Мелюзина

Лесной король спускался иногда вниз или справлялся о самочувствии ундины: по словам слуг, та спала почти беспрерывно, не считая тех коротких минут, что проводила за едой, — но стоило Трандуилу самому спуститься вниз, странный его пленник тотчас же просыпался и смотрел в ответ. Взгляд обыкновенно был грустен. Что ж, хотя бы не зол — и тому стоило порадоваться. Но королю эльфов все же казалось, что грустит он не меньше прежнего. Впрочем, разве не в характере Ниэнны было рыдать почти беспрерывно? Может, ундина имела эту привычку в наследство от морских предков? Он редко спускался к темницы, хотя и задумывался о нем часто и представлял его себе: был тут и интерес, любование странным, но не менее прекрасным оттого существом, и мысленное желание показать, что он не пленник здесь, и сожаление. Люциус грустил. Обычной компанией его был тюремщик: тот обитал в тюрьме на ярус выше, но часто спускался проведать самого странного из своих заключённых, а когда того не было, в камеру заглядывали лишь редкие лучи света: зодчий-нолдо, который придумал камеру и весь этот затопленный наполовину ярус, не смог сделать окон в ней, но постарался осветить хотя бы вторым светом, через щель в потолке коридора. Люциус смотрел на них, вспоминал лето и вольную жизнь, тосковал по зелени, затем утешался той мыслью, что тут хотя бы кормят постоянно, и спал или плавал от скуки по поверхности, ложась иногда на спину, что вызывало неподдельный страх у стражника: тот считал, что для рыбы поза брюхом кверху свидетельствует о самом плохом. Тепло здесь было или нет, здесь он был в тюрьме, в вечном полумраке, и не видел ничего кроме редко проходящих стражников, и даже с тюремщиками не мог перекинуться парой слов. Поэтому когда Трандуил спускался к нему, он был рад втройне — и втройне же ненавидел себя за эту привязанность. Иногда пытался вырваться через приоткрытую в момент визита короля дверь, и тот с долгими уговорами уводил его обратно. Он был ласков, но все же тот факт, что его держат в клетке, вызывал у Люциуса неизменную грусть и уязвлял гордость. В запале он выкрикивал обвинения ему в лицо — но это было тщетно, и с тем же успехом он мог бы признаваться ему в любви или просить ещё рыбы. Правда, чем дольше он находился здесь и чем чаще от скуки прислушивался к чужим разговорам, тем сильнее ему казалось, что он начинает понимать их смысл и отдельные слова. По крайней мере, как будет "лес" (его здесь поминали через слово, указывая на зелёный простор за окнами), "ключ" и "доброе утро, друг", он выучил хорошо. Узнал он также несколько ругательств — пленники на этаж выше произносили их достаточно громко, и адресат их был ясен: все тот же светлый король, который и его поймал. Правда, зачем они заточены здесь, оставалось ему неясным, но, вслушиваясь в бесконечную череду хриплых ругательств и выкриков, он твёрдо решил, что этих сквернословов он и сам бы запер куда подальше. Поэтому, когда одним вечером он приветствовал спустившегося к нему короля, тот удивился. — Он выучил нашу речь? — Он просто повторил за мной, — без особого пиетета заметил стражник. — Что ты хочешь сказать мне? — Ему скучно, только и всего, — пожаловался страж. — Он развлекается, изображая, будто бы умер. — Вот как? — Плавает вниз головой или вверх, — любом случае это пугает. И передразнивает меня! — Развлекается как может. Понимаю. Я велю принести ему книг. — Думаете, он... Надо думать, Люциусу было бы обидно понять, что страж считал его не более чем диковинным зверем, но он, на счастье его, пока еще не понимал, что тот рассказывает королю — только общий тон жалобы; и все-таки смотрел из клетки, нахмурившись, поскольку прекрасно понимал, что разговор касается его. Правда, король в конце улыбнулся вполне одобрительно, а когда принесли сюда по просьбе его несколько старых и потрепанных фолиантов, то подал ему один. Велел даже засветить свечу (в клетке было полутемно) и открыл перед ним страницы. — Он ее испортит. Он вообще порвет её, — стонал за его спиной эльф-хранитель библиотеки. Но, увидев, как ундина открывает ее достаточно аккуратно, разделяя толстые желтоватые страницы, и щурит глаза, рассматривая побледневшие старинные письмена и простенькие картинки с подписями, успокоился и снизошел даже до того, что показал ему буквы и прочитал пару первых страниц, пробуя объяснять простейшие слова и то, как они произносятся, и впоследствии нашел в нем ученика гораздо более внимательного и способного, чем свора непоседливых и крикливых эльфят, которая была вверена ему обыкновенно. Успехи его были невелики, и всё же он смог рассказать основное о себе: что был заколдован могущественным темным магом, что явился оттуда, где темные силы победили, благоразумно умолчав о том, что сам примкнул к ним и стал изменником лишь в самый последний момент, и что путь назад ему явно заказан. — Как его успехи? — поинтересовался Трандуил у эльфа-хранителя как-то за диктовкой письма. — Ничего, о владыка, так себе, — ответил тот, улыбаясь почему-то. Король вопросительно посмотрел на него, изогнув бровь. — Смешной. Говорит о себе почему-то "она, морская дева". — У всех нас бывают странности, — Трандуил тоже улыбнулся ему. — Но я нашел разгадку его неловкости: всё-таки он не был таким рожден. Насколько я смог понять, его обернул ундиной злой маг, что пришел к власти, — правда, в какой части света это происходило и откуда он родом, я так и не понял: свою страну он называет "Англия". — Может быть, это какая-нибудь маленькая долина за горами, о которой мы и не слышали по причине ее малых размеров и удаленности? — Насколько я понял, это отдаленный северный остров. — Ах, вот оно что. Ты, мой секретарь, знаешь о нем уже больше, чем я, раз беседуешь с ним. — Только о самых простых вещах, владыка, и то, чтобы научить его нашей речи. Я сказал ему, что вы король Эрин Ласгален, и он ответил, что сразу догадался. Что царственный ваш вид... — Да, он льстец. Что ещё сказал интересного? — Что ему не нравится клетка. Я пытался объяснить ему, что это все для его же блага и что проточные воды слишком холодны... Лесной король вздохнул. Строго говоря, он чувствовал, что неправ, считая ундину кем-то наподобие удивительного и непонятного зверя, в то время, как та была равной ему по разуму, и, надо думать, остро переживала собственное вынужденное заключение... Переживал. Покончив со всеми делами, и уже ближе к зимнему солнцестоянию, Трандуил спустился в подземелье. Снаружи стояла морозная зима, а здесь стояли вечные плюс десять, виднелся растаскиваемый сапогами стражи тонкий слой грязи на полу, стекающая крупными каплями испарина на стенах и слышался тихий плеск воды в подземном канале в отдалении,разбавляемый разве что грубоватыми голосами охраны в комнате привратника наверху. И стоял полумрак. Поневоле затоскуешь. Ундина предавалась любимому своему занятию и лежала плашмя на поверхности воды, держась почти неподвижно в одной позе: сквозь темные воды виднелись светлые контуры тела, и на поверхности появлялись одни лишь голова и часть груди. И даже увидев, кто пришел к нему, Люциус обрадовался не слишком: подплыл к решетке и уцепился за нее, положив голову на руки, будто держаться прямо у него не было сил. Видно было, что заключение вымотало его, все же привыкшему к водной глади большей, чем четыре на четыре метра, и стесненность в условиях, и вынужденное одиночество утомляло и унижало. Трандуил встал напротив клетки,наполовину погруженной в воду, затем склонился, присев на край, и снова протянул руку к нему не без опасений в том, что ундина, разозлившись, если и не затащит его к себе, то по меньшей мере сможет заставить искупаться в холодной воде. — Доброго утра, владыка, — послышался хриплый бесцветный голос. Руки он не отстранил, но и не отреагировал на касание, хотя и поднял голову к королю эльфов. — Как ты чувствуешь себя? Тебе плохо тут? Ты должен меня понять. У меня здесь нет теплых источников или удобного бассейна для тебя, а течение в канале... Тот махнул рукой и опустил глаза, пробормотав, что понимает его, хотя, по правде сказать, понял не более половины слов из его речи и догадался о смысле скорее по полному сожаления к себе тону. — Мне приходилось и раньше быть в заточении. Это ничего. — Вот как? И по какой, позволь узнать, причине? Что ты сделал? Это было пугающее открытие. Может быть, он наказан был тем темным магом за настоящие преступления и был изгнан? Может быть, оказавшись здесь, он получил по заслугам? Может быть, грусть его была, по сути, раскаянием? Но Люциус или не понял этого вопроса, или не захотел отвечать. — Мои слуги достаточно добры к тебе? Никто не нанес тебе обиды? — Я для них — развлечение. Грустно быть морской девой. Все время хочется проводить в рыданиях. Трандуил подобрался ещё чуть ближе. — Дай, я открою решетку. Надеюсь, ты меня не утопишь. Иди ко мне поближе, — и Трандуил взял его холодную руку в свою, наконец распахнув перед ним дверь и выказывая тем самым полное доверие. Люциус выплыл из клетки и сам приблизился к эльфу не без внутренних опасений. Он скучал по своему спасителю, поскольку общество тюремщика, который с ним практически не разговаривал, и королевского секретаря, что по полчаса в день пробовал обучить его грамоте и языку, не могли его заменить. И он ни в ком не находил того же участия к себе, что было у короля эльфов, хотя и толковал это чувство достаточно превратно: считал, что привязался к нему, как может женщина к тому, к кому испытывает симпатию или интерес, и приписывал это собственной изменившейся природе и магии лесного короля. Он должен бы был быть ему благодарен, хотя и не знал, чем отплатить, и теперь усилием воли заставил себя подплыть вплотную и обнял его колени, а затем взял его руку в свою, целуя тыльную её сторону. Трандуил замер, поскольку странное это проявление нежности заставило его вздрогнуть, но руки не убрал. Напротив, свободную ладонь положил ему на голову, зарывшись пальцами во влажные волосы, завел длинную светлую прядь за ухо, по пути коснувшись не острого, как у эльфов, а плавно закругленного его кончика. — Я понимаю, — произнес Люциус, отрываясь от поцелуя. Ваша морская дева будет вам благодарна, — и он прижался к нему. — Можете взять меня. Можете делать все, что душе угодно. Я не возражу. Это было странным и снова больно кольнуло сердце короля эльфов. Признательность или чувство? Попытка отблагодарить таким образом и его самого заставила смутиться. — Почему ты говоришь о себе "она"? — Потому что ему было мало унизить меня этим! — прошипел негодующе мермен. Конец хвоста и широкий его плавник высунулся из-под воды, раздраженно ударив по ней. Мелкие брызги издалека долетели до обоих, после чего Люциус утих ненадолго, но вскоре продолжил: — Он сделал меня еще и женщиной. Трандуил внимательно посмотрел на него, хотя мало что мог разглядеть в сумраке, кроме бледного лица с печалью в прозрачных глазах, светлых слипшихся в сосульки волос, лежавших на его плечах, и плеч, достаточно, заметим, широких. Морская дева? Вот как он думал? Это было почти забавно, хотя для самой ундины причин для смеха было менее чем немного. — Но почему ты считаешь так? — Разве это не очевидно? Мое лицо стало гладким. И руки. Про еще несколько открытий в области собственной анатомии он умолчал — исключительно из презрения к ним. — Но твой голос! — Хриплый, как и всегда. — Ты ни разу не видел себя в полный рост? Не присматривался внимательнее? Я велю принести тебе зеркало из своих покоев. — Я разобью его, — мрачно пообещал мермен. — Что толку? Кого я увижу там? Речного монстра, отвратительное создание, изуродованное прихотью того, кто не простил мне мое отступничество? — Иди сюда. Послушай меня. Ты не стал девой. Ты ундина, но, само собой, мужского пола. — Это — ложь, чтобы утешить меня. Но я благодарен и за неё. Трандуил вздохнул. Редкое упрямство. — Я показал бы тебе кое-что, что убедило бы тебя однозначно... Если ты позволишь. Выберись сюда, на мостик. Он подтащил его к себе, заставив подняться из воды почти наполовину и обнажить перед ним всю нижнюю часть длинного узкого туловища, которое тот пытался прикрыть брюшными плавниками. Люциус замер послушно, не понимая, чего тот добивается. Ладонь лесного царя проскользила ниже, от пояса к узкой бороздке в паху и продолговатому отверстию ещё ниже, которое он пытался скрыть, неловко растопырив плавник. — Расслабься, и я покажу тебе... Люциус вырвался неожиданно и резко, так что Трандуил чудом удержал равновесие, не упав в воду вслед за ним. Он прошипел: "Не смей трогать меня там!" — это было произнесено задыхающимся от гнева голосом и нежданно навернувшихся на глаза слез, которые он скрыл, забившись в дальний угол клетки и отвернувшись от него. — Я лишь хотел показать тебе, что ты зря считаешь... Но слова показались владыке эльфов напрасными. Люциус вздрагивал, потом и вовсе скрылся под водой, распластавшись по дну. И выманить его обратно в ближайшее время вряд ли удалось бы. Сзади послышались шаги охранника: — Что произошло? Я слышал шум и плеск, а потом увидел, что клетка растворена... — Ничего. Он вырвался. — И сбежал? — Нет, не беспокойся, он здесь. Просто испугался меня и забился в дальний угол. — Строптивая скотина, — заключил охранник, затворяя дверь и запирая ее собственным ключом. Грубость охранника неприятно резанула слух. Неудивительно, что ундина презирала его слуг в ответ, если те считали ее животным, — это было ясно. Но всё же король эльфов был полон решимости продемонстрировать своему мермену его истинный пол, — если бы только тот дался ему в руки, если бы тот хоть раз почувствовал возбуждение, а не страх, если бы он расслабился и дал показать... Он наслышан был о морских созданиях, хоть и не видел их ранее, и считал, что половые органы вполне могут быть скрыты и появляться только в момент, когда тот будет готов к соитию. Это был не слишком чистый замысел — довести его до возбуждения и продемонстрировать ему таким образом его собственную природу, но Трандуил все же решился на него. На лице эльфа появилась лукавая улыбка. Вечером он приказал доставить его в свои купальни: бассейн был для него маловат, но вода в нем была теплой и чистой. Возможно, ласка, пусть и вынужденная, запахи трав и несколько капель зелья сотворили бы чудо. Люциус перенес собственное переселение в купальни владыки не без страха. Теперь он не сомневался, что все слова были лишь средством овладеть им. И, хуже того,тут и спрятаться было негде: круглая ванная была так мала, что ему приходилось свернуться, поджав хвост, чтобы уместиться там целиком. И нового визита лесного короля он ожидал с худшими опасениями. Но тут было тепло, золотистый свет проникал из витражей, окрашиваясь в разные цвета сообразно рисункам, выложенным на них, цветам и хитросплетениям стеблей и листьев. Здесь приятно пахло — как успел он отвыкнуть от запахов мускуса и сандала! В изголовье стояли стеклянные флаконы, заточавшие в себе цветочные сладкие ароматы, и он опробовал их все, потом, чтобы смыть их следы, нырнул с головой в прозрачную воду, но ванная была неглубокая и не давала скрыться. Днём принесли фруктов на подносе, видимо, чтобы он не раскидывал в воде рыбьи кости, и даже разбавленного водой вина, которое теперь, говоря откровенно, на вкус показалось ему сущей отравой. — Вижу, ты вполне освоился? — вкрадчивым и все тем же пугающим его ласковым тоном спросил лесной король, заглянув к нему вечером. Он приблизился к нему плавным шагом, положив руку на плечо довольно быстро, чтобы Люциус не успел выскользнуть. Касание было тёплым, поглаживающее и расслабляющее. Но он пугался. — Ты замёрз? — Н-нет, мой король, — ответил он. Ни вырваться, ни отодвинуться: вдруг сочтёт невежливым? Его гнева он не видел ни разу, хотя и чувствовал, что тот может фатально для него кончиться. — Почему тогда весь дрожишь? Боишься меня?