая вид, что очень увлечён разглядыванием собственных записей. Куро хищнически подобрался поближе, снова потянувшись к нему, будто бы от того, будет ли он его касаться, зависит по меньшей мере чья-то жизнь.       — Нам всё ещё нужно придумать план действий, — рвано вздыхая и стараясь игнорировать скользящие по коже шершавые подушечки пальцев, пробормотал шериф, чувствуя волны жара, передающиеся ему через прикосновения. — Нужно решить с чего начать, подумать, с кем поговорить, и кто не выдаст маршалам…       — Нужно, — шепнув, согласился Куроо, — но позже. Сейчас я бы хотел…       Он подцепил пальцем подбородок Акааши, заставляя его поднять голову и взглянуть на него. Шериф закусил щёку и неровно улыбнулся.       — Ты серьёзно? Сейчас не самый подходящий момент.       Куроо усмехнулся, наклонился ниже, кончиком носа касаясь кожи Акааши.       — Вся наша жизнь один сплошной неподходящий момент, всегда всем всё некогда, — тоскливо улыбнулся он. — А когда ты понимаешь, что шанс упущен, уже слишком поздно пытаться всё переиграть. Если мы оказались здесь с тобой, то так и нужно. К тому же, я чертовски устал, Кейджи, да и ты, наверное, тоже.       — Ты ведь с самого начала это задумал, — не спрашивая, утверждая, выдохнул шериф, прикрывая глаза. Ноздри дразнил резкий запах дыма, которым они оба пропитались, кожу щекотали щёточки ресниц Куроо, прижавшегося к нему слишком тесно. Ему было ужасно неудобно сидеть в таком положении, но отстраняться он и не думал. А Акааши инстинктивно тянулся к нему, чувствуя, как дрожат напрягшиеся мышцы ног.       — Вот и нет, — соврал, особо не задумываясь, Куроо. — Я даже успел приготовить речь о том, что тебя не спасёт ни внезапное желание арестовать меня, — это, кстати говоря, бесполезно, я тебя уложу на лопатки и тогда будет всё равно по-моему, — ни отговорки о болящей голове. Но я бы не хотел тебя ни к чему принуждать. По крайней мере сейчас.       Акааши промолчал, прикусывая губы. Его чувства рядом с Куроо обострялись, здравый смысл с ужасающим грохотом ухал в непостижимые бездны, снося всё, что встречалось у него на пути. Наличие выбора невероятно воодушевляло, но вместе с тем ставило в тупик, заставляло трижды, а то и четырежды обдумать собственное решение, мысленно прикинуть что будет, если он выберет, то или иное. Острым лезвием висела над шеей работа — что делать с Куро? Как найти виновного? Замешаны ли во всём этом маршалы или какая у них роль? Что же делать?.. Акааши не знал. Ему хотелось позорно капитулировать, сбежать от всего этого, посадить Куроо на собственную каштанку, хлопнуть её по крупу и велеть проваливать на все четыре стороны — главное подальше от всего этого. Беда только в том, что уже не сбежишь и не спрячешься.       Возможно, получилось бы улизнуть, ненадолго, хотя бы до утра. Достаточно протянуть руку, поддаться и совершить крошечное тактическое отступление и попытаться забыть всё, что было.       Куроо щедро давал ему выбор, и свой Акааши уже сделал.       — Ты просто невыносим, — потираясь щекой о его щёку, ловя каждую крупицу чужого тепла, вздохнул он.       — Только не говори, что ты против.       Кейджи и не думал. Он коснулся лица Куроо, повернулся к нему и потянул на себя для поцелуя. Акааши перестал считать после пятого какой это был по счёту. Несколько первых он стоически сносил, все последующие получал с затаённым удовольствием, в котором боялся сознаться даже себе. Теперь, поглощённый жадностью, требовал всё больше и понимал, что Куро был точно таким же. Он касался так, словно всяким своим движением пытался на ощупь запомнить каждую его черту и только тяжёлое дыхание выдавало то, что ему приходится себя сдерживать от того, чтобы бросить все эти прелюдии и повалить шерифа прямо на столешницу. Тогда бы они обязательно изгваздались по самые уши в чернилах, попортили добрую кучу бумаги, а то, может, и стол бы развалили — чем чёрт не шутит?..       Когда цепких хват пальцев на плечах стал ощутимо сильнее, шериф потихоньку отстранился от Куроо, мягко толкнув его в грудь. Он уставился удивлённо, даже немного обиженно, но после бесстыдно скользнувшей по его колену ладони Кейджи, дуться перестал. Куроо с удовольствием выпрямился, расправил занемевшие из-за неудобной позы плечи. Акааши наблюдал за его движениями, следил за кистями рук, с силой разминающими ноющие мышцы и думал, что и сам не отказался сделать что-нибудь подобное — выбраться из кресла и размяться.       — Ну и, что теперь? — заглядывая в лихорадочно блестящие глаза напротив, шепнул шериф. — Может?..       — Идём, — в тон ответил Куроо, протягивая руку. Акааши не заставил просить себя ещё раз и с плохо скрываемым волнением вцепился в пальцы Тетсуро. Он лукаво оскалился, потянул на себя, вытаскивая Акааши из-за стола. — Переместимся куда-нибудь, где будет не так много твоих ценных бумаг.       На ходу Куроо погасил лампу, стоящую на краю стола, шумно задув пламя. Темнота мягко обступила, вспугнутая светом в общем зале, тут же юркнув под столы. Со второй лампой Куроо проделал то же самое: выкрутил колёсико, пряча язычок фитиля, бросил быстрый взгляд на лицо шерифа и улыбнулся, быстро дунув на тлеющий огонёк. Офис окутала темнота. Акааши на секунду подумал, что ослеп, настолько черно вокруг было. Он повертел головой, слушая скрип половиц под мягкими шагами Куроо, который, кажется, двигался на носочках, умудряясь каким-то образом не издавать никаких посторонних звуков. Плеча, прошуршав по ткани рубашки, коснулся Тетсуро, потянув на себя.       Темно и тихо, слышны лишь собственные шаги, глухие удары каблуков сапог и тревожное сердцебиение. Акааши казалось, что Куроо издевается над ним и водит кругами — ну не мог офис быть настолько огромным! Стало ощутимо холоднее и Кейджи беззастенчиво грелся о бок Куроо, к которому прижался в знаке благодарности за погашенные лампы. Из-за стен донеслись завывания ветра. Он наконец-то добрался до города, и теперь прятался в проходах между домами, выстужая и безжалостно кусая тех, кто в эту ночь был один. Шериф прильнул поплотнее, дотрагиваясь до щеки Куроо, чтобы поймать его улыбку, усталую, но довольную.       Заскрипела задвижка, протяжно запел несмазанными петлями металл старой решётки.       — Туда? Ты серьёзно?       Темнота оскалилась бархатом, уводя за собой следом.       — А что такого? —мурлыкнул прямо в ухо Куроо, подталкивая Акааши в камеру предварительного заключения.       Шериф не скрыл нервной улыбки, оставшейся незамеченной.       — Не боишься утром проснуться связанный и закрытый на замок?— в свою очередь шепнул он, пальцами проскальзывая по ровному ряду мелких пуговок на рубашке Тетсуро. Он сковырнул верхнюю, потом ещё одну и ещё, очень быстро добравшись до последней. Довольное урчание спутника значило то, что он принял правильное решение и выбрал верное направление для дальнейшей «дискуссии».       — Я припоминаю, что ты обещал мне развлечения с наручниками, — шепнул на ухо Куроо, проворно разбираясь с поясом, на котором висел револьвер Акааши. По спине с шорохом зазмеились ладони, выдернув сзади рубашку из брюк. Пальцы нетерпеливо прильнули к горячей коже поясницы, во второй раз за вечер пересчитав позвонки и огладив острия лопаток. — Как ты там любишь говорить? «Не сегодня»? Откажусь, пожалуй. И мне что-то подсказывает, что ты такой подлости не сделаешь, не поступишь так со мной.       — Вот и проверим, — загадочно хмыкнув, шепнул Акааши, накидывая руки на шею Куроо. Он наконец-то разобрался с его одеждой и смог отбросить в сторону мешающуюся тряпку. Теперь они прижимались грудью к груди, и Кейджи чувствовал горячечное тепло Куроо и слышал отголоски его сумасшедшего сердцебиения. При всей своей внешней невозмутимости, он волновался не меньше, хотя умело это скрывал.       Глаза понемногу стал привыкать в темноте, очень скоро различив очертания немногочисленных предметов в камере, решётку и лицо Куроо, который пялился на него так, словно бы ждал какого-нибудь дурацкого напутствия. Шериф смутился этого пристального взгляда, чувствуя, что у него словно отнялся язык, а все мысли мгновенно улетучились. Он почувствовал себя так, будто вернулся во времена юношеской неуверенности, всегда без предупреждения дающей под дых, когда дело касалось вопросов такого толка.       — Признаюсь тебе честно: такого этот офис ещё не видывал. Не считаешь, что по этому поводу стоит толкнуть речь? — воспользовавшись заминкой, всё-таки подначил его Куроо. Взявшееся из ниоткуда напряжение прошмыгнуло между прутьев прикрытой решётки, убравшись восвояси. Акааши рассмеялся с облегчением. Ситуация, как ни крути, и правда была фантастическая.       — Не думаю, что получится сказать хоть что-то, — лениво шевеля языком, откликнулся Кейджи. Звуки собственного голоса, шелестящие в обжигающей ощущения темноте, выбивали мурашки по коже. Может, дело было в гуляющем по офису сквозняке?.. Куроо провёл ладонью по его спине, собирая чужую взволнованную дрожь, пытаясь согреть.       — Не нервничай так, — губами он коснулся мочки уха, — это всего лишь я.       Акааши хотел сказать, что как раз-таки из-за того, что это он, Куро, он так сильно и волнуется, но ничего не успел сделать.       Куроо поймал кисти Акааши, поднёс к губам, целуя дрожащие пятерни и что-то шепча в них и без конца ворча на то, что не может видеть его лица. Кейджи малодушно радовался, что их приняла темнота — она была другом, с охотой срывала навешанные окружающими ярлыки, уносила с собой их и больше не было ни шерифа Акааши, ни федерального преступника Куро. Были лишь они — усталые, но настоящие и живые, тянущиеся друг к другу из-за странного стечения целой горы обстоятельств, в которых успели завязнуть словно в самом топком болоте.       Кейджи больше не пытался думать, отдав всего себя без остатка Тетсуро.       Казалось, что их руки были везде. Пальцы зарывались в волосы, цеплялись, оттягивая голову назад, чтобы дать доступ к шее, в которую Куроо хищно впивался кусачим поцелуем, выбивающим дрожь по всему телу. Ладони гладили по спине, и Акааши ужасался каждому рубцу застарелого шрама, оставленному в награду за долгое и верное служение городу, который без тени сомнения предал и отдал на растерзание слепому правосудию. Руки Куроо скользнули к ремню, взявшись терзать полоску кожи и громыхать пряжкой. С ремнём он разобрался в считанные секунды.       Акааши задохнулся от возмущения, практически физически ощутив, как на него смотрит Куроо, самым нахальным образом ухмыляясь. Его пальцы сминали плотную брючную ткань и ягодицы под ней, с постыдным нажимом скользили по шву посередине, ногти царапали мешающуюся тряпку, не двузначно намекая на то, что сделать с ней следовало. Уступать Кейджи не собирался. Стыдливо поджимая пальцы, он коснулся груди Куроо, под ладонями чувствуя его сердцебиение, провел руками по предплечьям, осторожно минуя точку ещё не зажившего ранения — недавнего подарка Терушимы. Тетсуро весело фыркал в его губы, прикусывая их и пропускал скользкий от слюны язык в рот. Он во всю веселился, наслаждаясь чужой реакцией, тесно прижимался пахом к бедру и тёрся об него без слов давая понять, что совсем не против избавиться и от остальной одежды.       Куроо попятился назад, увлекая за собой Кейджи, плюхнулся на кровать, не устояв на ногах, когда получил от неё меткий удар под коленки. Он протянул руки и сцапал запястья Акааши, укладывая его руки себе на плечи. С шорохом заскользили пальцы по его рёбрам; Кейджи задрожал, сотрясаясь не то от смеха, щекочущего его изнутри, не то от касаний Куроо, который не боялся действовать грязно. Он подцепил пуговицу на брюках шерифа, потянул их вниз, равномерно дёргая то слева, то справа, освобождая его тело от оков мешающейся одежды. Приспустив штаны шерифа наполовину, Куроо прижался щекой к его животу. Акааши задрожал под его губами, вцепился в волосы пальцами, помассировав кожу, слушая приятные урчащие звуки. Метки поцелуев жглись, возрождали чувство стыда и подпитывали вернувшееся к нему желание, туго скручивающееся примерно в том месте, где его целовал Куроо. Он потянул его на себя, заставляя сесть рядом.       Акааши залез с ногами на кровать. Со стуком упали на пол сапоги — его и Куроо, затерявшись где-то в темноте. Несчастная мебель заскрипела под весом двух взрослых мужчин, странным образом веселя и подстёгивая к немедленному продолжению — что там Куро говорил о разваленных кроватях? Вот уж у кого точно были все шансы, так это у них, и дело вовсе не в активных действиях, а дышащих на ладан гвоздях, лишь чудом удерживающих спинку и ножки.       Куроо стянул с Кейджи штаны в одно движение, небрежно кинув их куда-то на пол. Акааши стыдливо поджал ноги, прикрыл наготу руками. Он потянулся к брюкам Куроо, дрожащими руками взявшись бороться с пуговицей. Тетсуро усмехнулся, мягко отстранил его руки, притянул в очередной поцелуй, самостоятельно взявшись разбираться с остатками одежды. Мягко шелестя и громыхнув чем-то, припрятанным в кармане, брюки Куроо нашли своё место на полу камеры.       Без одежды Акааши Куроо уже видел, тогда, в прерии. Но в тот раз он его так ни разу и не коснулся, теперь с удовольствием водил пальцами по коже, пересчитывал шрамы, не удержался от того чтобы в отместку за недавнее ущипнуть его за сосок, вызвав крайне странную реакцию у Куроо. Тот рванул его на себя, вцепился в его губы, утянув в борьбу языков. Куроо улыбался, без конца трогал его лицо, гладил щёки, лоб, отрывался и целовал везде, где мог дотянуться, зачатую угождая в самые разные места. Акааши рассмеялся, плюхнувшись на спину. Прикрываться он перестал. Куроо навис над ним, держась на вытянутых руках. Пальцы Акааши проскользили по его шее, ключицам, груди, царапнув сосок в очередной раз, пробежались по прессу, дотянувшись до спины. Куроо снова наклонился, поцеловал, отстранился, пальцами смахнул со лба волосы, едва различимо улыбнулся.       Заскрипела хлипкая кровать, по бёдрам Акааши в коротких дразнящих прикосновениях заскользили пальцы. Его ладони коснулись внутренней стороны, успокаивающе погладив кожу, по которой пошли мурашки. Куроо осторожно развёл его ноги в стороны, приблизился, пальцами огладил ягодицы, коснулся ложбинки между. Кейджи задрожал, попытался отодвинуться. Куроо быстро словил его, подтянув к себе за ногу всего на пару сантиметров, но это и его решительный настрой то ли смогли повлиять на шерифа, заставив перестать ёрзать, то ли он просто решил отдаться целиком в чужие руки, доставляющие, к слову сказать, немало приятных ощущений.       Куроо устроился удобнее между чужих разведённых ног, подтянул Акааши к себе, наклонился, поцеловав чувствительное место на внутренней стороне бедра. Шериф завозился, но в этот раз отстраняться не стал. Он знал, как всё пройдёт, поэтому глухому плевку на ладонь не удивился, как и скользким пальцам, прижавшимся к нему сзади. Всё это жутко смущало, заводило и в который раз заставляло подумать о том, насколько Куроо заинтересован в нём и том, чтобы ему было хорошо от всего этого.       Акааши поморщился. Ощущения были странными, мягко говоря — непривычными, приносящими лёгкий дискомфорт. Миновать острую боль помогло возбуждение и собственное желание, но больше всего то, что Куроо не торопился. Он буквально пылал от нетерпения, то и дело забывался, но быстро брал себя в руки и продолжал уже более сдержанно. Он был внимателен и нежен,— Кейджи мог так сказать — чутко прислушивался к изменчивой энергии, идущей от него, по мельчайшим деталям непонятно как различимым в темноте, понимал, что ему больно или неудобно. Он ласкал и без конца гладил его тело, касался шершавыми ладонями чувствительных мест, по дуге, поглаживая подрагивающий живот, огибал рёбра, уже успев прознать, что Акааши боялся щекотки. Он слушал его, внимательно ловил каждый вздох, тяжёлый и прерывающийся, вцеплялся в осторожные стыдливые стоны, наклонялся и сцеловывал их с губ Акааши, получая в награду за своё терпение ещё больше негромких звуков его нарастающего удовольствия.       Куроо двигал пальцами медленно, осторожно, боясь повредить нутро ногтями. На всякий случай он крепко держал Акааши за запястье, опасаясь даже не того, что он надумает сделать ноги в самый ответственный момент, а того, что сам не сможет удержаться и уложит его прямо так, без подготовки. От хлюпающих звуков, шумного дыхания Кейджи он возбуждался ничуть не хуже, чем от горячего сдавливающего его пальцы чувства. Стоило только подумать о том, что Акааши будет так сжимать его, как уже можно было бы закончить всё в один момент. Куроо потряс головой и сосредоточился на своём занятии, старательно взявшись выгонять из головы обрывки путанных мыслей вперемешку с желаниями. Хотелось перевернуть шерифа на живот, поднять его задницу и перестать нежничать, но что-то подсказывало, что с Кейджи такой фокус не пройдёт. Он не обидится, вовсе нет, всё же ханжой шериф не был, хотя с виду весь из себя такой правильный. Он, что страшнее, перестанет доверять ему. Открываясь, особенно после стольких потрясений, наверняка, Акааши хотел получить взамен нечто равноценное, не просто животную похоть, а что-то более весомое. Шериф многое поставил на кон, выложил на стол все свои карты, в отличие от Куро, в рукавах которого всё ещё было кое-что припрятано.       — Куроо, может… — Акааши тяжело вздохнул, заёрзав на матрасе. — Попробовать по-другому?       — Если у тебя хватает дыхания на разговоры, — усмехнулся Тетсуро, — тогда и правда стоит кое-что поменять. Не против, если я?..       — Не против, — глухо отозвался Кейджи, угадывая его мысли. Он неожиданно весело оскалился и дал бы многое, чтобы Куроо сейчас видел его лицо. — И ничего, если ты будешь немного несдержан. Я готов…       Договорить он не успел, тихо охнув, когда Куроо убрал пальцы, подтянулся к нему и требовательно впился в губы. Акааши закинул руки ему на плечи, вцепился ногтями в кожу, за своё неосторожное обращение с не до конца зажившей раной на предплечье получая быстрый хищный укус в плечо.       Он отстраняется так же быстро, медлит с секунду, а потом тянет на себя, жестами, движениями рук, терпким «Повернись», прошёптанным на ухо, приказывает и направляет. Всё как Куроо и хотел, и теперь он разве что не облизывается, глядя на ярко белеющую в темноте соблазнительно прогнувшуюся спину Акааши, вихрь вьющихся волос, его поблёскивающий взгляд, брошенный через плечо, дрожание коленей и локтей, неудобно впившихся в шуршащий матрас. Куроо плюёт на ладонь, жалея только о том, что заранее не позаботился о какой-нибудь более подходящей смазке. Пальцы скользят по члену легко, он несколько раз проводит кулаком, хотя в этом нет никакой необходимости — на Акааши у него стоит так крепко, что его одного хватило бы на пару шерифов, если бы такое было возможно. Куроо наклоняется вперёд, шорохом ладоней вспугивает шерифа, шепчет в его кожу, чтобы он не боялся, языком чертит дорожку по позвоночнику, пока пальцы гладят ягодицы, сжимают бёдра и перескакивают на поджимающийся живот и грудь, трепещущую от прикосновений. Куроо царапает ногтем сосок, выбивая из Кейджи что-то вроде обиженного шипения и лёгкого стона. Он возбуждён точно так же, как и он, и это лучшее, что может быть.       Куроо велит расслабиться, велит дышать глубже и ничего не бояться. Акааши рвано кивает, шепчет что-то в ответ и болезненно морщится, пряча лицо в руках, сложенных вместе. Куроо кусает губы и нервничает. Он знал, что будет сложно даже после подготовки. Останавливаться нельзя и он, надавливая головкой на тугое кольцо мышц, пытается успокоить зажимающегося Акааши — шепчет глупости, гладит его, наклоняется и целует. Акааши выкидывает назад руку, укладывая её вдоль тела. Его пальцы просят, зовут, и Куроо подчиняется, тянется вперёд, входит ещё чуть глубже, вплетает свои пальцы в пальцы Акааши, начиная медленно двигаться. Шерифа трясёт, он стойко терпит, не пытается сбежать от него и благоразумно не пытается ускорить процесс, ждёт и привыкает к странным ощущениям, от которых по его телу волнами проходит электрический ток, покалыванием оседая в кончиках пальцев.       Куроо двигается медленно, до крови кусает сам себя, ногтями цепляется в кожу Акааши, оставляет россыпи полумесяцев на его пояснице и бёдрах, сдерживаясь от спешки. Цепкий хват пальцев подсказывает, что делать, когда подождать, а когда продолжить и скоро пальцы Кейджи уже не хватаются в него так сильно. Акааши дрожит, словно бы ему холодно, но это точно не так. Куроо входит глубже, медленно, с смущающими звуками выскальзывает, и двигается снова, забывая, что и ему тоже, вообще-то, стоит дышать. Перед глазами плывёт цветными мушками темнота, демоны на плече шепчут что-то о том, что стоит действовать порезвее, шериф же сам говорил — Куроо трясёт головой, но на провокации поддаётся. Акааши кусает матрас, царапает ногтями ткань и глухо стонет, но уже не от боли. Искрами по телу проскакивает что-то смутно напоминающее удовольствие, непонятный контраст боли и наслаждения, словно капли парафина, случайно угодившие на кожу — жгучий жар лёгкого дискомфорта и приятное послевкусие странного удовольствия. Куроо в очередной наклоняется, почти ложится на него грудью — он свободно входит наполовину — находит губами самые живучие напоминания их странного знакомства, мажет по шрамикам языком, целует и шепчет извинения, звучавшие то ли в дань прошедшего, то ли того, что происходит через секунду. В симфонию смущающего хлюпанья и бормотания вплетается первый стон наслаждения, срывающий все предохранители в голове Куроо.       Становится жарче, дышать практически нечем. Куроо чувствует, как расслабляется Акааши и то, что он больше не зажимается. Ему становится легче, он всё чаще начинает ёрзать, прогибаться в спине навстречу движениям Куроо, его касаниям и поцелуям, которые становятся всё кусачей — если бы он мог, то по-вампирьи бы дотянулся до его шеи, не оставив на ней живого места. Акааши тянется к себе, неловким и нерешительным жестом касаясь головки собственного члена. Он растирает выступившую смазку, без конца выдыхает, кажется, напрочь забывая, что нужно ещё и вдыхать. Куроо видит это и заводится только сильнее. Ему хочется повернуть Акааши к себе лицом и смотреть, как он дрочит сам себе, пока он входит в него, ему чертовски хочется видеть его лицо, когда он будет кончать, но в такой темноте это всё равно невозможно будет сделать. Мысленно поставив зарубку на будущее, Куроо цепляется в бёдра Акааши, заставляя его немного раздвинуть ноги и встать пониже. С новым толчком, Куроо задевает какую-то точку внутри, и Акааши стонет и сжимает его так, что он чуть было не кончил внутрь — ещё чуть-чуть и всё закончится, больше он терпеть не сможет. Скрежеща зубами и протягиваясь вперёд, Куроо кольцом сцепляет пальцы вокруг члена Акааши, натыкаясь на него ладонь, охотно уступившую место. Он дрочит ему, двигает рукой быстро, размашисто, Акааши стонет открыто и явственно, шепчет его имя во влажный матрас, лбом утыкается в него.       Акааши сильнее прогнулся в спине, пальцами впиваясь в шуршащий матрас. Куроо наклонился, грудью укладываясь на него. От его кожи остро разило испариной и гарью, которая, кажется, теперь вообще никогда не выветрится. Куроо задрожал, сжал бёдра Акааши, зубами вцепился в его загривок, в каком-то зверином желании оставить метку в таком месте. Контраст тянущей приятной боли от укуса, ласкающих его рук и двигающегося в нём Куроо, снова выгибают Акааши, заставляя тихо вскрикнуть. Он дрожит, пытается уткнуться лицом в матрас, отключиться от всего происходящего, чтобы не слышать шлепков тела о тело, хлюпающих звуков и тяжёлого дыхания Куроо, его вздохов, от которых ноги трясутся ничуть не хуже, чем от всех его действий. Кончики пальцев покалывает, Акааши подгибает их, чувствуя, как сотни иголочек горячей волной проскальзывают по его телу, накрывают с головой. Он дёргается, утыкается лицом в матрас, глухо стонет в него, кончая после резкого движения руки Куроо. Акааши замирает, дышит через раз, не слышит почти ничего, умоляет ноги держать его, ноющие локти потерпеть ещё немного. Куроо выскальзывает из него, ладонью надавливает на его поясницу, придерживает и помогает рукой, бережно укладывая на матрас.       Сам он всё ещё не кончил, слепо смотрит на руку в сперме Акааши, туда, где она должна быть и, недолго думая, в несколько движений доводит до оргазма себя, с глухим стоном кончая в ладонь. Рука липкая, сквозь пальцы просачивается сперма, капая на матрас. Куроо скрипит зубами, быстро вытирает ладонь о край соломенного чудовища и устало валится рядом с Акааши. Кейджи, кажется, лежит вовсе без сознания. Куроо осторожно касается его, чувствует, как он вздрагивает, и обнимает его крепче, поворачивает к себе.       Ноги свешиваются со слишком короткой кровати, под ними шелестит матрас. Они задыхаются, всё ещё не выровняв дыхание, в унисон разгоняют киселеобразную темноту, плавя друг друга в коротком касании губ, ленивом поцелуе, отбирающем последние силы и воздух. Акааши отстраняется первым, шумно тянет носом, кусает губы и тычется раскрасневшимся лицом в матрас. Куроо усмехается. Он никогда бы не подумал, что будучи голым, лежащим в объятиях другого мужчины, он сможет чувствовать себя настолько хорошо.       Куроо подполз поближе, уложив голову на грудь Акааши, в которой громко-громко стучало сердце. В его груди грохотало точно так же, может, даже хуже. Было липко от спермы и пота, дышать совсем нечем, воздух, кажется, загустел вокруг них, к ноге влажно прижимается ещё тёплый след. Куроо с силой потёр лицо и зажмурился, поборов желание прямо сейчас сбежать через задний ход и нырнуть в бочку с холодной водой за зданием офиса. Он плавился от чужого тепла, не соображал совершенно, до сих пор не веря в то, что всё это взаправду. Осознание того, что всё это более чем просто настоящее приходит с прикосновением дрожащих пальцев Акааши, который тянется к нему, чтобы убрать влажные волосы с лица, мягко погладить по щеке. Куроо улыбнулся, поймал его пальцы, оставив крошечный поцелуй на костяшках. В голове запоздалым взрывом прогремела мысль о том, что нужно ему что-нибудь сказать. Завалить комплиментами? Он был чудо как хорош, слишком мил в своей коварно похищенной невинности, слишком соблазнителен в своей искренности. Может, сказать о том, что он чувствует? Куроо чувствовал что-то необъяснимое, не поддающееся ни одной характеристике. Это было странно даже для него, и уж точно не было тем, что сейчас могло бы подойти шерифу.       — Теперь ты будешь думать, что я самый быстрый стрелок на диком западе.       Шутки, в принципе, Акааши тоже не были нужны в этот момент, но судя по его довольному фырканью, подобное Кейджи вполне устроило. Куроо ткнулся носом куда-то в его ключицы, улыбнулся, легко коснувшись кожи губами.       — Ну, только если ты настаиваешь, то я могу как-нибудь сказать это при Бокуто, например, или Ойкаве, — не скрывая усталости в весёлом голосе шепнул шериф, боясь спугнуть уютную тишину. Он дотянулся до волос Куроо, вплетая в них пальцы, будто бы специально созданные для этого нехитрого и приятного им обоим жеста. Тетсуро мурлыкал и ластился, жался к нему, царапал отросшей щетиной кожу, но это Акааши вполне мог потерпеть. Он помолчал и нерешительно произнёс: — Было хорошо.       — Твой первый раз? — не удержавшись от ехидцы в голосе, весело спросил Куроо.       — Первый, — неожиданно серьёзно согласился Кейджи. Темнота сбоку от него заинтересованно молчала. Акааши фыркнул. — Надеюсь, ты сейчас не ждёшь расспросов о том, был ли я у тебя первым?       Куроо рассмеялся, прервав веселье неожиданно тоскливым хмыком.       — Не жду, всё и так слишком прозрачно... Но ты, Кейджи — нечто особенное, — Акааши растерянно кивнул, уставившись наверх, в бесконечную темноту, среди которой где-то там был потолок камеры предварительного заключения. Куроо молчал долго, шериф даже успел подумать, но он уснул, но вдруг он зашевелился, сгрёб его в охапку и прижал к себе так крепко, что даже рёбра захрустели. Становилось холоднее и такие объятья были очень даже кстати. — В следующий раз ты так просто не отделаешься. Я буду пытать тебя день и ночь, честное слово!..       Кейджи рассмеялся, сонно вслушиваясь в его обещания. Он был совсем не против, только вот практику с наручниками собирался оставлять за собой, во что бы то ни стало.       — Главное, чтобы он был, — улыбнулся Акааши, прикрывая глаза. Щекой он потёрся о его лоб сползая пониже, чтобы их глаза оказались примерно на одном уровне. Голые ступни, свесившиеся с края чересчур неудобной кровати, начал кусать холод. Шериф мягко улыбнулся. — Этот следующий раз.       Куроо напряг зрение и вгляделся в его расслабленное лицо, замечая не до конца ускользнувшую тень удовольствия. Всё затихло и очень скоро в тишине не осталось ничего, кроме поскрипывания соломы, осуждающего шёпота ветра в прерии и мирного сопения Акааши, устроившегося у него под боком. Его тепло успокаивало и Куроо начало клонить в сон. Засыпая, он думал о том, что теперь сделает всё, лишь бы этот момент не стал для них последним. ***       Акааши просыпался с чувством странного умиротворения, заполнявшего его целиком и полностью. И даже несмотря на колючий соломенный матрас, лезущее в глаза солнце и лёгкую прохладцу, тянущуюся из крошечного окна с решёткой у самого потолка, лёгкий дискомфорт в осаднённых локтях и ноющую поясницу, он чувствовал себя прекрасно.       Сонно потянувшись и перевернувшись на бок, Кейджи ожидал наткнуться на сопящего Куроо, но вторая половина и без того узкой койки была пуста. Настроение без предупреждения скачкообразно поползло вниз.       — Куроо?..       Шериф приподнялся на локтях, прислушиваясь к звукам в явно пустом офисе. Он дотронулся до пустующего места подле себя — постель была холодной и матрас не был таким влажным, как на его, Акааши, стороне.Это означало, что ушёл он давно. Больше часа, это точно. Рывком заставив себя сесть на койке, шериф сморщился, опуская ноги на холодный пол. Он снова прислушался — всё так же тихо.       После оглядывания окружающего пространства,Акааши обнаружил свои вещи, уложенные чьей-то заботливой рукой у стены. О чужом побеге свидетельствовала открытая створка решётки и различимая в нанесённой с прерии пыли цепочка путаных следов: сперва ведущих в камеру предварительного заключения, а потом ведущая из неё — последняя была одна, торопливая, если судить по расстоянию между следами. Акааши тяжело вздохнул, внезапно почувствовав себя премерзко.       От хорошего настроения не осталось и следа. Как назло, в голову полезли слова Тсукишимы, эхом его злорадствующего голоса расползшиеся по черепной коробке: «Он возьмёт что ему нужно и испарится». Шериф мотнул головой, прогоняя назойливого банкира из своей головы. Сейчас о подобном думать точно не следовало.       Посидев ещё немного на краю кровати, шериф поднялся на ноги, взявшись одеваться. Хорошо, что поблизости никого не было — ему перед самим собой было жутко стыдно за украсившие его тело следы не то укусов, не то засосов. Отметины от ногтей и мелкие точки синяков на руках получилось спрятать за рукавами помятой рубашки. Об остальном ему думать не хотелось.       Стоило бы отправиться домой, умыться, переодеться в чистое, а заодно проверить как там Бокуто и Кенма, не развалили ли его спальню. И стоило бы подумать о том, куда мог деться этот засранец Куро, потом найти его и с пристрастием порасспросить о том, как у него получилось догадаться о побеге после совместно проведённой ночи. Акааши не считал, что случившееся было чем-то из ряда вон выходящим и что после секса Куроо должен был начать воспринимать его как-то иначе. К тому же между ними не промелькнуло ни единого уговора о «долго и счастливо», которые могли бы последовать после всего этого. Кейджи не считал и даже подумать не мог о том, что они теперь вместе или вроде того. Но в голове как-то не укладывалось то, что Куроо всё-таки оставил его одного, и было просто по-человечески обидно.       Закрывая камеру, Акааши оглядел её с какой-то странной внутренней тоской, усмехнувшись лишь раз, когда заметил, что под кроватью и возле неё валяются соломинки, выбившиеся за ночь из матраса — избежать «сеновала» им всё-таки не удалось. На всякий случай шериф прошёлся по офису, заглянув в каждую из имеющихся комнат. Всё оставалось точно таким же, как и вчера. Он долго сомневался, но всё же проверил все заначки, оставленные ему стариком Укаем — Куроо, уходя, не взял ни денег, ни патронов, ровным счётом ничего, убравшись из чужого имения с пустыми руками. Кейджи пробежался по своему кабинету, тщательно выискивая глазами хоть что-то: зацепку, след или коротенькую записку. Хоть что-нибудь!.. Была, конечно, мысль о том, что он мог отправиться проверить Бокуто и Кенму, но в это с каждой секундой верилось всё тяжелее.       Акааши плюхнулся в кресло, сразу же пожалев об этом. Тело натружено заныло, а причиняемый дискомфорт крутился на острие со странным удовольствием и воспоминаниями, приятное послевкусие от которых уже ничто не сможет омрачить. Жалеть о случившемся он не собирался.       Несколько минут шериф потратил на быструю уборку на своём столе и приведение бумаг в порядок. Сегодня ему придётся переговорить с Бокуто, попытаться придумать что делать со сгоревшим салуном, отчитаться перед маршалами, от которых скрыть такую пропажу наверняка не получится. Ещё был Фукунага и куча-куча мелких дел, готовых в случае, если он зазевается, всадить в тело ядовитые зубки. Акааши с силой потёр лицо ладонями, прикрыл глаза, припомнив как вчера точно так же делал Куроо, а потом обзавёлся чудными усами из сажи. Шериф прикусил губу, тряхнул головой. Неужели теперь так будет всегда? Абсолютно всё теперь будет напоминать о нём?       — Ладно, — вздохнул он, давая мысленный толчок к действиям самому себе. — Нужно идти.       Акааши нашарил в карманах ключи — интересно, как Куро выбрался из офиса, если они были на месте? — взявшись ковыряться в замке. Он уже приготовился сделать первый широкий шаг на улицу, но у входа в офис его поджидали.       Доктор Сугавара нервно крутанулся на месте, услышав звук открывающейся двери. Он удивлённо вытаращился на шерифа, будто бы и не ожидал его здесь увидеть, и вдруг задрожал. Акааши хватило одного взгляда, чтобы понять, что что-то стряслось.       — Так вы были здесь? — растерявшись, пробормотал мужчина. — А я не решился стучать, думал, вы где-то в пути…       — Доброе утро, доктор, — сдержанно поздоровался шериф, игнорируя вопрос о своём присутствии в офисе. Солнце уже успело прилично отдалиться от линии горизонта — Акааши благополучно проспал часов до восьми. — Чем обязан? У вас всё в порядке?       Сугавара попытался улыбнуться, скривившись от очередного приступа дрожи. На его лице бледной маской застыла скорбь и боль.       — Нет, не в порядке… — покачал головой он, судорожно вздыхая. Сугавара опустил голову и стянул шляпу, сминая пальцами её поля. — Шериф Укай. Он мёртв.