Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

      На углу шестиэтажного дома из оранжевого кирпича играла музыка ветра, дверь закрылась, но не издала хлопка благодаря доводчику. Булочная-кафе была почти пустая: только два столика у окна были заняты. За одним из них сидела женщина, листая в своем телефоне и попивая капучино с двойной порцией эспрессо; за другим — парень, который кулаком растирал висок, а подрагивающими пальцами перелистывал страницы блоковой тетради, исписанные ровными строчками конспектов. За панорамными окнами редкие машины лениво прокатывались мимо, не нарушая ещё сонной жизни этой рассветной улицы.       Вошедший посетитель, цокая каблуками ботинок, подошёл к стойке заказов и прищурился, разглядывая меню, висящее под потолком. Пальцы его негромко постукивали по поверхности, где стояла касса и красочная бутылочка для чаевых с приклеенным стикером: «Не только на чай, но и на кофе». В конце фразы был подрисован улыбающийся смайлик, чтобы фраза не звучала сухо и безэмоционально в головах её читающих.       — Мне, пожалуйста, раф с двойной порцией сливок и лавандовым сиропом.       — С вас шесть тысяч вон, — Чимин улыбнулся, повернулся к кофемашине и достал питчер из холодильника. Он вернулся к кассе, чтобы взять деньги и отдать сдачу, если нужно.       К счастью, клиент выбрал оплату картой — это чуть облегчало жизнь и ускоряло процесс приготовления, потому что в кассе с утра почти не было наличных. Закончив делать кофе, он отдал его мужчине, замечая, что тот положил тысячу вон в бутылку для чаевых. В знак благодарности Чимин слегка поклонился и выдохнул, когда дверь в помещение снова закрылась.       Он слишком и очень устал. Каждую ночь его посещали мысли о том, как было бы верно и правильно поступить, раз он решился на то, чтобы быть в отношениях с Чонгуком уже полностью и безвозвратно. Теперь он знал, пусть и не полностью, его историю. Ему не хотелось ошибиться, задеть что-то болезненное, а ещё больше — невольно принудить Чонгука к чему-то.       Но каждый день Чонгук убеждал его, что другого выхода нет.       Чимин пытался выстроить в голове логическую цепочку, в которой отсутствовали стандартные опции, заложенные в людей природой. Интимная близость, та самая «нормальная» форма любви, причиняла Чонгуку боль. Потому что его психика просто не знала, как это должно быть — по-настоящему, по-человечески. Её переделали, сломали и собрали обратно, адаптировав под чужие извращённые правила.       Губы пересохли, лёгкие сдавило от мутной тревоги и тех образов, что неотвязно крутились в голове. Сколько времени это длилось у Чонгука? Сколько боли нужно, чтобы полностью перекроить человека под свои желания? Чимин схватил стакан, налил из-под крана фильтрованной воды и жадно отпил.       Уперевшись в край металлической раковины руками, он зажмурился до боли, чувствуя, как подступили слёзы. Он не хотел думать об этом. Не обязан был. И он не должен был чувствовать эту агонию в груди от того, что он может осознать, как это может происходить.       Чимин сам себе когда-то причинял боль. Несколько лет назад. Неглубокие шрамы и ожоги на руках — его работа. Ему это приносило когда-то облегчение, чувство отстранённости и изменённое состояние сознания, при котором ты не ощущаешь груз эмоций. Нет печали, нет осуждения, нет голосов внутри черепной коробки, которые будто пытались сожрать оставшиеся крупицы хорошего в твоей жизни. Если бы не Хосок и желание выжить, Чимин бы давно был кремирован заживо.       Он вдруг понял, что не дышал последние пятнадцать секунд, нарушив привычный ритм дыхания. Эта зависимость забирала его целиком, и он продолжал бороться, день за днём. Повернув голову в сторону столиков, он убедился, что никто за ним не наблюдал, взялся за своё левое запястье, скрытое одеждой, правой рукой и стиснул. Но, осознав, что сделал, он резко убрал руку, сжал губы и начал считать про себя на вдохе:       «Один, два, три».       Выдох, и шёпотом:       — Пять, шесть, семь, восемь.       Тревожные мысли и навязчивая идея как-то отрешиться привычным способом от того, что сейчас мешало правильно функционировать организму, постепенно отпускали захваченный разум. Чимин открыл глаза, поняв, что он воспринимал сейчас эту реальность искажённо и неправильно. Однако пытался вернуть себя обратно в рабочее состояние, заметив, как к стойке подходит новый клиент.

✗✗✗

      — ...когда тебе делают укол — это же неприятно, да? Но его делают, чтобы боль прошла. Так и со мной, — Чонгук в который раз пытался объяснить, почему нужно именно так, а не иначе, чтобы избавиться от неправильного восприятия любви.       Чимин молчал. Они сидели на кровати, в пяти сантиметрах друг от друга. И снова обсуждали одно и то же.       — Скажи что-нибудь. Мне кажется, что ты впервые не сразу отрицаешь все мои слова, — Чонгук в растерянности. Он привык к сопротивлению, уходам, чтобы подумать над его аргументами. Реакция была всегда, но сейчас будто что-то изменилось.       У Чимина потекли слёзы. Он отвернулся к стене, пытаясь скрыть то, что с ним происходит. Он боролся с самим собой, а внутри живота появилась словно груда камней. В горле застрял колючий ком.       — Чонгук, я боюсь, что не смогу тебе помочь, — голос был надломленным, тяжёлым и хриплым.       Пространство комнаты охватила звонкая тишина. В мыслях Чонгука поднялся вихрь снега, который так и норовил толкнуть его пойти по осколкам от шара, разбившегося не так давно. Он опасался услышать что-то подобное, но ещё больше он боялся увидеть такое состояние Чимина. Непонимание. Поторопился? Испугал своей настойчивостью? Может, прошла влюблённость? А если это всё вообще сон?       В последнее хотелось верить, потому что тогда он мог бы проснуться и подобрать другие слова для просьбы. Или вообще перестать третировать своего партнёра объяснениями. Но было уже поздно. Оставалось задать вопрос:       — Всё кончено?       Чимин прикусил, сжал кулаки и вскинул повыше голову. Наверное, чтобы солёная вода перестала так обжигать его щёки.       — Я такой же, как ты. Возможно, у меня не настолько всё плохо, как у тебя, но определённо тот, кто переживает подобное, не может быть тем, кто сможет помочь тебе стать здоровым, — он торопился при произнесении, чтобы это было менее болезненно. Если сделать инъекцию быстро, то будет не так сложно перетерпеть, нежели если жидкость долго и размеренно вводить под кожу.       — О чём ты? — Чонгук пытался составить пазл в голове, принять слова, сказанные, но лишь больше путался в суждениях, которые заполняли его сознание.       Чимин всегда был поддержкой и опорой. Выглядел более рассудительным и умным, но это не значило, что он тоже не переживал что-то страшное в своей жизни. Он мог быть не всегда таким, какой он есть сейчас, каким он казался Чонгуку.       Чимина идеализировали, повесили ярлык с надписью «он справится» и забыли, что он ещё как-то жил раньше до того, кем стал не так уж и давно.       — Думаешь, Хосок просто так приходил?       — Он твой друг. Наверное, хотел познакомиться со мной. Узнать, кто с тобой живёт. Это логично.       — А его расспросы о твоей жизни тебя не смутили? А мой внешний вид тебя не напрягает? — Чимин пытался что-то сказать ещё, но Чонгук схватил его за предплечье, повернув за подбородок к себе.       — Подожди…       — Нет, ты подожди. Я пытался тебе помочь. Ты сказал, что мы справимся вместе, но всё, что ты делаешь в последнее время, — это пытаешься склонить меня к альтернативной версии БДСМ-практик. Ты не думал, что я вижу это именно так?       — Чимин. Стоп. Нет... — Чонгук отпустил его и смотрел, как непрерывно по его лицу катились слёзы, капая на плед. — Я не думал, что это выглядит так. Хорошо. Я не думал вообще. Но… подожди.       Он замолчал, а потом задал вопрос, который сверлил его сильнее всего:       — Ты сказал, что ты такой же. Что ты имел в виду?       — Разве это имеет значение, если я не могу тебе помочь? — Чимин сорвался, встав с постели, и наклонился к рюкзаку, тут же выудив сигарету из пачки и закурив прямо в комнате.       Чонгук в замешательстве и растерянности смотрел на происходящее. Совсем недавно всё было пусть и не идеально, но спокойно и правильно. А теперь от него будто отстранялись, отдалялись, закрывались, прятали что-то, словно это была тайна, которую ему не суждено было увидеть.       «Я такой же, как ты».       «Я такой же, как ты».       «Я такой же, как ты».       Эти слова, эта интонация эхом отдавались в его голове, с каждым разом звуча всё глуше, как отголоски чужой боли. Чонгук посмотрел на сигарету, посмотрел на Чимина, который, казалось, становился всё дальше и дальше, но при этом не двигался, за исключением того, чтобы затянуться.       И тут он обратил внимание на запястья. Напульсники. Чимин носил их всегда, а не только когда уходил тренироваться. Не может быть...       Чонгук понял: возможно, он никогда себе этого не простит. Возможно, именно сейчас он готов был совершить самый необдуманный поступок в своей жизни. Но если это хоть как-то могло остановить то, что происходило, может быть, это и было единственно верное решение.       Он резко выхватил сигарету из чужих пальцев и, не колеблясь, прижал её к светлой коже Чимина выше сгиба локтя.