Геометрия Трех Углов

Сон.    Столь чуждое бесплотным цефалонам, и столь же до ужаса знакомое понятие.    «Естественное физиологическое состояние, характеризующееся пониженной реакцией на окружающий мир» — твердят протоколы, но Сайхо не нужны выдержки из древнейших энциклопедий мира, чтобы описать это состояние систем. Она видит их — отрывочные видения волнуют сенсоры корабля, унося далеко от настоящего момента. Сайхо не может более дать определение времени. Никогда не могла. Или сможет когда-нибудь, став одним из мудрейших холодных разумов?    Чья-то неуверенная поступь вибрацией разносится по плоскостям личного отсека, и Сайхо сосредотачивает свое внимание на показателях Тенно, но они размыты, как и все вокруг. Она более не стальная громада, она чувствует кожей настоящую температуру воздуха, а не цифровые показатели датчиков, видит настоящими глазами, а не окулярами камер. Тревожное чувство тугим колким комком сворачивается в желудке, и настоящие бледные пальцы дрожат неимоверно. Это страх, Сайхо ощущает его отдаленно, словно что-то инородное, подброшенное ей неизвестным трюкачем иллюзий.    Что-то надвигается. Большое, великолепное в своих затейливых формах, опасное до пронизывающего благоговенного трепета, древнее, как само время, такое же неуловимое и неописуемое. Прекрасное — отстраненно характеризует цефалон. Отвратительное — яростно рычит что-то глубоко внутри, вьевшееся под кожу словно шипящая кислота.   Сайхо смотрит на чужие-свои ладони, и думает, что они не должны быть такими, непривычно тонкими и хрупкими. Отдача регулятора сломала бы их, словно тростинки.   Но сны — синтетические, искусственные, никак не настоящие и очень глупые цефалонские грезы — тают с наступлением утра, с чьим-то бодрым голосом и милой болтовней о предстоящих приключениях. Сайхо не помнит снов. Кажется, этой прекрасной уютной рутины там не было.   С приходом двух новеньких, цефалон чувствует себя странно — вшитые в подкорку вежливость и учтивость колеблются, расшатываются, словно железные болты, грозясь треснуть. Сайхо не понимает себя.   У Лилии подозрительно знакомый силуэт, волосы цвета космоса и тонкие руки, и Сайхо полностью убеждается в этом, когда та приставляет два пальца к виску, и будто спускает курок пистолета, поддаваясь головой воображаемой отдаче выстрела. Она убеждается и в том, что не хочет знать, почему этот жест ей знаком, когда Лили смотрит на себя в отражении, сначала приветливо машет рукой, а затем злорадно шепчет «здравствуй, сестрица» в холодную гладь. Так не должно быть.   Энни славная девочка, это видно даже за толстой коркой льда, что она воздвигла вокруг себя. Светлая платина недлинных волос и ярко-голубые глазки с пушистыми ресницами дополняют этот идеальный образ фарфорового ангелочка. Тенно так ее недооценивают, Сайхо хочет кричать им в лица, что они слепы, но Сайхо лишь цефалон. Сайхо почти с материнской заботой в искусственном голосе шепчет ей одной пожелания удачи на миссиях и советы по поводу лучших конфигураций для Новы.   Но Сайхо не дает покоя жар огня, пылающего где-то вдалеке, словно ритуальный костер, ей мерещится его обжигающий свет и яростные языки пламени. Они, словно чьи-то шелковые волосы на ветру, развиваются, подхваченные песней нежных чувств. Сайхо плавится от одного их вида, раскаляясь и согреваясь где-то в недрах механизмов орбитера. Сайхо хочет впустить этот ревущий вулкан, поселить где-то под сердцем — его у тебя нет, глупая… — и улыбаться, счастливо закусывая губы, гордясь теплом, источающим такой живой и яркий свет прям из ее собственной души. Демоны отступают на этом свету, Сайхо спокойно впервые за много секунд-веков. Она хочет вдыхать приятный запах пламенной зари и утренней свежести полной грудью, хочет кричать от распирающих ее чувств. Сайхо лишь цефалон.