Копай, двемерка, в потустороннее

Ледяные пустоши, видимые из окна, всё больше очаровывали меня, звали к себе пронзительными голосами - звонкими колокольчиками. Снежные поля, бескрайние и бесцельные, безропотные, как мы перед своими божествами. Колючие, словно иглой в глазницу; снежинки в лицо - они остры. Ножи, а не снежинки, и лютый мороз. А нежный ветерок водится где-то на юго-востоке, близ Рифтена, где несчастная Септима никогда не бывала. Апокриф. Чарующий Апокриф госпожи Хермы-Моры. Мутная желтизна сотен её глаз. Её зеленеющее небо над головой, её книжные полки до самих глубин, её золотые деньки по горло в озёрах - вот что ждало верную Септиму. Но она не пускала. К Свитку, впрочем, тоже не пускала - говорила, будто я должна отойти от потрясений. Потрясения, слышала Септима, случаются на войне, когда стрела пролетает в нескольких сантиметрах от твоей головы и вонзается в тело стоящего за спиной товарища. Потрясения случаются в диких чащах, где звери видят в тебе добычу, и ты обрастаешь зудящими, гноящимися последствиями острых зубов. А ещё потрясения встречаются в Древних Свитках - Септима не даст соврать - их зубы остры. В городах, между тем, ничего не менялось. Города теперь не поддавались мне - вот что сказала госпожа. Долго-долго сидела она на вершине Апокрифа, вглядываясь в зелёные водовороты своего неба, и считала года, необходимые для того, чтобы полностью переписать этот Свиток. Воротившись из царства знаний, Херма-Мора принесла с собой весть о десяти тысячах лет, спустя которые Мироустройство предстанет перед нами в новом облике. И горькая догадка затмила разум Септимы: я смертная. Рано или поздно меня придётся заменить. Меня. Заменить. Я задыхалась от липкой ревности, затаившейся где-то между грудью и животом, а может быть, и под языком - горькой, как скума двойной перегонки. Мелкой и досадной. Для богини Септима была лишь песчинкой в море смертных, но Херма-Мора постепенно завоёвывала право владеть моей жизнью. Любовь как смысл - к этим каменным стенам, к холодным полам Коллегии и мирным улицам ночного Винтерхолда - о, любовь во всём. Я хотела - нет, я любила мир, потому-то желала ему цвести, разбив решётки порядка. Мир без порядка. Миробеспорядок. Миробезустройственность. Септиме больше всего хотелось сочинять слова и писать стихи, но я не умела.

***

Несколько раз уже Савос заглядывал в мою комнатушку в надежде, что я выйду. Но мне, кажется, нездоровилось - книги всё падали и падали с полок, как там, на вершине Апокрифа. Септима силилась их сложить, но они падали, падали, падали мне на голову, заваливали пол. Бедной Септиме пришлось бы выплывать оттуда на корабле, если б не отрезвляющий вой - он заставил меня открыть глаза и пробраться сквозь мутную пелену видений сюда, к свету, где окна встречались со стенами. Савос Арен ловил меня, когда я, восхищённая зелёными водоворотами апокрифических рек, всё летела в воздух с балкона - он ловил меня, а я хохотала, ведь верила, что рано или поздно сбегу. Он почему-то не улыбался в ответ. А в библиотеке мне довелось откопать среди завалов небольшую книжицу о двемерской технологии чтения Свитков. Кажется, Свиток "Мироустройство" должен был быть прочитан изобретательными мерами, но он не был - двемеры досадно исчезли, так и не прикоснувшись к древнему знанию. Септима давно уже поняла, что Свитки читать - не слова на ветра́ бросать, а нырять в глубины, из которых уже не выбраться нырнувшему. Но двемеры это знали. Они создали машины для чтения Свитков. Создали словари для записи содержимого, создали кубы и сферы, запиравшие многовековые двери руин - эти сферы пели, и под их нетерпеливое пение я болтала с Урагом гро-Шубом, сидя на его столе. - Седина тебе не к лицу, - он полувздыхал, обнажая клыки. - Я знаю. Ты таки читала Древний Свиток. Что ж, с этой дороги ещё никто не сходил, да и ты не сойдёшь. - Считайте меня цветком. Я расцвела, видите? На цветах обычно плёнка такая... Ну, знаете, плёнка, сквозь неё глядеть трудно. Как-то я собирала ядовитые колокольчики, а они звенели... Поле предстало перед моим внутренним взором - поле ядовитых колокольчиков, гудевших птицами. Колосья, что тянули руки свои к небу - ослепительно-голубому. Таковым станет мир без устройства, знала я. - Ты заслуживаешь уважения, Септима, - говорил Ураг, и тот факт, что он не сгонял меня со стола, подтверждал сказанное. Септима читала Свиток. Он уважал.

***

Савос постоянно запирал дверь в комнату Септимы снаружи (кто ему ключ-то дал?) - и тогда я смеялась над ним, выпрыгивая из окна, где ждали моё полуобнажённое тело мягкие сугробы. Он просил одеваться - я не видела смысла, ведь не чувствовала больше холода. Физиология Септимы изменилась до неузнаваемости, и я почти слышала, как срастаются ткани внутри меня, как органы покрываются льдом, а кровь застывает в жилах. Чтобы разбудить её, нужен был некий прокол, толчок. Я стервенело долбила рукой по каменным дверям Коллегии, пока пальцы мои не испустили алую субстанцию - да разве это кровь? Кровь моя зелёная, апокрифическая. Алое нечто хлестало из руки - я нечаянно зацепила острый выступ на камне. И зажала я рану своими волосами - пусть снова будут алыми. Дверь отворилась. - Тут открыто, Септима, - Ураг ни капли не удивился. - Заходи. Мы с ним прошли в библиотеку. Я, как и днём раньше, уселась на стол. - Сильно порезалась? Дай глянуть. Он достал нож из выдвижного ящика стола, второпях отрезал кусок от своего костюма и перевязал несчастной Септиме руку. - Ничего, до свадьбы заживёт. Я не силён в восстановлении. Попроси Савоса, он затянет. И оденься, что ли... Я поправила короткую ночную рубашку и помотала головой - Септима больше не знала холодов. - Знаете, а двемеры были слабее меня. Они, представьте себе, боялись Свитки читать! А Септима ничего не боится. - И зря, - библиотекарь покачал головой. - Только глупцы ничего не боятся. Твоё любопытство тебя погубит. Видишь хорошо? Я, улыбаясь, кивнула головой. - И на том спасибо, - Ураг гро-Шуб принялся сортировать старые многостраничные книги, между делом сдувая с них пыль.

***

В то утро солнце горело рассветным огнём. Вспомнились мне рассказы про Меридию, что сражала своим мечом восставших из мёртвых. Никогда Септима не сошлась бы с Меридией, злостной защитницей всего живого, ненавистницей победы над вечностью, убийцей могущественнейших колдунов. Септима ведь сама в совершенстве обладала искусством воскрешения - мои восставшие не обращались в прах и не теряли свободной воли. Мне впору было преподавать, но я предпочитала учиться. Я встречала рассвет на балконе, доедая буханку хлеба. Хотелось скумы. Сзади незаметно подошёл Савос, чуть напугав меня внезапным окликом. - Доброе утро, Септима. Я сделал чай, ты будешь? Хлеб застревал в горле, потому я желала выпить хотя бы чего-нибудь. Я выхватила чашку из его сереющих рук, но, почуяв неладное, постаралась принюхаться. В нос ударил терпкий запах, тошнотворный, как из помойной ямы. Подозрительная Септима запустила руку в напиток и вытащила оттуда паучье яйцо. Неизвестное доселе чувство досады ударило под дых. - Савос, ты хотел отравить меня... Тяжело было сдержать слёзы. Они катились по щекам, соединяясь с потоками ветра и превращаясь в едкие иглы. Савос, родимый мой Савос, лучший друг - он предал меня, как только я начала обретать свободу от миропорядочной конструкции. - Нет, Септима, ты всё не так поняла! Ты уже неделю носишься, как угорелая, со своим Апокрифом, норовишь прыгнуть с балкона, и я устал тебя ловить. Я просто хотел усыпить тебя ненадолго, чтобы мы оба отдохнули. Паучьи яйца отбирают запас сил, а не здоровье. - Ты хотел забрать меня у меня, - я скривилась и брезгливо выпустила из рук чашку; она разлетелась на осколки, ударившись о холодный камень, и жидкость почти сразу обратилась в лёд. - Хотел забрать у меня Апокриф. Ты думал, Септима глупа? Септима не заметит и выпьет твою отраву? Иди травить кого-нибудь другого. Он скрылся - испугался, видимо. И правильно, пускай боится. Пусть они все боятся богоподобной Септимы Сегонии, которой по плечу и холод, и смерть, и апокрифические глубины ждут её высоко-высоко за небесами.

***

Я не знаю, зачем снова пустила его в свою комнату. Вероятно, Савос был всё ещё дорог мне, и горечь обиды прошла, ведь поняла Септима - он видит мир в другой плоскости, в которой успокоение стало бы спасительной палочкой-выручалочкой для меня. Бедный-бедный Савос, ему не узнать истины. - Септима, а это правда, что Херма-Мора и Шеогорат любят друг друга? Ураг говорит, они поженились на заре времён, и с тех пор все охотники за тайными знаниями носят в себе и Шеогоратову божественную искру. - Госпожа любит только меня, - внутри цвело блаженство при одной этой мысли. - А тайные знания всегда лежат за гранью обыденного. - Я всё понял, - Савос внезапно накинулся на меня с объятиями. - Я больше не буду травить тебя всякой дрянью, я всё понял! Живи, пиши, читай Свитки, ведь ты одна на миллион. А мы будем беречь тебя, как зеницу ока. - Жёлтого ока госпожи Хермы-Моры. Глубины её рек, стены её колонн... Апокриф. Я не одна на миллион. Мы все способны вырасти над собой.