Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

      Три недели спустя       — Знаете это чувство, Сокджин? Когда вы смотрите на огни уходящей жизни. Когда видите, как свет постепенно тухнет внутри человека. Первое, что выдает угасающую в человеке жизнь? Это глаза. Ещё до того, как он или она запрётся в комнате, вы наблюдаете тусклость на радужке. Даже самые яркие цвета глаз выглядят серыми, а серые покрыты пленкой, поволокой, которая медленно доводит цвет до чёрного, пустого, безразличного. Самое страшное — ты можешь продлить кому-то жизнь, но это будет больше существование, чем что-то, ради чего хотелось бы дышать.

✗✗✗

      — Тэхён-и, ты снова идёшь в студию? — казалось, Чонгук заранее ожидал сухого «да» и потому, не дожидаясь ответа, продолжил: — Я приготовил тебе контейнер с собой.       — Я не голоден, — ответил тот, кто услышал своё имя. Он тянул расчёской выцветшие рыжие локоны. Цвет волос теперь походил скорее на персиковый: несколько месяцев и краска сдалась под натиском шампуня.       Когда-то Тэхён брал с собой обеды куда угодно и когда угодно. Но не в последнее время — нет. Чонгука успокаивало лишь одно: «Если проголодаюсь — перекушу». Но его парень не произнёс даже этой фразы. Они вообще редко разговаривали в последнее время, и если раньше Чонгука это не напрягало, то сегодня — да.       Однако более молчаливый участник их отношений всё же улыбнулся, бросил глупую шутку и исчез за входной дверью. Это ненадолго расслабило Чонгука. До самого вечера. До того самого, в который...      

✗✗✗

      — И знаете, Сокджин, чтобы вы мне не говорили, но я мог почувствовать, догадаться, как было с Чимином, помните? — врач кивнул. — Да, возможно, я всё перепутал. Возможно, это была глупость, но мне плевать.. Можете подумать, что я подсознательно хотел избавиться от своего парня, но... нет.       Едкий смешок разрезал тишину.       — Я любил его. Я полюбил от него любую боль, которую он желал мне предложить в обмен на нужность и сладость жадных поцелуев.       Чонгук сдёрнул с плеча кофту, которое почти всё было покрыто будто родимыми пятнами. Но если приглядеться — это шрамы. Неровные, тёмно-коричневые от множественных ожогов от сигарет.       — И это ещё не всё, — не сбавляя темпа, он стянул кофту полностью. Его спина была усыпана длинными рубцами, которые были оставлены плетью или хлыстом, а некоторые даже будто ножом: одни пересекались, другие шли под пояс чёрных джинсов, третьи добирались до основания шеи и плеч.       — Это всё, что я могу назвать любовью. Никаких бабочек, никаких порханий, я зависим. И хочу... ещё.       Доктор слушал до самого конца. Это была восьмая их встреча, и Чонгук впервые позволил себе зайти так далеко. Он не просто показывал тело — он обнажал душу. Не боялся совершенно чужих реакций и осуждения. Но эти раны не затянутся сами. Это искажённое представление об отношениях, и для исцеления нужно новое — здоровое. Пока же... можно лишь дать порезам внутри немного затянуться.       Такие травмы преображают людей до неузнаваемости, меняя их мир изнутри, отравляя восприятие. И этот мир не способен функционировать в том виде, как у большинства. Если позволить ему сейчас уйти одному, с этими вывернутыми наружу коробками прошлого в крови, страхе и отчаянии, он может последовать за Тэхёном на те рельсы. Но и сдерживать Чонгука нельзя. Это будет являться ограничением свободы, наказанием за искренность, удар поверх шрамов. Скорее всего, довольно желанный покалеченной психикой.       — Чонгук, я понимаю тебя, — голос доктора был осторожным. — Можно я позову Чимина, чтобы он поприсутствовал на окончании консультации?       Специальный акцент на имени заставил Чонгука вздрогнуть. Он резко перестал трогать свои моральные болячки, натянул кофту обратно и медленно опустился в кресло.       — Да, конечно, Чимин... может.

✗✗✗

      Чонгук ворочался на кровати, на которой успел уснуть, неприятно морщась. Сеанс был слишком тяжёлым в этот раз. И на нём он наконец-то признался, что Чимин ему не друг, а что-то вроде партнёра. От всего этого было тревожно и страшно, но Чонгук начал понимать своё тело и свои мысли. И выводы, к которым он пришёл, ему не нравились, но их было необходимо озвучить.       Чимин сел на край кровати, наблюдая за его напряжённым профилем.       — Мы до сих пор не поговорили о сеансе. Думаю, это нужно, да? Если не хочешь — можем отложить.       — Нет. Пора уже... — выдохнул Чонгук, подняв взгляд. — Я понимаю, это было неожиданно. Мой поцелуй тогда, но... Я влюблён в тебя, и, наверное, этого уже не изменить, — чёрт, они даже ещё не смогли разобраться в своих чувствах.       Чонгука будто придавило тяжёлой наковальней. Каждое слово давалось с трудом, а в ушах стоял скрежет металла. Более глубокий вдох, почти жадный. Чимин заметил ухудшение чужого состояния. Лёг рядом и осторожно обнял Чонгука за талию. Его дыхание было сбивчивым, но Чимин не торопил. У них полно времени, чтобы всё обсудить. Если Чонгук ещё не готов, то почему ему нужно переступать через себя?       — Я знаю по твоим поступкам: ты способен ждать хоть до могилы, пока я откроюсь. Но ты должен понимать — чтобы я стал нормальным, тебе придётся меня сломать. Сломать до основания. Только тогда я смогу жить дальше. Сейчас... я чувствую только боль. А редкие проблески счастья исчезают быстрее, чем я успеваю их запомнить.       Молчание. Долгое. Тягучее, как капли с подоконника в дождливый вечер. Чонгук ожидает, что Чимин рассмеется или назовет его мысли глупыми, но ничего не происходило.       — Скажи хоть что-то...       — Я не собираюсь тебя ломать, — Чимин обнял крепче, кусая губы нервно, сжимая челюсть. Напряжение всего тела рядом Чонгук ощущал сильнее, чем волнение и панику от разговора.       — Чимин, ты даже сейчас меня ломаешь, потому что давишь на мой перелом, на который я решил забить болт. Сейчас я не могу нормально существовать, потому что он сросся криво.       Объятия становятся крепче — а потом резко ослабевают.       — Что за чушь ты несёшь?! — он не собирается никому причинять боль.       — Послушай меня, пожалуйста.       — Я послушаю, но... — он сжал веки, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями, — ...не сейчас. Мне нужно переварить всё это дерьмо. Как я вообще должен ломать тебя, чёрт... блять... на что ты намека-       — Не только давлением. Ещё и... сексом. Мы не сможем быть вместе так, как ты хочешь, пока я...       — С каких грёбаных пор ты стал таким откровенным, Чонгук?! — слёзы подступили к глазам Чимина.       — С тех пор, как понял: хочу быть с тобой. С тех пор, как сел напротив врача и услышал, что считаю любовь насилием над собой. Я хочу, чтобы всё это прекратилось. Хочу поверить, что это не боль, а нежность. Забо...       — Господи... — глубокий вдох полной грудью. — Мне определённо нужно время, — Чимин встал. Он схватил зажигалку из пустой конфетницы, в которой сладостей не было с самой её покупки, и спешно ушёл на улицу из квартиры.       Сломать? Это что, шутка? Он не будет такого делать.       Никогда в жизни. Никогда.       Чонгук остался лежать. Он проводил взглядом закрывающуюся дверь спальни, но не шевельнулся. Его рука нашла под подушкой пластинку таблеток.       Одна — когда задыхаться становится проще, чем думать.       Положил под язык. Закрыл глаза.       Возможно, он неправильно выразился? Да. Такое имеет место быть. Но ему придётся сказать больше, показать больше, снять с Чимина повязку, которая крепко была затянута на его глазах. Это всё — не сказка. Их отношения далеки от нормальных (пока что).       Таблетка начала действовать, появилась небольшая сонливость и тяжесть в теле. Слышно, как проезжали размеренно машины за окном, как смеялись люди и просто переговаривались. В голове вырастали новые преграды, которые он с трудом переступал. Он видел одну особенно чётко: слишком высокую. Такую, что её не перепрыгнуть. Не обойти. Её можно только... сломать.       Чонгук брёл по темноте, понимая, что преграда перед ним больше походила на огромную стену, уходящую в обе стороны до бесконечности. В пустоте его сознания снежный шар, как заезженная пластинка, продолжал мерно кружить, пока вдруг не издал очередной звук лопающегося стекла. Руки у него затряслись. Неужели он уснул?       Чернота сменилась на мрачное метро. Вся его одежда была изрезана, а впереди стояла толпа людей, не подозревавших о том, что должно было вот-вот произойти. Одна секунда. Две. Гул поезда. Три. Взрыв криков ужаса и испуга. Чонгук поднял руки и увидел кровь. Она принадлежала ему, вытекала из порезов, тянущихся от костяшек до запястья.       Он заворожённо всматривался в алые полосы, затем резко опустил руки, сжал кулаки до хруста и с диким рёвом ринулся вперёд. Время, будто плёнка в старом проекторе, начало отматываться назад вместе с его бегом. Люди закрывали свои рты, кто-то делал несколько шагов назад, а поезд, нарушая все законы физики, откатывался обратно. С рельс, словно крылатый ангел, восставал мальчишка. Тот самый, в котором прятался самый настоящий дьявол, сломавший психику Чонгуку и стёрший с его лица улыбку на долгие годы.       Перед ним появился Тэхён. Сначала с закрытыми глазами, а затем — одаривший его своим пустым, отсутствующим взглядом. Его серая длинная и распахнутая кофта была на сантиметров двадцать ниже пояса, футболка белая была порезана немного в районе живота, а черные джинсы имели аккуратные, ровные прорези на коленях. Остальное Чонгук уже не смог бы восстановить в образе своего бывшего парня. Разве что... рыжие волосы.       Он бросился к Тэхёну и крепко обнял его, как только смог до него дотянуться, а после вместе с ним рухнул вниз — в страшную, незнакомую пустоту. Туда, где он перестал бы бояться его смерти. Туда, где исчезли бы навязчивые мысли о ненависти, за которыми всегда скрывалась любовь. Пусть ненормально, неправильно, но он любил этого человека. И то, что Тэхён сделал, он никак не смог бы остановить. Он может только принять тот факт, что его сердце ещё его помнило, могло болеть по нему, и сейчас оно разрывалось от злости, обиды и грусти.       А в это время Чимин вернулся и заметил спящего Чонгука, лёг рядом и аккуратно приобнял его. Он не хотел его будить. Пусть недавний разговор и не давал ему покоя.       А Чонгук — всё ещё внутри сна — слышал гул и видел свет, заливавший лицо когда-то любимого человека.       Из его горла сорвался резкий, хриплый выдох, а тело, словно отпущенное чьей-то невидимой рукой, наконец перестало напрягаться от кошмара. Перед его внутренним взором раскинулось цветочное поле, а впереди светило яркое, слепящее солнце. И, несмотря на зелёную, живую траву под ногами, с неба медленно начал падать снег.       Дата смерти Ким Тэхёна — двенадцатое января.