Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

      — Красные поезда! Красные поезда! Красные поезда! — маленький мальчик восьми лет указывал на проходящий транспорт и восторженно кричал, привлекая внимание своей мамы и прохожих, которые не могли не улыбнуться на такую детскую искренность.       — Теперь мы не уйдём отсюда, пока они не уедут, — мама мальчика погладила второго сына по голове, который кривился и смотрел недовольно на восхищённого старшего брата, обхватывая крепче вверенный ему бумажный пакет с продуктами.       — Это просто дурацкий поезд! — воскликнул он.       — Он не дурацкий, Юнги! — мальчик возмущённо посмотрел снизу вверх, отвлекаясь от своего занятия и топая ногой. Несмотря на то, что он был старше, ростом его младший брат обошёл на десяток сантиметров, хотя ему было всего шесть.       — Да. Не он, а ты, Чонки. Оговорился, — Юнги улыбнулся, не сдерживая своего желания подшутить, как они это делали обычно. Для них это — своеобразная игра.       — Ах ты, — Чонки пнул ногой Юнги под коленкой, пакет накренился, и продукты стали высыпаться на асфальт.       Лапша упала первой, а за ней апельсины, которые уже пыталась поймать их мама, ругаясь на них обоих и заставляя людей вокруг отводить взгляд от их семьи.       Этот простой и почти забытый взрослым Юнги момент был, на самом деле, бо́льшим, чем тогда казалось двум маленьким детям. И смотреть на них перестали ещё раньше, чем они заметили. И глаза окружающих были наполнены отвращением и жалостью. Платье их матери было порвано и зашито размашисто в трех местах нитками красными по серому, а у Чонки под скулой был большой и фиолетовый синяк, который не сразу заметен был остальным. Но стоило старшему брату повернуться, чтобы ответить Юнги, на него обратили внимание все.       Детство Юнги не казалось ему самому каким-то сложным или тяжёлым, но таковым являлось. Отец, который постоянно пил по выходным и не скупился на поднятие процентов домашнего насилия, его мать, которая постоянно защищала их обоих и получала сполна. Их несостоятельность ощущалась во всём: у Юнги с Чонки порой не было даже подушек и одеял, а временами и питьевой воды.       Когда ты растёшь в окружении нищеты, она тебя не беспокоит до поры до времени. Но стоит начаться школьной поре, где надо соответствовать определённым стандартам, держать планку, ты понимаешь, что в глазах остальных людей ты ничтожен. Твоя стоимость закладывается статусом родителей, дороговизной твоего внешнего вида, красотой твоего дома. Если у тебя хватает денег только на просроченное молоко, которое выкинули вечером из магазина, и не стоит и воны, то ты настолько отброс, насколько система позволяет социальному слою выше издеваться над теми, кто не имеет возможности выбраться из того положения, в котором, собственно, родился.       Юнги, наперекор судьбе, пытался обосноваться в этом жестоком мире. Когда он пришёл учиться, то не ожидал, что настоящий садизм он познает не от руки отца, а от руки таких же детей, как и он. Три года подряд он просто смирялся, на четвёртый стал прятаться за спиной старшего брата, так как совершенно не понимал, что так только больше провоцировал их одноклассников на разделение. Подкараулить, когда они оставались по одиночке, зарядить школьным портфелем по голове и отпинать было своеобразным ритуалом перед выходными, в которые Юнги и Чонки пытались отстирать свою форму и залечить полученные ушибы и раны.       Они полностью и бесповоротно застряли в трясине унижений, оскорблений и избиений. В какой-то момент Юнги настолько привык к этому, что перестал искать защиту в старшем брате. Однако, несмотря на то, что для Юнги это решение казалось рациональным, оно привело к катастрофе.       Юнги поступил в среднюю школу, Чонки же готовился закончить её. Он подрабатывал каждый день в магазине, брал ночные смены на выходных и верил, что сможет пойти учиться дальше. В планах: вытащить младшего брата и мать из этого ужасного болота, научиться выживать в мире, который оказался к ним так жесток и несправедлив.       Так прошёл месяц, затем второй. Майское солнце вступило в свои права, а у Юнги очередной урок истории. Учитель называл век, год, записывал за своими словами мелом по доске, пытаясь донести информацию до учеников. Почти все они конспектировали за ним, чернилами заполняя тетради. Только задиры на задних партах — кто спал, кто смеялся, исподлобья смотря на преподавателя, который старался не обращать внимания на них. Солнечный свет лежал на партах, словно скатерть, освещая письменные принадлежности и учебники. И ветер… Ветер легонько колыхал шторы у открытого окна, рядом с которым и сидел Юнги. Первая парта, прилежный ученик, но с разбитой губой и сто сорок третьим местом среди двухсот одного ученика.       Шарик ручки скользнул по строчкам, встречаясь с очередным появившимся солнечным зайчиком. Буквы слегка блестели, пока окончательно не высохли. Точка. Предложение было закончено. Через две минуты будет звонок, но так его и не дождавшись, Юнги услышал звук сирен. Он ворвался в голову скрежетом неприятным, потому что только два дня назад к ним приезжала полиция. Соседи написали заявление на шум. Убедившись, что снова всё тихо, проигнорировав всех членов семьи, кроме отца, блюстители закона уехали, даже не пройдя в дом, где у их матери по лицу стекали три дорожки крови, которые старательно вытирал Чонки.       Юнги повернул голову к окну. И ему хватило лишь секунды, чтобы понять, что врачи скорой помощи несли на носилках его брата. Ему хватило лишь двух секунд, чтобы бросить всё и вылететь за дверь класса. Через пятнадцать секунд он внизу. Через пять он почти у белой машины с красным крестом. Но двери захлопнулись прямо перед его носом, скорая быстро поехала с территории школы. У Юнги пульсировало в ушах. Птицы всё также чирикали, как и какое-то время назад. Солнце всё так же светило. Но Юнги видел лишь троих ублюдков. Их главарь, Сону, сплюнул кровь на асфальт, закинув руку на Михо, который служил скорее подставкой для Сону, чем человеком. Сону смотрел с уничтожающим взглядом на Юнги, пока какой-то младшеклассник не закричал и не бросил портфель в него, переключив внимание.       Юнги не сразу узнал его. А потом понял, что это сводный брат Сону. Упитанный и низкий мальчишка, который только и делал, что бросал вещи в старшего брата, когда пытался его остановить. Была бы воля, Сону бы его по асфальту разложил, потом расчленил и выкинул в реку. Но их мать сразу же всю информацию передала его родному отцу Полле. И тогда Сону пришлось бы несладко. Юнги не раз думал, почему эта антивирусная защита досталась этому никчёмному и несуразному существу по праву рождения. А не ему или, лучше, его брату, который ни один раз за него заступался.       Этот мальчишка колотил Сону по животу, пока тот не схватил его за шкирку и не отбросил на газон. Очень аккуратно, чтобы без повреждений и лишних вопросов. Туда же полетел и портфель, задев куст и упав под ноги младшеклассника. Сону засмеялся, сделав вид, что это просто игра, но его улыбка искривилась в злости. Они начали ругаться, но слов Юнги не слышал. Его мысли вытанцовывали на кострище злости и отчаяния. Он понимал, что должен подойти и спросить, какого чёрта снова произошло. Он понимал, что должен ударить этого ублюдка, нанести ему всевозможные травмы и отправить в ад, но он не мог. Ноги словно вросли в землю, по венам будто не кровь текла, а свинец. Юнги настолько устал, насколько был и зол, его рвало на куски от осознания собственной неспособности повлиять на произошедшее. Прошла секунда, и внутри будто что-то начало ломаться. Все его эмоции затянуло в холодную, склизкую бездну. Осталось лишь немного времени до начала изменений в его личности.       Окончательно внутри всё рухнуло, когда он узнал страшную правду. Его не пустили в палату, но он обхитрил врачей, вбежал к брату и тут же упал на колени, увидев его состояние. Сколько его били? Почему Чонки не кричал? Насколько ему было больно? Все эти вопросы струились солёным по щекам. Руки непроизвольно сжались в кулаки, а в груди образовалась зияющая дыра. Юнги не знал, должен ли он ненавидеть себя или пытаться простить за беспомощность, он не знал, как ему жить дальше, ведь, когда его начали поднимать, он услышал лезвием по слуховым каналам: «Не даём гарантии, что ваш сын сможет очнуться».       Мать с врачом вздрогнули, когда услышали истошный крик. Они не сразу заметили, стоя за ширмой, что в помещение попал маленький мальчик.       — Нет-нет-нет-нет, — Юнги повторял это, бросившись к постели брата и схватив его за руку ласково. Он весь в трубках, он не дышал сам, его лицо фиолетово-зелёное и вспухшее.       — Простите, пожалуйста, мы не досмотрели, — старший санитар зашёл в палату, снова схватив Юнги под руки и уводя.       Самое страшное для младшего сына тогда было то, что мать молчала. В её глазах плескалась только боль, а слёзы не прекращали течь по её лицу. Она позволила вытащить его из помещения своей безропотностью и покорностью.       Юнги уже в главном зале, ему пригрозили пальцем и сказали, что его выставят из больницы, если он снова попытается такое провернуть. И что он должен был ждать отца. Но, не собираясь больше никого слушать, Юнги вышел из пропитанной смертью и запахом лекарств места и самостоятельно направился домой.