Мелюзина

На следующее утро Люциус обнаружил в том месте, откуда увлек под воду лесного короля, корзину с фруктами и хлебом: она качалась, закрепленная низко на ветвях деревьев. Осознавать, что ему притащили подачку и пытаются подкормить, точно он был бездомная дворняга, а не человек, было обидно, больше того — оскорбительно. По крайней мере, для того, прежнего Люциуса Малфоя. Новый пытался некоторое время делать вид, что не случилось ничего и таинственный дар предназначался вовсе не ему, но в конце концов любопытство заставило его дотянуться и забрать все себе. От хлеба его отчего-то сразу стошнило, зато всё остальное он уничтожил в три минуты. В другой раз он был бы оскорблен таким подношением, но теперь, теперь внутренний саркастичный голос спросил его "А кто ты есть, Люциус, если не бездомное выброшенное животное? Ты не человек и не мужчина, ты странный монстр, которым заинтересовался местный народ, еще немного — и на тебя устроят охоту". Но пока что он был счастлив и вполне благодарен. Ещё через день Трандуил появился сам. Он спокойно позволил Люциусу завершить трапезу, но не ушел, и тот догадался, что он хочет приблизиться к нему. В конце концов, красивый незнакомец заслужил благодарность — и он подплыл к нему, но, само собой, не собирался ластиться, как пригретая кошка, хотя готов был обнять его ноги, поскольку сейчас лишь понял, как истосковался хоть по какому-то обществу человека. Считал себя мрачным одиночкой, привыкшим к молчанию — а теперь оказывалось, что нет, и даже необычная и непонятная совершенно речь звучала как музыка. Дал дотронуться до себя. Незнакомец в высоком венке из красных осенних листьев нагнулся, снова присел рядом, осторожно сжал его ладонь и произнес несколько фраз на красивом языке (теперь он был уверен, что это — не французский), но Люциус помотал головой и сказал, что не понимает. Чем он интересовался, было ясно и без того: кто он такой и откуда взялся — и он попытался объяснить ему, исключая пункт о магии, что на него наложили проклятие, но не понял даже, добился ли успеха на поприще этих объяснений. В свою очередь, Трандуил, протянув руку, жестом попробовал подозвать ундину к себе. Теперь, вглядевшись повнимательнее, он совершенно уверен был, что это мужчина, и оттого уменьшилась его уверенность во всем остальном: в том, что удастся упросить его последовать за собой и не оскорбить ненароком чем-нибудь. Тот повиновался, чуть кивнув в благодарность, и подплыл медленно, не роняя достоинства. — Как ты оказался тут? Мермен покачал головой и пробормотал что-то. Трандуил не понял ни слова — но, по крайней мере, тот был наделен речью, а значит и разумом, и он попробовал вновь, взяв его за руку, и опустился рядом. — Не трогай больше моих оленей. Я могу приносить еды, если рыбы тебе недостаточно. Бледные глаза смотрели с непониманием. Он будто и рад был ответить, но не мог. — Что ты будешь делать зимой? Придет холод, который ты не перенесешь, — и Трандуил опустил руку на его плечо, невесомо коснувшись руки, плеч и спины, и кожа показалась ему безумно холодной, хотя и гладкой. Тот уловил вопросительную интонацию, потому что начал вдруг долгую речь, которая уже явно засвидетельствовала в глазах лесного короля, что перед ним не животное, а разумное существо. Он взмахнул пару раз рукой, и выражение лица его при произнесении речи менялось то на гневное, то на неуверенное и испуганное. Ни слова понятно не было, но Трандуилу казалось, что тот пытается объяснить, что с ним произошло, и он был уверен, что то стало результатом какого-то несчастья, поскольку по окончании слов мермен глухо простонал и уткнулся головой в собственные ладони. Трандуил, не обращая внимания на то, что мочит край мантии и платья в воде, нагнулся ниже и уже теплее дотронулся до его спины, пробуя успокоить и обещая, что готов взять к себе. Тот молчал, но хотя бы не сопротивлялся. Кожа, гладкая и жемчужная, холодная, как лед, у пояса становилась ещё плотнее, переходя в серый. Виднелись тонкие перепонки и складки у плавничков, и длинный хвост, широкий веер на конце которого покоился аж на соседнем камне шагах в пяти отсюда. Весь он был покрыт мелкими брызгами, и никак невозможно было понять, чешуя на нем или просто крупные блики света в каждой капле. Он неосознанно опустил ладонь ниже к тому месту, где у бедер росли полупрозрачные плавники, желая дотронуться до них, но мермен отнюдь не обрадовался интимности этого жеста и, отпрянув возмущенно, тотчас ушел под воду, взмахнув хвостом и окатив лесного короля на прощанье целым фонтаном брызг. Трандуил рассмеялся. Он полагал себя справедливо наказанным за лишние домогательства и потому не злился на строптивую ундину — тем более, если та принадлежала к мужскому полу, возмутиться имела право втройне. Люциус отплыл в самую далекую и глухую лесную заводь и, до сих пор вздрагивая от возмущения, долго сидел там, замерев, и всматривался в собственное отражение, которое — он не мог не признать — уже очень мало походило на благородного лорда Малфоя, и стало будто и моложе, и старше одновременно, с гладкой кожей и большими глазами, в которых появились печаль и глубина чувств. Ласка показалась ему неуместной, как будто тот успокаивал дикое животное, а уж залезть ниже пояса было и вовсе жестом недопустимой вольностью: он и сам не любил лишний раз обращать внимания на брюшные плавники, поскольку испытывал великое отвращение к этим новым частям своего тела, но теперь искренне жалел, что незнакомец не укололся шипами на их концах. "Что удивительного, что он так ласкал его? Ты ведь женщина теперь!" — уколол он сам себя лишний раз. Но все же тот факт, что от него хотели близости, заставил его вначале вспыхнуть от возмущения. Даже если и хотел — то что с того? Люциус, глядя на его ровную осанку и сдержанный и вместе с тем приветливый вид, на венец, пусть тот и был из одних колючек и цветов, не сомневался отчего-то, что странный незнакомец благородного происхождения — а раз так, было ли стыдно покориться ему? Он вздохнул снова, поражаясь собственной слабости и плаксивости и видя в ней только очередное подтверждение своему женскому полу, а потом уснул, головой уткнувшись в намотавшуюся на корягу старую высохшую буровато-зеленую тину. А утром проснулся от того, что вода смерзлась сверху в тонкую, еле видную корку льда, и концы волос вмерзли в него. Он разбил его хвостом в два счета, но поспешил покинуть холодную заводь, выискивая места, где били ключи: там вода была, по крайней мере, одной и той же температуры — и теперь куда теплее окружающей среды. Ночи становились всё дольше и холоднее, и это не могло не тревожить обоих: и Трандуила, и его нового странного подданного; в то время, как остальные попеременно убеждали его, что от твари стоит избавиться или хотя бы отправить ее в озеро, где ей будет куда раздольнее, король медлил. Он уже немало успел понаблюдать за ундиной и с каждым разом все более убеждался, что в одиночку тому не выжить: он мерз беспрестанно, он был неловок, в последний раз располосовал себе руку обломком камня, и дышал в последний раз тяжело и хрипло. Но Трандуил все оттягивал этот момент. И лишь одним серым ноябрьским днем, который казался светел из-за выпавшего за ночь тонким покрывалом белого снега, стало ему очевидно и ясно: пора. — Ферен, — позвал он начальника стражи. Тот обернулся и был весь внимание. — Пора на охоту, друг мой, — улыбнулся он, но видя, как тот схватился за рог, тут же упреждающе выставил ладонь. — Нет, нет, я не то имел в виду... Просто слова. Знаешь что? Позови Эстелиона ко мне. — Тот был главный рыбак и явился не сразу, а до того главный страж мучительно гадал, куда они собрались, но уже через секунду после того, как тот вошел, был готов проклясть себя за недогадливость. — Ты знаешь, что меня беспокоит? — О нет, владыка. — Ундина, что поселилась в верховьях Быстрой. Тот охнул. Слухи ходили с конца лета, но лишь теперь король подтвердил их. — Подходит зима, и я... Я хочу выманить её, пока она не превратилась в лёд. Я, конечно же, попытаюсь сделать это один... — Но владыка! Трандуил взмахнул рукой. — Но если эта затея не выйдет, и мне это не удастся, нам придется поставить сети. Даже нет: я беру на себя подманить ее к тому притоку, что течет через подвалы дворца, а вы в это время натягиваете сеть на обратном пути, чтобы она не повернула вспять. Рыбак вздохнул. — Где такую найти? Она утащит с собой любую любую сеть. Уже утаскивала. — Уже? Она попадалась? — Нет, — покачал он головой, — но я видел сети, в которых как будто побывало что-то огромное и достаточно разумное, чтобы выпутаться. Она светловолосая, так ведь? Трандуил вздохнул тоже. Затем перевел взгляд на остекленевшую гроздь рябины за окном и вздохнул снова: выбора не было. В выбранный момент он спустился к заводи. Солнце уже пригрело, и лед, почернев, растаял. Ундина не торопилась явиться, точно чувствуя, что её ждет, но голод брал свое, и она подобралась поближе, почти не выглядывая из-под воды. — Идем со мной. Скоро ударят морозы. Ты болен, — начал уговоры Трандуил. Тот, хоть и не понимал ничего, но сперва послушал. Лесному королю удалось убедить его, держа за руку, проплыть с собой до разветвления реки, но там обоих ждало неприятное открытие: те стражи и рыбаки, которым было велено загородить путь назад, отнюдь не собирались прятаться. И если рыбаков в их простых одеждах и с еле заметными кинжалами за поясом он мог и не принять во внимание, пара стражников с баграми вселила в его глаза откровенный ужас. Мермен заозирался затравленно, развернулся, бросился назад — и в самом узком месте встретился с двумя стражниками, что преградили ему путь, держа в руках пару копий. Он, конечно, справился бы с ними рано или поздно, и те понимали это; один уже занес острие. — Ферен! Не трогай! — Но она вырвется! К счастью, в этот момент сзади подобрались рыбаки и самая огромная и крупная сеть спутала его вполне надежно. И все же силы четверых едва хватило, чтобы схватить его и удержать. Связанного и трепыхающегося, его понесли во дворец. — Схватили. Куда её сейчас? — Несите внутрь! Там приготовлена клетка внизу, в темницах! И Трандуил, будто бы устыдившись собственных слов, приблизился к своему пленнику. — Я не предал тебя, а хотел спасти. Ты это поймешь. Но тот отшатнулся от него с глазами, полными ужаса. Темница была устроена как еще один ярус тюрьмы, но уже в подвале. Камера была затоплена до половины, а мостик тюремщика проходил чуть выше, чтобы тот мог пройти, не замочив ног. Туда эльфы и поместили странного пленника. Под конец, видя, как тот ожесточенно забился в ней, дергая решетку и глухо рыча что-то, Трандуил напустился на стража: — Для чего вы вышли наружу? Надо было скрываться до времени, пока я не подал бы сигнал. Само собой, вас заметили! — Но я думал, там просто огромная рыба! Что она поняла бы? — Я говорил тебе, что это ундина! — Мне — нет, не говорили. Начальник стражи не без опасения перевел взгляд на камеру. Решетка ходила ходуном. — Как она сильно бьется, — заметил он. — Это не она. Это он. — Стоило догадаться. Сильный, ест как не в себя... Эльфы рассмеялись. Отнюдь не в таком же радостном настроении был сам Люциус. Он порядочно выкрикнул ругательств в адрес короля эльфов, "подлец", "предатель" и "крыса" среди которых были самыми мягкими, но потом, пригревшись и утомившись, уснул. Вода казалась ему теплой, как никогда, и уютнее всякого одеяла. Хотя в углу на высоком лежаке и была какая-то подстилка — на нее он посмотрел с презрением. Наутро гнев сменился самой черной депрессией. Ещё бы: его поймали, посадили в клетку и скоро, чего доброго, начнут показывать на потеху публике. И последний страх начал сбываться: эльфы, служащие во дворце, несмотря на строжайший запрет владыки, частенько спускались сюда посмотреть на диковинную находку. Простые стражники и служанки были смешливы, но не злы, и разглядывали ундину с искренним любопытством. — Красивая, — говорил один. — Похожа на эльфа, а? Признавайтесь, парни, кто согрешил с форелью? — Король говорил, она — самец, — негромким шепотом по секрету сообщал своим гостям начальник караула. — Разве? Какая грустная! Ты ее что, не кормишь? — Она... Он сам ничего не ест. Вышвыривает обратно и шипит что-то: думаю, ругается. — Он ещё и говорит? — Да, только ни слова не понять. Владыка, правда, раньше с ним объяснялся — только он его теперь и видеть не хочет. — Да он и нас не особо жалует, — замечал его собеседник, не без участия глядя на забившуюся в самый дальний угол ундину. — К вам он еще по-доброму. А владыку, стоит тому подойти... — И что? — Взмахнет хвостом и окатит водой, как из душа. Он зол на него. Трандуил, сбросив одну из забот с плеч долой, забыл на время о всяком беспокойстве и погрузился в торговые дела. Вспомнил о пленнике снова лишь тогда, когда тюремщик подошел к нему: — Может, это не мое дело и вам без разницы, но ваша русалка не ест ничего третий день. С того момента, как привезли. — Я зайду вечером, — пообещал Трандуил. Когда он явился, Люциус спал, утомившись за день попытками выломать решетку. Но стоило ему ощутить теплое касание эльфийской руки, как он вздрогнул и вырвал руку, зло сверкнув глазами. Крикнул ему "Пошел прочь!", — тот, само собой, и не подумал подчиниться, но заблаговременно отошел. И вовремя: Люциус хотел обрызгать его вновь, но капли воды замочили одни лишь ноги. — Не злись, прошу. Ты бы замерз там заживо. Люциус слышал грустный и будто убеждающий его в чем-то тон, но все-таки быть запертым в клетку было так позорно, что он уткнулся в самый дальний угол и замер там, вздрагивая и ненавидя себя за слабость и непрошенные слёзы. Без сомнения, сейчас его высокородный господин велит выставить его всем остальным слугам на потеху, или велит высечь розгами, чтобы вернуть покорность своему домашнему животному... Он не понимал языка эльфов, но видел почтительное обращение слуг к Трандуилу и венец в его волосах, и сумел сделать выводы по поводу изловившего его. Тот был прекрасен, как летний рассвет, и сапфировые глаза, и мягкая улыбка — и наверняка запер его здесь лишь чтобы насмехаться каждый раз над чужим уродством: и осознавать это Люциусу было больно. Но вместо шагов удаляющихся прочь он услышал, как скрипнула дверь камеры, как вскрикнул что-то протестующе тюремщик и как послышался за спиной плеск воды. Лесной царь спустился к нему. Ещё через миг он почувствовал теплые чужие объятия — и вырываться не стал, а тихо и послушно замер. Лесной король заворожил его, и хотя, как казалось Люциусу теперь, милостивое снисхождение в нем чередовались с жестокостью, он ощутил странную и безвольную слабость во всем теле и понял, что готов был слушать его и слушаться — если бы только понимал, чего тот хочет. К счастью, просьбу съесть хоть что-нибудь переводить не требовалось.