Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

      — То есть ты притащил его к себе домой?       Чимин молчал, будто в рот воды набрал. Ему пришлось всё выложить, но Хосок задавал очевидные вопросы, на которые не хотелось отвечать.       Был будний вечер. Посетителей в анти-кафе не так много. Человек восемь-десять, включая их. Чимин медленно прикрыл глаза — Хосок что-то опять спрашивал, но сил реагировать совсем не было. Хотелось невыносимо спать, а голова, как на зло, ещё и гудела.       — Чимин, ау?! — Хосок потряс друга за плечо, на что тот причмокнул сладко, определённо задремав.       — Что... — последовал невнятный ответ, за которым наступила тишина, нарушаемая только его ровным дыханием.       — Пойдём тогда ко мне домой? Отоспишься, — беспокойство скользило в голосе, потому что Чимин очень редко выглядит таким выжатым. Обычно это — вечный зайчик и солнышко, успевающий везде и всюду, одаривающий каждого улыбкой и оптимизмом.       — Пойдём, — Чимин согласился, еле-еле распахнув глаза и по пути набрав Чонгуку, который был вовсе не рад, что тот не придёт домой.

✗✗✗

      Чонгук, как и велено в записке, приготовил рамён. Съел его и стал бездумно пялиться в окружающее пространство, ожидая прихода Чимина. Но тот никак не появлялся. Завтра парню в ночную, а значит, можно не спать и раздумывать о том, как дальше обустроить свою жизнь.       И стоит ли её вообще обустраивать, исходя из нынешних событий?       Как Чонгуку казалось — он пережил многое и достоин таких вещей, как понимание, принятие и забота. Однако Чимин творил что-то непонятное, будто на грани ужасного, но, в то же время, сильнее всего нужного.       Понимание и принятие — штуки хрупкие, которые встречаются в людях всё в меньших количествах. Потому что почти каждому второму, если не первому, они нужны. И усталость, смешанная с желанием борьбы за нормальную и адекватную жизнь, обычно входит в конфликт с подобным. Потому что нужно время, нужно думать, возможно, даже менять собственное мнение. Слишком трудно. И... зачем? Когда у тебя куча работы, множество неразобранных проблем и уровень здоровья, соответствующий тому, который должен быть десятками лет позднее.       Чонгук и сам, как большинство, никого не хотел слушать. Но у него была не потребность, а другая причина — мечта. Мечта, которая окрыляла его, давала воздух лёгким и помогала преодолевать трудности. Но когда твоя семья давно не с тобой, а в кармане не больше двух тысяч вон, то ненароком перестаёшь воспринимать чужую боль, зарываясь в собственное бесчестие перед этим огромным миром.       Прохладный ветерок колыхал занавески. Чонгук любил свежий воздух, любил пространство, любил свободу. И всей душой ненавидел того, кто её отнял, кто сломал его стойкую картину восприятия на мелкие кусочки.       Раздробленное стекло неприятно хрустело под голыми ногами, оставляя раны. И ты пытаешься уйти с этих проклятых осколков, хочешь залечить порезы, но тебя толкают обратно. Постепенно свыкаешься с мыслью, что эта саднящая боль — неотъемлемая часть твоего существа. Пытка, которой пытаешься наслаждаться, чтобы принять её как данность. Вплоть до того момента, пока не осознаешь, что осколки исчезли.       Чонгук писал эти строчки, восполнял пробелы в памяти, думая, что это как-то поможет унять его беспокойство. Но ничего не происходило. Становилось нестерпимо и невыносимо. Парень порвал листок на куски, вцепился в свои волосы и закричал.       Он не хотел вновь ходить по этим чёртовым стеклам.       Он не хотел их снова пытаться любить.

✗✗✗

      — Чимин, ты такой убитый... Да что с тобой происходит? — Хосок помог снять куртку, но в ответ на вопрос получил невнятное бормотание.       Другу такой ответ не понравился. Ему было неприятно от того, что Чимин может быть в том состоянии, в котором находился годами ранее. Чёртова депрессия съедает человека под чистый лист без желания делать что-либо для себя, не говоря уже о других. И если то, что Хосок думал, правда, то Чимину необходима срочная помощь. К сожалению, не дружеская.       — Если ты будешь и дальше молчать, мы идём завтра же к врачу, — Чимин замер и поднял чересчур серьезный взгляд, пробирающий до мурашек. — Я прекрасно знаю, когда тебе просто грустно, а когда ты уходишь в себя. Второй раз я не поверю, что ты просто подустал. Это просто отговорка.       — Я не просил тебя лезть в мои дела. Я поделился с тобой всем, как с близким человеком, — прошипел он сквозь сжатые зубы. Как же бесило.       — Если дело в этом Чонгуке, то можешь считать, что больше он у тебя не живёт.       Хосок злился. Он сильно злился на Чимина за его простое отношение к такой серьёзной ситуации. На фоне гнева замаячили ресурсы, с помощью которых он собирался провернуть всё так, чтобы предпосылки ко всему плохому срочно испарились. Быть главным и рациональным — вот что сейчас стояло на первом месте. Пальцы сжимались, и ногти впивались во внутреннюю часть ладони, воля постепенно обретала масштаб чего-то разрушительного. Не зря же говорят: «Добро должно быть с кулаками».       — Ты переходишь границу.       — А ты, похоже, давно уже её пересёк. Сколько он живет у тебя? Твои краши тебя в могилу загонят быстрее, чем с этим справился бы профессиональный киллер.       Чимин вспыхнул:       — Своими утрированными сравнениями можешь себе задницу украсить! — разворот в сторону ванной комнаты, громкий хлопок дверью и сбитое дыхание на фоне давления внутри.       Ныло, саднило, впивалось изнутри, будто кто-то вцепился острыми когтями в грудную клетку. Чимин растёр место, где сердце гулко и неровно билось. Открыл кран, вода зажурчала в раковине, он рывком развернул рычаг к ванне. Пусть поскорее наберётся и даст возможность с себя смыть этот проклятый день.       Хосок ворчал и гремел посудой, будто он не готовил, а вёл войну с кухонным гарнитуром.       Вода горячая обволокла тело, дала расслабиться и прикрыть глаза. Но только на мгновение.       Дверь резко распахнулась, Чимин же вздрогнул. Хосок бросил полотенца и домашнюю одежду на стиральную машину и буркнул отстранённо: «Это тебе».       А после он вздрогнул ещё раз, потому что Хосок психовал и, в доказательство, хлопнул дверью так, что на голову упала мочалка с полки сверху.       Чимин сжал губы. Он всё понял. Хосок злился не потому, что хотел ранить, — он пытался помочь. Ему нужны были ответы.       Но какие могли быть ответы, если у него самого одни только вопросы?       Что делать с Чонгуком?       Может, остаться друзьями?       А вдруг он только вредит ему, а не спасает?       Медленно вылез из воды, вытерся, натянул принесённые футболку и спортивные штаны. И снова вернулся к фавориту из всех мыслей. Она заела испорченной пластинкой с самого утра: «Можно ли сделать что-то, чтобы стало легче им обоим?». Никакой информации по запросу не находилось, даже при самом тщательном поиске в закромах опыта и примерах окружающих его людей.       Он вышел, вдохнул глубоко прежде, чем сел за обеденный стол. Периодически бросал взгляды на Хосока. И чувства шептали тихо, но настойчиво, мол, извинись, да и лучше станет.       Так бывает всегда, когда с кем-то ругаешься. Хочешь скорее помириться, а иногда даже забываешь причину того, что привело к тому, что сейчас говорить сложно или совсем не получается.       — Хосок, прости. Я не хотел ссориться.       В ответ — тишина. На столе две тарелки с оладьями, которые стояли по разные стороны, намекающие на то, что этих слов не хватило.       — Я люблю его.       — Да, я заметил.       — Я не буду на грани психушки во второй раз. Клянусь тебе.       Хосок поднял голову, пробежавшись оценивающе по внешнему виду друга, отметив про себя, что даже после этой клятвы легче воспринимать такой вид не стало. Даже несмотря на то, что тот натянул на себя улыбку и делал вид, что всё очень хорошо, если не замечательно.       — Ешь, солнышко. Пока я лично с ним не встречусь, ты с ним один на один не останешься.       «Солнышко» — прозвище, за которое раньше он бы Хосока обнял, — теперь лишь выдохнуло и начало медленно жевать оладьи, обмакивая их в варенье.       Если Хосок сказал так прямо и серьёзно, то перечить ему себе дороже. Хочется, конечно, чтобы всё было капельку проще. Но, к сожалению, Хосок помнил все прошлые истории Чимина. Все, которые заканчивались плохо.       Те, что разрушали Чимина.       А значит, так было лучше.       Так будет лучше всем.