Отражение: Разбитое зеркало

Понаслаждаться обществом Франсуа у Барнса получилось еще один день, а потом приехали новые курсанты. Двадцать восемнадцатилеток, которым определенным образом повезло закончить не на улице, а попасть к Барнсу и иметь реальные перспективы на будущее, если не облажаются в самом начале. И тридцать опытных вояк, которые решили, что им в жизни чего-то не хватает. Например, пережить повышение квалификации у Барнса. Были среди этих тридцати и двое его щенков. Один выпуска пятилетней давности, а второй получил свой сертификат аж десять лет назад. Но Барнс это отметил походя, просто потому, что узнал еще по документам. Но он никогда никого не выделял, только за объективные личные успехи в процессе подготовки. С прибытием новичков у Барнса, как обычно, появилась куча забот, и все левые мысли, хорошие ли, плохие, отошли на второй план. Нужно было понять, кто чего стоит, разработать план внезапного ночного нападения, или взять один из старых сценариев, которые прошли очень удачно. Вся печаль была в том, что у Барнса нельзя было выиграть, можно было только противостоять неизбежному лучше или хуже. Но никто, кроме его работников, об этом не знал, просто потому что нельзя было составить объективную статистику даже по десяти таким играм. Только если просмотреть их за все время. Первая неделя всегда была самой сложной, потому что нужно было пообломать рога самым ретивым, вовремя их определив, пресечь зародыши травли и издевательств. А у старшей группы понять, кто чего стоит на самом деле, потому что приходящие досье часто не отражали всего. Но чаще всего люди, которые приходили к Барнсу после войн, знали чего они хотят и готовы были учиться так, как он предлагал. Первый месяц тоже был не сладкий, потому что никаких выходных у курсантов не было. Подъем в пять, отбой — как выполнишь все, что намечено на день, но обычно общие тренировки заканчивались не позже девяти. Барнс и сам понимал, что его программа зверская по отношению к людям, зато она позволяла выжить потом, потому что что-то хуже придумать было уже сложно. Дальше шли только целенаправленные пытки. Раньше Барнсу не надо было искать время, чтобы уделить кому-то внимание, потому что внимание уделять было некому, но у него был Франсуа, о котором, правда, Барнс вспомнил как о любовнике только к концу первого месяца, вспомнил, и подумал, что он бы на его месте Барнса послал подальше с таким отношением, хотя Барнс ему ничего не обещал. И все равно он чувствовал себя козлом, потому что найти время, если захотел бы, мог. Значит, не захотел. Барнс вспоминал, как скучал по Себастьяну, стоило тому уехать на пару дней, как писал дикое количество сообщений, просто создавая иллюзию общения, когда Себастьян не мог ответить. А про Франсуа он просто забыл, видя его каждый день, даже общаясь, когда удавалось вместе поесть, он не стремился найти его, увидеть, обнять. И Барнсу казалось, что это неправильно, словно он попользовался и выкинул, потому что не то, эрзац. Но это было не так, ему нравился Франсуа, хотя они успели провести вместе всего пару дней. В голове даже всплыло предположение, что Франсуа и сам забил на него, не дождавшись и толики внимания. Барнс лежал у себя в спальне, обнимая одного из Зимних, и думал, гонял одни и те же мысли по кругу. — Мудак я, лапушка, — тихо сказал он темноте. Он иногда разговаривал сам с собой, представляя, что говорит с Себастьяном. — Надо сходить, извиниться хотя бы. Знаю, что поздно, но вдруг не разбужу. Хоть пиздострадать закончу. В его воображении Себастьян с ним согласился, и Барнс вышел из дома как был, в домашних штанах и растянутой футболке с пошлой надписью, даже не обувшись. Закат догорал и на улице было серо от скорого приближения темноты. Оказавшись у нужной двери, Барнс замер на пороге, не решаясь постучать, потому что понял, что не знает, что сказать, кроме “извини”. Но за что именно он пришел извиняться, было как-то не очень ясно. За то, что забыл про него на месяц? За то, что пришел только сейчас, хотя еще тогда Франсуа предлагал ему заходить в любое время? За то, что вообще пришел? Дверь распахнулась, и Франсуа оглядел Барнса вспыхнувшими радостью глазами. — Заходи! — сказал он и тут же втащил Барнса в дом, притиснул к стене и поцеловал. Такая встреча была несколько неожиданной, но тот решил не портить радость ни себе, ни Франсуа, жарко отвечая на поцелуй, сжал в объятиях, проводя ладонями по горячей даже под футболкой спине, выдохнул и потерялся, совершенно забыл, зачем именно он приходил, так рад был снова почувствовать объятия, губы на губах, сплетение языков, слышать частые удары второго сердца рядом. — Я соскучился, — Франсуа ненадолго оторвался от Барнса, уткнулся носом ему в шею, жадно вдыхая запах. — Не думал, что в начале курса будет такая запарка. Больно кольнуло сердце, от того, что не может сказать того же, потому что не скучал. Просто забыл. Барнс боялся, что так и пойдет дальше: он будет иногда вспоминать, что есть человек, с которым тепло, будет приходить, трахаться и уходить, почти не вспоминая в промежутках. Это даже отношениями назвать нельзя, просто использование в личных целях. Потреблядство какое-то. — Ты тоже приходи, если хочешь, — решился Барнс, чтобы это не было игрой в одни ворота. Он погладил Франсуа по коротко стриженному затылку, коснулся губами виска. — Приду, — пообещал Франсуа. — Я бы и раньше пришел, но просто счет дням потерял. Понял, что уже месяц так вертимся, только потому, что сегодня смска о зарплате пришла. Ты ужинал? — А вы что, не за идею работаете тут? — очень живо изобразил удивление Барнс. Франсуа рассмеялся. — Ну, поскольку деньги тратить некогда и негде, получается, что за идею. Он снова поцеловал Барнса. Ответив на поцелуй, Барнс прижал Франсуа к себе, с силой оглаживая спину, бока, сжимая задницу, а потом просто обнял, положив голову ему на плечо. Было так хорошо и спокойно. Тихо и светло. — Можно остаться с тобой? — спросил Барнс, расхотев возвращаться в одиночество собственной спальни, хотя и собирался уйти. Но вот к утру вместе он был еще не готов. — Оставайся сколько хочешь, — ответил Франсуа. — Ты, наверное, спать собирался? — спохватился Барнс, подумав, что лучше поздно, чем никогда. Он ощущал себя странно неопытным, словно это были его первые отношения, и он боялся все испортить. В чем-то так оно и было, потому что до Себастьяна были мелкие интрижки, которые, Барнс точно знал, никогда бы не переросли во что-то большее, хотя с дамами он всегда был галантным кавалером. А потом был Себастьян, с которым он был вместе дольше, чем просто до этого прожил. И сейчас Барнс понимал, что ему не нужна интрижка, которая не закончится ничем, потому что ему надоест, но и как построить отношения, тоже был не сильно в курсе. Он не только был слеп в некоторых вопросах, как правильно заметила Чарли, в некоторых вопросах он был неопытнее подростка. — Еще нет, — ответил Франсуа. — Хотел какую-нибудь фигню посмотреть, а то мне эти курсанты сниться будут. — И это только начало, — улыбнулся Барнс. — Но дальше будет проще, сам же знаешь, все втянулись и двигаются по инерции. Пойдем, посмотрим твою фигню. Поцеловав в висок, Барнс потянул Франсуа на диван в гостиной, даже не подумав взять его на руки, как поступил бы с Себастьяном. «Фигней» Франсуа оказались ролики про котов с Ютуба. Коты скидывали предметы с полок и столов, охотились на огоньки лазерных указок, играли друг с другом. Франсуа смотрел и смеялся. — Меня это очень расслабляет, — признался он. Они устроились на диване так, чтобы Франсуа мог откинуться на Барнса, а тот его обнимал и поглаживал. Ему нравилось слушать смех Франсуа, видеть его улыбку. — Значит, котиков любишь, — улыбнулся Барнс, ему тоже понравились ролики, и правда отвлекало от суровой действительности, хотя сам Барнс для расслабухи перебирал оружие, которое он покупал в большом количестве, и у него уже давно личный арсенал вырос вдвое против того, что он попросил распродать Мику с Лексом. — Я тоже люблю кошек, только больше не завожу. — А у меня никогда не было животных, — сказал Франсуа. — Вот когда-нибудь состарюсь, осяду где-нибудь и заведу кота. — А чего сейчас не заведешь? — удивился Барнс, он никогда не запрещал заводить сотрудникам домашних животных. — Скучать же будет, я домой только спать прихожу. Жалко зверя. — Тоже верно, — согласился Барнс и перевел тему. — И как тебе работа? Нет желания все бросить и сбежать куда подальше? Ладонь, лежащая на груди, сама собой забралась под футболку, поглаживая рельефный живот. Барнс чуть сдвинулся, устраиваясь иначе, чтобы второй рукой тоже было удобно гладить, и горячо выдохнул в макушку Франсуа, целуя. — Мне нравится, — ответил Франсуа, направляя ладонь Барнса к своему соску. — И адреналина хватает, и реальной опасности мало. И вызов: курсанты-то почти все старше меня, а я им лекции по теории читаю. — Надо будет зайти как-нибудь, послушать, что ты им там читаешь, — промурлыкал Барнс, сжав пальцами сосок Франсуа, чуть наклонился, целуя в шею, прихватывая зубами нежную кожу, и снова целуя. — Мне пришлось пройти теоретический курс онлайн, чтобы вообще представлять, что рассказывать. Я плохой теоретик. При этом второй рукой Барнс пробрался под резинку домашних штанов Франсуа и поглаживал лобок, очень медленно спускаясь ниже. — Зайди, — томно выговорил Франсуа и развел колени. Его член натягивал синюю ткань штанов. — Зайду, — почти прошептал Барнс срывающимся от возбуждения голосом и обхватил ладонью напряженный член, принимаясь медленно дрочить. — А тебе надо подтянуть альп-подготовку, пока холода не настали. — Подтяну, у меня в плане, — Франсуа плавился под ласкающими руками. — Ты же меня трахнешь, правда? — Обязательно трахну, — пообещал Барнс, у которого уже тоже стояло до звезд в глазах. Он заставил Франсуа сесть, и тут же стащил с него футболку, поднялся, толкая в грудь, заваливая на диван, и стащил штаны вместе с бельем. Франсуа заставлял его действовать не грубо, но быстро, решительно, и снова Барнс поймал себя на мысли, что с Себастьяном было не так. Но так тоже было хорошо. Он стоял, полностью одетый, над обнаженным Франсуа и разглядывал его, облизывал взглядом. Франсуа выпятил задницу и прогнулся. Ягодицы, поясница и бедра у него густо поросли черными волосками. Шумно дыша, Барнс провел ладонью по телу от шеи до ягодиц, нагнулся, целуя в крестец, совершенно дурея от происходящего. — Где у тебя смазка? Или сам принесешь? — хрипло спросил он, стаскивая с себя футболку, откидывая ее в сторону. — Принесу, — ответил Франсуа. — И дай мне пять минут, чтобы подготовиться, ок? — Пять минут, — повторил Барнс словно в забытьи. Франсуа наклонился над ним, прихватил губами сосок, на мгновение сжал в ладони член и ушел в ванную. Он вернулся и вправду через пять минут, с тюбиком смазки в руке. — У меня резинки кончились, — виновато сказал он. — Ты не против, если мы без них? Чарли меня проверяла перед началом смены, и я ни с кем не был. — Нахуй резинки, — рыкнул Барнс, но в этом рыке слышалась радость. — Ненавижу резинки. Он стремительно оказался рядом, уже успев избавиться от штанов и белья, обхватил Франсуа, прижимаясь всем телом и подтолкнул к ближайшей стене, вжав в нее. Шумно дыша, принялся выцеловывать шею, руками сжимая ягодицы, разводя их в стороны, касаясь пальцами входа. Франсуа часто дышал и подставлялся под жадные пальцы. — Давай, — попросил он. — Трахни уже меня. Мы месяц не трахались. Барнс резко развернул Франсуа лицом к стене, отобрав у него смазку, налил на пальцы и аккуратно вставил в него сразу два, уверенно находя бугорок простаты, погладил внутри, целуя шею, плечи. Франсуа сдавленно застонал, насаживаясь на пальцы. Барнс уверенно растягивал его, стараясь не торопиться, но желание, плавящее его изнутри, требовало быстрее вогнать член в эту великолепную узкую задницу. Он размазал по своему члену еще смазки, бросив тюбик на пол, и, приставив головку к вожделенному входу, толкнулся внутрь, придерживая Франсуа за бедра. Барнс понимал, что он торопится, что месяц перерыва — это много, что нужно быть нежнее, аккуратнее, и… не мог. Хотел до одури, хотя когда только пришел, готов был просто посидеть рядом, просто побыть не одному. Франсуа низко, хрипло застонал, когда в него втиснулся толстый горячий член. Сжался на нем, а потом расслабился и подался назад, насаживаясь до конца. Почти не дав привыкнуть, Барнс толкнулся раз, другой, и принялся вколачиваться в податливое тело в просто бешеном темпе, надрачивая член Франсуа, целуя и чуть прикусывая плечи. Он хаотично гладил его по груди, животу, то вжимаясь всем телом, то отстраняясь. Комната полнилась стонами, сбивчивым дыханием, шлепками тело о тело. Барнс шептал что-то нежное и пошлое одновременно, находясь на грани экстаза. Франсуа отдавался ему так, словно всю жизнь только об этом и мечтал. Он стонал и вскрикивал, упираясь ладонями в стену, подмахивая как в последний раз. Барнс чувствовал, что больше не выдержит, что сейчас распадется на множество осколков, чтобы после собраться вновь, но уже не тем, что был раньше. — Можно… в … тебя? — выдохнул он на ухо Франсуа. — Да! — хрипло крикнул Франсуа. Обхватив Франсуа руками и сжав в объятиях, Барнс еще несколько раз толкнулся, загнал член по самые яйца и кончил глубоко внутри, протяжно, почти жалобно застонав. Его всего трясло, но он нашел в себе силы аккуратно выйти из Франсуа, резко развернул его и, рухнув на колени, обхватил губами его член, принимаясь сосать, словно мозг хотел высосать, поигрывая с поджавшимися яйцами. Франсуа кончил с долгим протяжным стоном почти сразу и откинулся на стену. У него подгибались колени, по внутренней стороне бедра сбегала струйка семени. Сглотнув и пошло облизнувшись, Барнс уселся, облокотившись на стену, потому что встать сейчас был не способен в принципе, и усадил на себя Франсуа, прижал к себе, поцеловав в плечо. — Охуеть, — более точного определения своему состоянию он найти сейчас был не способен. — Ага! — радостно отозвался Франсуа, обнимая его. — Я завтра в город поеду, — сказал Барнс, прикидывая, сможет ли встать в принципе, не говоря уже о том, чтобы подняться вместе с Франсуа, которого из рук выпускать не хотелось. — Тебе что-нибудь купить? Принимаю любые заказы. — Желейных осьминогов, — смущенно сказал Франсуа. — Знаешь, такие красно-черные, со вкусом винограда? Их в деревню не привозят. — И все? — улыбнулся Барнс Сидеть на полу было не так удобно, как хотелось бы, и Барнс все же провернул финт с тасканием любовника на руках. Он легко поднялся из в общем-то неудобного положения, держа Франсуа так же, как любил носить Себастьяна, но ощущения при этом испытывал совершенно другие, причем какие именно, сказать бы не взялся. — Куда тебя отнести? — спросил он. — Давай в спальню, — предложил Франсуа. — Я с пяти утра на ногах, меня сейчас… — он зевнул, — просто вырубит. Обожаю с тобой трахаться. В спальне Барнс уложил Франсуа в кровать и, пристроившись рядом, укрыл их обоих одеялом, прижал любовника к себе, укладывая его голову себе на плечо. Ему было хорошо, спокойно и тепло, и рядом был человек, с которым хотелось быть вместе, о котором хотелось заботиться. Устраиваясь рядом, Барнс не стал говорить, что уйдет задолго до подъема, потому что быть рядом с другим — это одно, а заснуть и остаться совершенно беззащитным, открыть свои кошмары, и не те, где падаешь в снежную круговерть, а те, где снова и снова пытаешься разбудить умершего мужа, — другое. Барнс не хотел такого для Франсуа. Франсуа действительно уснул практически сразу, оплетя Барнса руками и ногами. А Барнс остался лежать без сна, хоть и закрыл глаза. Он слушал мерное дыхание Франсуа, биение его сердца, шелест листвы на ветру, и думал о том, что надо находить для Франсуа время. В принципе находить, не забывать про него, вспоминая только по случаю того, что стало вдруг одиноко, он не заслужил подобного отношения. Лежать в темной почти тишине ночи, обнимая теплого, льнущего к нему любовника было приятно, и Барнс уплыл в негу, не замечая бега времени и ни о чем не думая. Совсем ни о чем, он умел. Франсуа так и прообнимал его все то время, что у него оставалось на сон, даже не шелохнувшись, и Барнсу очень не хотелось выбираться из теплой кровати, тревожить сон Франсуа и уходить, но пока что утро вместе для него было слишком. Когда за окном забрезжил рассвет, только-только обозначившийся серыми сумерками, Барнс аккуратно выбрался из объятий, пихнув вместо себя подушку, на которой Франсуа почему-то не спал. Тот сразу сграбастал ее, подтянув под себя и нахмурился во сне. Барнс погладил его по плечу и поцеловал в висок, складочка на лбу сразу разгладилась, и Франсуа улыбнулся чему-то во сне. Быстро одевшись, Барнс выскользнул из дома и пошел к себе. Он собирался съездить в город за маленькой безделицей — подарком на день рождения Себастьяну. Он покупал такие штуки каждый год и складывал в коробку, в которой лежала его бумажная фотография. До дня рождения было еще чуть больше недели, но Барнс опасался, что у него может не найтись времени, хотя он мог устроить себе выходной в совершенно любой день, но не любил этого. Приняв душ и собравшись, Барнс прыгнул в машину и поехал с базы на материк. Он построил мост между материком и островом еще лет двадцать назад, а медчасть была оснащена, как не оснащали иные мелкие больницы, что привело к тому, что жители нескольких близлежащих деревень стали обращаться за медицинской помощью к Чарли, которая, с разрешения Барнса, установила для местных прейскурант, отдавая процент и Барнсу. Сначала Барнс думал, что съездит в Ярмут, но потом решил купить шоколадных пирожных, а в Ярмуте их продавали по неприлично завышенной даже для шоколада цене, и он решил убить шесть часов на дорогу, но съездить в Галифакс. Там было полно всего, как-никак административный центр провинции. В Галифаксе Барнс потратил безумно много времени, гуляя по самому здоровенному торговому центру в поисках подарка для Себастьяна. То, что муж давно умер, не мешало Барнсу каждый год покупать ему подарки. Даже сейчас, когда он позволил себе быть не одному, Барнс все равно помнил о Себастьяне, думал о нем, но теперь он думал о нем несколько иначе, он принял, что тот умер, что они больше никогда не смогут быть вместе, и что он все еще жив, а значит надо жить дальше. Теперь он иногда разговаривал с Себастьяном мысленно и вслух, совершенно не считая себя при этом психом. Он нашел, что искал спустя полдня, в процессе купив себе пару лонгсливов, нашел желейных осьминогов, именно таких, про которые говорил Франсуа, и купил коробку, не представляя, бывают ли они в Ярмуте, но подумал, что надо будет озадачить Оливера, чтобы покупал, раз они нравятся Франсуа. Теперь, когда у него снова появился человек, о котором можно заботиться, Барнс хотел заботиться и радовать его, только пока не очень представлял как. Купив все, что ему было нужно в торговом центре, Барнс поехал искать кондитерскую, которую нашел в сети и специально заказал там две коробки шоколадных пирожных с разными орехами. Он точно помнил, что аллергии на них у Франсуа нет, он вообще был полностью здоров, даже кариеса не было. Забрав заказ, Барнс поехал на базу, хотя для него это было домой. Поначалу он подумывал купить себе дом в ближайшей к своему архипелагу деревне, но потом отказался от этой мысли, здраво рассудив, что жить он там не будет. Вернулся Барнс уже под вечер, когда Франсуа был еще занят, потому что все теоретические занятия проходили после обязательных физических тренировок, и выбирая между зайти послушать и подождать у себя, он выбрал второе. Найти Франсуа он всегда успеет, а пока можно было ополоснуться и переодеться. Франсуа постучался в дверь, когда Барнс как раз заканчивал одеваться. — Открыто, — крикнул Барнс, выходя из спальни и закрывая дверь. Все Зимние снова сидели на диване, занимая добрую его половину, но в этот раз Барнс не стал их убирать, прикинув, что половины дивана им должно было хватить. Франсуа с порога улыбнулся Барнсу, а потом Зимним Солдатам. — Привет! — сказал он. — Как съездил? — И снова посмотрел на игрушки. — Они такие уютные. — Да, — кивнул Барнс, — мне они тоже нравятся. И улыбнулся, вспомнив, как утащил на тот момент единственного плюшевого Зимнего с собой спать, когда Себастьян уехал на съемки, а он остался один в его квартире. Воспоминание было и радостно, и грустное одновременно. — Ты ужинал? — спросил Барнс, прикидывая, что у него ничего нет приготовить по-быстрому, но ужин для них точно должна была оставить Чарли. — Да, — кивнул Франсуа, подошел к Барнсу и обнял его. — Джеймс, а мне с тобой кошмары не снятся. — Я очень рад, — улыбнулся Барнс, тоже обнимая Франсуа и коротко целуя. — Надо чаще оставаться на ночь. Я привез тебе осьминогов. А еще шоколадных пирожных. Будешь? Выпустив Франсуа из рук, Барнс потащил его на кухню, где на стойке лежали три коробки: две с пирожными и одна с осьминогами, которую он пододвинул поближе к Франсуа. — Ого сколько! — изумился Франсуа. — Спасибо! А шоколадных пирожных я не пробовал никогда. Ты так любишь шоколад? — Ну должно же у меня быть какое-нибудь пристрастие, я ж не святой, — Барнс любил шоколад и Себастьяна, и в мире практически не было одного, и совсем не стало второго. — Попробуешь? — Попробую, — согласился Франсуа. — С чаем или с кофе? — С чем хочешь, малыш, — Барнс подошел сзади, обнимая, укладывая подбородок на плечо. Потянулся, доставая одно пирожное и предложил Франсуа откусить кусочек. Это было так ново — кормить кого-то сладостями, ведь Себастьян сладкого практически не ел, да и есть в постели ему не нравилось. А тут, если Франсуа понравится, ему можно будет покупать пирожные и кормить ими. От этой мысли у Барнса внутри потеплело. Франсуа откусил кусочек, прожевал и застонал от наслаждения. — Оно еще и с орехами! — восторженно сказал он. — Они все с орехами, только с разными, — Барнс поцеловал его в шею, продолжая держать пирожное так, чтобы Франсуа было удобно его есть. — Так чего тебе сделать, чаю или кофе? Или могу сварить какао, или горячий шоколад. Это мое любимое извращение: шоколад с шоколадом. — Давай какао! — предложил Франсуа. — Ты меня избалуешь. А я потом буду тягать железо в тренажерке, чтобы сжечь калории. Но оно того стоит! Отдав пирожное Франсуа, Барнс пошел варить какао сразу на двоих. В разогревающееся молоко он кинул специи, прикинув, что пирожные и так сладкие, положил сахара меньше, чем обычно клал для себя, и всыпал какао-порошок, размешав его венчиком. — Ничего я тебя не избалую, — улыбнулся Барнс, поворачиваясь от плиты, — до Галифакса три часа ехать, я такое могу позволить себе только раз в неделю. А ближе я этой кондитерской не знаю. — Ты не понимаешь! — воскликнул Франсуа, облизывая пальцы. — Я же говорил, мои родители — сектанты. И веганы. Я мяса до первой приемной семьи вообще не пробовал. А в приемных семьях почему-то всегда наказывали лишением сладкого. И поверь, меня наказывали много и было за что, я тот еще говнюк. Ну, ты помнишь, я и тут поначалу выебывался. Я… в армейских пайках сейчас сладкого только карамель и зерновые батончики с нугой. Я очень редко ем сладкое. Просто не привык. Ну вот только осьминожки, да. Ты… ты заботишься обо мне. Я очень ценю это, Джеймс, поверь, очень. Разлив какао в две поллитровые кружки темного стекла, Барнс подхватил коробку пирожных и даже умудрился цапнуть за руку Франсуа, утягивая за собой в гостиную, где поставил все добро на журнальный столик, сходил за вилками и второй коробкой пирожных, чтобы было удобнее есть пирожные, и устроился на диване, предлагая Франсуа устраиваться рядом. — Я хочу заботиться о тебе, — серьезно сказал Барнс, потому что да — хотел. — Но… Он не знал, как сказать, что не забыл Себастьяна, не забыл мужа, который умер больше тридцати лет назад, который до сих пор имеет огромное влияние на его жизнь. И не был уверен, что это вообще стоило говорить, незачем. — Ешь уже свои пирожные, и пей какао, — не став заниматься пиздострадательными беседами, Барнс подхватил свою коробку пирожных и принялся уплетать их. — Спасибо. — Франсуа принялся уплетать пирожные. — Я… я понимаю, как много значил для тебя Себастьян Стэн. Восемьдесят пять лет… Я такого даже представить не могу. Я, наверное, и не проживу столько. Это же целая жизнь вместе. Я, ну… — он уставился в кружку. — Я посмотрел остальные фильмы про Зимнего Солдата, где он играл. Сейчас так играть уже не умеют. Он потрясающий был. — Я не все его фильмы видел, — признался Барнс, отставив кружку и коробку с пирожными на стол. Франсуа был первый человек, с которым он говорил о Себастьяне, и Барнс не был уверен, стоит ли это делать. Ведь знание о том, что он до сих пор любит своего мужа, не принесет Франсуа счастья. Только расстроит. А вот о целебных свойствах слюны и спермы Барнса можно было и рассказать. — Если ты захочешь быть со мной долго, — заговорил Барнс, понимая, что он, даже если не сможет полюбить Франсуа, не захочет и расставаться с ним, — и мы не будем пользоваться резинками, то небольшая доля сыворотки попадет и в твой организм, замедлив старение. И, может быть, даст что-то еще, кроме этого, я не знаю. Себастьян прожил до ста двадцати, а выглядел… — Барнс залез в телефон, находя одну из последних фоток Себастьяна, домашнюю, на которой он радостно улыбался Барнсу, а белые волосы красиво обрамляли загорелое лицо. И выглядел он не старше пятидесяти. — Вот. — Какой же он красивый! — воскликнул Франсуа. — Такой благородный. Как аристократ со старинной картины. — Да, он очень красивый, — Барнс так и не научился говорить про Себастьяна “был”. — Я всегда тихо бесился, когда его лапали фанаты и фанатки. Его одна чуть не убила. Я после этого за ним везде таскался, где официально не мог появиться, и пас его через окуляр прицела. И потом всегда все равно за него боялся. Он для меня как наваждение. Прости. Барнс виновато опустил глаза, взяв руку Франсуа в свои, поглаживая большими пальцами тыльную сторону ладони. — Я никогда не смогу его забыть. — Джеймс, но разве надо его забывать? — удивился Франсуа. — Он твой муж, он огромнейшая часть твоей жизни. Ты же не можешь просто забыть такой здоровенный кусок себя. Я понимаю. Не надо забывать. Вычитать не надо. Мне кажется, надо прибавлять. Вот — был Себастьян, самый лучший человек на свете, правильно? Он ушел, потом пришел кто-то еще. Теперь вот я пришел. И если ты не будешь против — я останусь. — Спасибо, — сдавленно пробормотал Барнс, притянув к себе Франсуа и уткнувшись ему в стык шеи с плечом. — Я просто боюсь, что не смогу дать тебе всего, что ты заслуживаешь. — Я нетребовательный, — улыбнулся Франсуа и погладил Барнса по волосам. — Зато я требовательный, — также глухо, в шею сказал Барнс, — но к себе. Потянув на себя Франсуа, он улегся на диван, устраивая их обоих так, чтобы не мешались Зимние и было удобно, поцеловал в сладкие губы, поглаживая по плечу и спине. — Понимаешь, Себастьян — это мои первые серьезные отношения. До этого не было ничего дольше пары месяцев, — начал рассказывать Барнс, пытаясь объяснить, что за требовательность он имеет ввиду. — Он для меня стал наркотиком, важно было только то, что имело значение для него. Я не сразу научился осуществлять и свои желания тоже, живя только для него. А он осуществлял мои желания. Когда Себастьян перестал сниматься, мы переехали на Гавайи и замкнулись друг на друге. — Вы долго там прожили? — спросил Франсуа. — Где-то лет двадцать, — прикинул Барнс, не высчитывая точно. — Долго, — кивнул Франсуа. — Я такой щенок по сравнению с вами двумя. — Ты сейчас хочешь меня выставить старым дряхлым пердуном? — усмехнулся Барнс. — Ты не старый и не дряхлый. Но ты настолько старше… — Франсуа покачал головой. — Наверное, ты даже помнишь времена, когда мобильников не было. — Мне двести восемнадцать, — подсчитав быстренько в уме, сказал Барнс. — Я помню времена, когда горячей воды в домах в городе не было. — Серьезно? — не поверил Франсуа. — То есть это как — без горячей воды? А как мыться? Стирать — я еще понимаю, машина все равно воду греет, но мыться... — Машинка? — распахнул глаза Барнс и расхохотался. Искренне, как не смеялся очень-очень давно. — Ну ты даешь! Малыш, тогда еще и стиральных машинок не было. Кстати, хочешь покажу, из чего тогда стреляли? — Хочу! — Франсуа моментально заглотил начатое пирожное и запил его остатками какао.