Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

      Чимин не дёрнулся, только зашипел и даже не повернул головы в сторону Чонгука. Он ощущал, как боль от ожога расплавляла в голове его душевные терзания, оставляя после себя лишь лёгкий осадок — в виде поджатых губ и небольшой раны на руке. Внутри не оставалось ни желания бороться, ни тем более скрывать свои уязвимые стороны. Усталость давила на плечи с такой силой, что ему не хотелось даже пытаться остановить этот акт наказания за собственную трусость и нерешительность.       Когда давление исчезло и кожа снова стала свободной, он издал горький, будто выдохнутый сквозь смех, звук.       — Неужели это было так легко?       — Нет, — Чонгук сглотнул, бросив тлеющую сигарету на пол и будто бы в один миг став слишком взрослым.       Ему действительно было легче, когда он верил, что подобное может происходить только с ним. Хотя бы среди тех, кто находился сейчас в этой комнате. Снег внутри перестал падать и биться о стеклянные двери сознания.       Наступило затишье — то самое, которого Чонгук ждал очень долго, даже не подозревая, что путь к нему пройдёт через чужие сломленные слова и взгляд, отражающий его собственные страхи и слабости.       Только теперь, спустя всё это время, он обратил внимание к запястьям Чимина — туда, где на нём почти всегда были напульсники. Чимин ходил часто в безразмерных худи, толстовках с длинным рукавом, но, когда это была майка или футболка, то они являлись неотъемлемой частью атрибутики на этих руках. И это он ещё ни разу не видел, что могло бы быть под остальной одеждой.       — Снимешь? — Чонгуку не потребовалось уточнять, что именно он имел в виду.       Чимин молча оголил запястья и, аккуратно сложив ненужные куски ткани на кровать, закусил губу изнутри, положив одно запястье на другое, тем самым попытавшись скрыть внутреннюю их часть.       — Можно?       — Только если осторожно, — попытался выдавить из себя шутку Чимин, прекрасно понимая, что никому из них сейчас не до смеха.       На скрытой ранее коже виднелись белые полосы от давно заживших шрамов. Ровные и неглубокие. Некоторые из них даже не видно, если не проводить по ним пальцами. Вдоль виднеющихся вен ни одной линии, только небольшие круглые следы цвета старой ржавчины. Значило ли это, что он не хотел умирать?       — Я не могу сказать, что они уродливые... или что-то подобное. Но я рад, что я вижу здесь только рубцы.       — Звучит, как комплимент нездорового человека.       — Звучит так, как должно звучать, — Чонгук медленно притянул его к себе, обнял и выдохнул. — Тебе будет лучше или легче без меня?       Чимин собирал по крупицам мысли, чувствуя всё ещё жжение и небольшой зуд на руке. Он исчерпал всё, что у него было на душе, оставляя только медленно тлеть и угасать остатки понимания их тандема из покалеченных собой и, в первую очередь, социумом душ.       — Нет.       — Тогда не думаю, что нам стоит расходиться. Я найду способ помочь тебе. И, может быть, когда-нибудь... но это не надежда, не подумай... ты поможешь мне?       — Только не рассчитывай на меня.       — Как и ты на меня. Я просто попробую.       Чимин успокаивался от тепла чужого тела. Мышцы, до этого сведённые в напряжении, начали отпускать. Сигарета окончательно дотлела, перестав заполнять дымом комнату. Не хотелось двигаться, не хотелось думать.       Чонгук бережно уложил его на кровать, а в голове Чимина метались тревожные мысли, крича, что он снова сделал что-то неправильно. Пока внезапно не почувствовал поцелуй на ключице. Затем — ниже, на сгибе локтя. И ещё ниже — на запястье.       Может быть, Чонгук не умел принимать нежность, но он пытался восстановить в памяти то, каким образом её можно дарить другим. И, что самое поразительное, он понимал: этим он доказывал себе, что не всё потеряно. Что всё происходящее — лишь этап, который нужно разобрать по ступенькам и оставить в отделении под названием «прошлое».       Чимин зажмурился от ласки, стараясь заглушить горькое желание растерзать себя мысленно за собственную слабость. Эта слабость достигла апогея. Он всегда считал, что за отсутствие сил и ресурсов с чем-то справиться должен быть наказан: немедленный материнский крик, угроза отца, обещающего ударить кулаком в челюсть, или упрёк с насмешкой от каждого, кто его окружал. Даже осознание того, что переменную и результат в этом уравнении следовало бы давно заменить, не успокаивало в нём сформировавшийся болезненный паттерн в отместку на стресс и злоключения его жизни.       Поцелуи будоражили нервную систему. Они мягкие, будто кто-то водил пером по его израненной психике, заставляя переключиться на что-то более спокойное и интересное, чем самобичевание. Чужая ладонь скользнула под футболку, коснувшись чувствительной точки на груди, а после — шеи.       Глаза не хотелось открывать. С губ сорвался короткий, сдавленный выдох, напоённый и влечением, и чем-то хрупким, почти неслышным. Чонгук, приподняв футболку, поцеловал коротко низ живота, провёл обеими руками по ткани джинс на бёдрах и уткнулся носом ниже кожаного чёрного ремня. Он почти достиг запретного, но Чимин обеими ладонями обхватил его лицо, заставив посмотреть в свои глаза.       — Может, не стоит? Мы только что чуть не разошлись... — он замялся. — Мы можем продолжить потом. Тем более что я ещё не знаю, как мне с тобой себя вести.       Чонгук усмехнулся, а Чимин сглотнул, прикусив губу изнутри, чтобы сбросить нервное — и не только — напряжение. Так забавно осознавать, что его довели до возбуждения всего лишь несколько невесомых прикосновений, которые длились и не так долго.       — А можно я просто дам тебе кончить? — спросил Чонгук так просто, будто говорил о самом обыденном.       Чимин на мгновение опешил, чем Чонгук сразу воспользовался, проведя ладонью по его ширинке медленно вверх, затем тягуче вниз, чувствуя, как бугорок под тканью становится всё заметнее.       Мысли в голове Чимина путались, а тело начало ломать в желании разрядки. Плечи, шея, грудь — всё, к чему прикасался Чонгук — горело адским пламенем. Он лишь кивнул. Уже всё равно пришлось бы что-то делать с этим. Почему бы тогда не позволить себе просто насладиться этим моментом?       — Только у меня одно условие, — хрипло выдохнул Чимин. — Не снимай мои джинсы.       Чимин довольно сильно смутился от своей просьбы. Кожа на щеках, и без того раскрасневшаяся, начала алеть сильнее. Веки поспешно опустились, чтобы не видеть реакции партнёра.       — Забавный кинк… — смешок, но не насмешка.       Шторы слегка колыхались от ветра, пробивавшегося в приоткрытое окно. Вечер превращался в ночь стремительно быстро, оставляя от закатного неба только белеющие облака. Комната наполнилась глухими стонами и прерывистым дыханием. Простынь смялась, а одеяло с пледом незамедлительно оказались на полу от постоянных ёрзаний и движений.       Головка члена упиралась в мягкую ткань джинс в то время, как Чонгук водил ладонью вдоль ствола, надавливая пальцами чуть сильнее. Прикосновение ткани к возбуждённой коже выманивало из Чимина всё новые стоны.       Чонгука мурашки охватили от такого вида открытости, близости и желания. Если бы не знал, что ему будет только хуже от ласк другого человека, он бы давно просил… нет, умолял Чимина взять его прямо здесь и сейчас.       Но сейчас это было не о нём.       Сил издавать хоть какие-то звуки у Чимина оставалось всё меньше, особенно когда Чонгук провёл влажным языком по ткани, очерчивая границы его возбуждения. Впервые за долгое время ему было достаточно просто знать, что его не раздевали. Все, с кем он спал раньше, были повернуты на том, чтобы поскорее сорвать с него одежду. Но тут было достаточно один раз сказать, и в голове стали разлетаться опьяняющие разум искры.       — Ещё. Сильнее… — не просьба, а требование, вырванное вместе с захватом запястья Чонгука. Он подчинился.       Ещё мгновение, и частое дыхание Чимина сбилось окончательно, вызвав головокружение, а тело наконец отпустило всю боль и тревогу, рассыпаясь оргазмом. Ткань джинсов на правом кармане намокла.       Чонгук упал рядом, коснувшись нежной и розовой щеки напротив, и, столкнувшись с чужими губами, жадно поцеловал.