Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

…в своём выборе.

      Юнги резко ударил по столу. Ярость, эта тупая ярость, накрыла, в его голову вновь ворвались старые демоны, и вот его кулак, весь его вес и энергия, направленные на стол, чтобы что-то сломать. И всё-таки... он не хотел этого. Он не хотел, чтобы рука отлетела так сильно. Но так и случилось. Горло сжимается от стыда. Как это вообще произошло?              Когда он понял, что не просто задел Чонгука, а ударил, — всё внутри него оборвалось. Как будто кто-то выдернул вилку из розетки: злость мгновенно погасла, тело заледенело. Шок, и вслед за ним выброс адреналина. Мозг резко прояснился, каждое движение стало чётким, точным. Он протрезвел. Не в смысле алкоголя, а как будто очнулся, вернулся в реальность, куда не хотел.              Он бросился к Чонгуку, схватил его за плечи, пытаясь привести в чувство, повторяя: «Ты в порядке? Ты в порядке?».              Чонгук был бледный, в глазах плыло, но он кивнул.              Юнги аккуратно поднял его, придерживая и ведя в спальню. «Я не… Я не хотел...», — шептал он, но его слова звучали неуверенно, как и его поступки. В его голове крутился этот один момент, момент, где его кулак прилетает в голову Чонгука, где всё выходит из-под контроля. Страх, который он увидел на чужом лице, резал по живому.              Он уложил его в постель, зачем-то заботливо укрыл, будто этим можно было стереть случившееся. Как бы он ни пытался, чувство вины затмевало его разум. В очередной раз. Сколько он ещё её сможет выдержать? Или уже не…?              А затем, будто кто-то выключил рубильник. Вся внезапная ясность рассыпалась, тяжесть навалилась с новой силой. Адреналин уходил, как отступающая волна, и вместе с ним возвращалась боль. Тупая, тянущая, как после удара по внутренностям. Голова кружилась, руки дрожали, словно тело решило напомнить, в каком оно состоянии на самом деле. Всё, что он чувствовал до этого — опьянение, изнеможение, отчаяние, вина и страх, слилось в одно сплошное онемение.              «Ты не виноват, ты не виноват…», — повторял он себе мысленно, но что-то внутри кричало ему, что, возможно, всё-таки виноват.              Он сел рядом, уткнулся лицом в ладони, выругался тихо и спустя пару минут сам вырубился. Не на диване, как собирался, а прямо рядом с Чонгуком. Просто не хватило сил. Скользнув в забытье, он не заметил, как его дыхание выровнялось, как его тело расслабилось, обрушив всё напряжение, которое сжигало его. Он не смог заставить себя уйти, не смог оставить Чонгука одного. И, может быть, это была самая честная вещь, которую он мог сделать в этот момент.              Когда Юнги проснулся, голова раскалывалась, как если бы кто-то методично бил по вискам кувалдой. Тело приковало к постели тяжёлое похмелье. Он не сразу понял, где находится. Когда глаза, наконец, разлепились, он увидел знакомые сумерки вечера, а рядом Чонгука.              Тот сидел на стуле под неярким белым светом лампы за письменным столом, его правая рука лежала на поверхности, а пальцы, не слушаясь, пробовали схватить ручку. Чонгук с усилием вытянул их, но они так и не смогли захватить предмет. Он снова и снова предпринимал попытку за попыткой. Упрямо. Как будто от этого зависело что-то важное. Потом опустил голову, и лоб упал на стол с тихим стуком. Боль отразилась на его лице, но не так сильно, как в тот момент, когда он пытался справиться с самими простыми движениями. Левая рука легла на правую. Он гладил её взад-вперёд, будто пытался сам себя утешить. И её. За старания.              Чонгук услышал, как Юнги проснулся, по болезненному стону, который прорвался сквозь тишину. Он не оторвал головы от стола. Прямые пальцы правой руки скользили по столу, как будто и не было того, что он собирался сделать пару минут назад — взять ручку. Он старался говорить достаточно громко, чтобы его было слышно, но не настолько, чтобы Юнги мог поморщиться от боли в голове. Однако даже обычные слова в таком состоянии, как скрежет по металлу.              — Ты не виноват, если что. Я сам под руку полез. Как и в первый раз. Ты же сказал подождать твоего друга, что он докинет нас до квартир. Но я совершил очень тупую ошибку. И теперь я бомж, которого ты явно не хотел бы держать в своём доме.              Он сделал паузу.              — Хотя, по моим наблюдениям, тебе просто меня жалко.              Чонгук сухо и нервно дышал. Эти слова простые и, возможно, жестокие для его положения, но он не смог остановиться. У него не было сил подобрать другие.              Юнги попытался растереть лоб, чтобы избавиться от агонии в голове, но пальцы, которые едва слушались, только раздражали кожу, не принося облегчения. Он слышал Чонгука, но информация словно скользила мимо. Даже когда дошло, он понял, что сказать нечего. Не потому, что Чонгук был прав, а потому что ему хотелось закрыть глаза, зарыться в подушку и не двигаться. Тело требовало другого — аспирина, воды и покоя, чтобы избавиться от боли и ломоты во всех частях тела. Юнги хотел бы не слышать больше ни одного слова, не думать о том, что сказал Чонгук, и как в ответ на это вообще можно было бы отреагировать.              Он только чуть заметно качнул головой, словно пытаясь избавиться от тяжести внутри.              С усилием воли он встал и направился на кухню. Хотел повернуть кран, но увидел, как из ладони торчит небольшой кусок стекла.              Да, блять.              Вынул, обработал, замотал бинтом. Включил воду, долго пил из кружки, потом нашёл таблетки, выпил две. Потом ещё одну. На всякий случай. Умылся ледяной водой. Открыл окна. Запах спирта и сигарет выветривался медленно. Поставил воду на чай, собрал бутылки руками, осколки веником и пылесосом, завязал пакет и выбросил. Убрал средством следы на полу и ковре. Не специально. Просто не мог не убрать.              Тем временем в спальне Чонгук, сидя на стуле, слышал всё, что происходило, как будто это подтверждало сказанное им раньше. Он не реагировал на звуки, что доносились до него, а их становилось всё больше, и они сильнее укрепляли веру в его негативные мысли. Юнги не был тем человеком, который бы по-настоящему хотел помочь. Так он и думал.              Через какое-то время Чонгук с трудом поднялся. Легко вздохнув, он плюхнулся на подушки, которые сразу поглотили его, словно пытаясь прижать, успокоить. Он открыл телефон, прокрутил ленту и нашел одну из слэш-манхв, что когда-то скачал, не особо вникая в сюжет. Чонгук не знал, что именно хотел, но начал листать страницы. С каждой новой главой ему становилось всё тяжелее сосредоточиться. Сюжет был непонятным, сцены секса нереалистичными, даже глупыми, но это было не важно. Он пытался поглотить все эти картинки, линии, диалоги, не давая своим мыслям вновь вернуться к тому, о чём он не хотел думать.              Герои и «круги» диалогов слились в один поток, и Чонгук не заметил, как его глаза начали закрываться. Тело сдалось от морального давления на свою же психику, и через несколько минут, телефон ускользнул из рук, а сам он, как и Юнги на диване в гостиной, отключился.              Прошло около двенадцати часов. Юнги выспался, восстановился, но всё равно чувствовал остаточную тяжесть похмелья, хотя это было гораздо легче, чем раньше. Он метался между разными комнатами несколько раз, выполняя свои дела, но Чонгук в своем полусне не мог точно улавливать, что именно происходило. Лишь иногда слышал шаги, шум воды в ванной или шорох от того, как Юнги что-то искал на кухне.              Потом, из полудремы, Чонгук почувствовал запах, который медленно просачивался в его сознание, донимая его голод. Это был запах пищи. Тёплый, сытный и аппетитный. Живот заурчал с такой силой, что Чонгук вздрогнул, осознавая, что он на самом деле голоден.              Юнги вошёл в комнату:              — Пойдём, поешь. Не знаю, хочешь ли, но сделал на двоих.              Чонгук хотел отказаться. Всё внутри отторгало идею еды, но в животе громко заурчало снова, пришлось встать.              На кухне и в гостиной было убрано. Даже пятен от вчерашнего алкоголя не было. Одна штора была отодвинута, пропуская полоску утреннего света. Чонгук осторожно сел за стол-столешницу. Взял вилку, но не стал есть сразу. Просто посмотрел на тарелку с грустью.              Телефон завибрировал. Он тут же схватил его левой рукой и открыл сообщение. Юнги сидел напротив, жевал свою порцию и наблюдал за ним. Сначала с лёгким удивлением, а потом, заметив выражение на лице Чонгука, понял, что именно происходит:              — Написал?              Чонгук отбросил телефон на край стола с раздражением:              — Нет.              — Звонил?              — Нет. Не звонил, — Чонгук зажмурился сильно и открыл глаза. — Я бы свалил, не мешал тебе, но мне реально некуда. Я не вру.              Юнги, не меняя выражения лица, продолжил есть, но теперь что-то в его взгляде было немного другим. Точно так же, как и его интонация. Она больше не была такой невозмутимой.              — Мы уже говорили об этом, — Юнги произнёс это резко, будто ставил точку.              — Да? Но мне кажется, что ситуация сильно изменилась, нет? — Чонгук говорил тихо, но нервно, что даже Юнги не смог не заметить. В его голосе была не только изнемождённость, но и растущее разочарование.              — Ты не можешь продолжать так, Чонгук, — сказал Юнги, наконец поставив вилку на тарелку. — Но, если ты не знаешь, куда идти, я не могу заставить тебя уйти.              Чонгук только вздохнул. Его взгляд снова опустился на телефон, но он больше не испытывал желания его проверять.              — Знаешь, кто бы говорил, что нельзя что-то там так продолжать. Я не знаю тебя так хорошо, но то, что произошло с Юра, да и вообще... Блять, я в курсе, что твоя жизнь мне недоступна, и я не должен ей интересоваться. Но я живу тут. Мне приходится.              — Живи как сосед, а не как сожитель еба́ный, может, и проще будет.              — Ммм, я бы хотел, но только твоя пропажа, а потом пьяный разговор, а потом стол, — он бросил взгляд на поверхность. Она была идеально чистой, стекло отсутствовало вовсе, даже нет намёка на осколки. — Типа, да, можно сделать вид, что ничего не было. Но оно было, — он кивнул на бинт на руке.              Юнги ощущал, как внутри него по кирпичику выстраивается стена. Он старался укрыться за ней, спрятать всё — себя, свои реакции, прошлое, даже нынешнее раздражение. Но каждое слово Чонгука било точно в цель, рассыпая кирпичи в пыль.              — Стекло не вернёшь, — сказал Юнги, и в его голосе прозвучала какая-то тоскливая обреченность. — Но ты прав. Всё изменилось.              Чонгук усмехнулся, но это была мрачная усмешка.              — Да, конечно, всё изменилось, — он уставился на Юнги. — Но ты хотя бы признаёшь, что не всё просто так сходит с рук? Что, оп, закрыл глаза, открыл и прикинулся, что ничего не было и не происходило.              Он повернул голову в сторону, не выдерживая взгляда Чонгука, и стиснул зубы. Всё, что он хотел, это снова перехватить контроль, который по неведомой ему причине сейчас находился не у него. Но чем сильнее он пытался сделать вид, что всё нормально, тем больше его слова и поступки звучали пусто и жалко в его собственных ушах.              — Ты не понимаешь, — наконец выдавил он, голос почти сорвался. — Я не могу просто так быть... честным. Не могу позволить себе быть слабым, а ты... ты слишком много видишь. Слишком много лезешь, куда не просят.              Лицо Чонгука было напряженным, но в нем было что-то и такое, что Юнги не мог разобрать или не желал. Зачем Чонгук всё это говорит? Чего он от него ждёт?              — Если ты хочешь, чтобы я просто молчал и ушел, скажи это прямо. Я не собираюсь тебя спасать.              Юнги почувствовал, как всё, что он пытался удержать за недостроенной стеной, снова вырывается наружу. Та боль, которую он так успешно скрывал ото всех и всегда. Слова Чонгука будто щелкали по его внутреннему и искорёженному, вытаскивая всё, что он так старался похоронить.              Он отпустил дыхание и поднял взгляд, встретив его глазами.              — Не знаю, — прошептал он, его голос был почти не слышен. — Не знаю, что делать.              Чонгук уверенно произнес:              — Быть взрослым.              Он знал, что эти слова не должны были выходить, но они проскользнули между его зубами, будто сами собой. Внутри появилось удивление, что он сказал именно так, но было что-то в Юнги, что вызывало именно такие чувства. Такую смесь раздражения и отчаяния, как если бы тот сам не знал, что ему нужно делать, но продолжал бегать в круге.              Юнги замер, посмотрел на него, как на кого-то совершенно неадекватного. В его глазах были ошарашенность и какая-то пустота, смешанная со свирепостью, которую он обычно показывал, когда хотел кого-то заткнуть или приструнить.              — Ты серьезно, да? — Юнги скривился, привычно натягивая маску равнодушия, но его интонация выдавала его с потрохами. — Сопляк, который думает, что у него есть право учить меня жизни? Ты ещё не понял, что твоя жизнь — это чертова пустышка, думаешь, мне не хватает своей? Ты в своем уме?!        Слова Юнги ощутимо задели Чонгука. Он понимал, что это было сказано специально. Но не мог дать слабину. Вместо этого он почувствовал, как что-то внутри него натянулось, как резинка, как будто он должен был это сказать, должен был…       — Будь взрослым, — повторил Чонгук твёрдо. — Потому что, если ты не начнешь это делать, всё закончится, и ты останешься таким же, как я. Просто тупо начнёшь гнить в этом болоте. И всё. Один.              Он не знал, откуда у него такое внезапное прозрение. Не знал, почему это было так важно. Но его что-то заставляло говорить именно так. Отражение?              Юнги резко замолчал, но это молчание было глухим, как камень, который вот-вот сорвется с обрыва.              — Сейчас ты как раз и есть тот, кто не понимает, — голос Чонгука был сильным, но с оттенком тяжести. — И все твои попытки скрыться от этого не помогут, — секундная пауза. — Да, я не хочу, чтобы ты меня выкинул, — сказал он, так, чтобы это не звучало как просьба, а как факт. — Я не здесь, чтобы мешать тебе. Ты не обязан мне помогать. Ты сам выбрал это, Юнги.              Юнги фыркнул, но его взгляд не был насмешливым. Ему не нравилось, как влиял на него этот пацан. Ещё с их знакомства ему показалось, что надо бы было держаться от него подальше. Но тогда, то выражение в глазах напротив — злоба, агрессия, которая переливалась на радужке с отчаянием. Психологическая травма, информацией о которой он не владел. Его тянуло патологически неправильно. Он не знал, может алкоголь не выветрился из кровотока, может он тоже ударился головой, когда спасал Чонгука от Санджа, а может он просто сдался сам себе. Однако его домик без стен начал терять даже фундамент. Окончательно.              — Для меня всё это... — Юнги на мгновение остановился, будто боялся продолжить. — В общем, не надо мне тут ничего про выборы. У меня не было выбора. Я думал, ты поймешь, что тут не просто так всё. Думал, остановишься тут ненадолго. А потом съебёшься уже.              Чонгук знал, что слова Юнги — это не защита, а скорее попытка спрятаться за ещё одну маску. Но она не работала, она трескалась и осыпалась сразу же. Юнги не хотел признавать, что его жизнь тоже не была без выбора, что он не мог просто уйти от всех этих проблем, как будто они испарятся.              — А что ты хочешь от меня? — спросил Чонгук, его голос едва заметно задрожал. — Чтобы я просто убрался, и ты снова был один? Не выйдет. Ты сам меня притащил. И давно бы выгнал, если бы хотел.              Юнги отвернулся, смотря на закрытый уже мини-бар, в этот раз его взгляд был не враждебным, а скорее уставшим. Он не хотел себе признаваться, что нуждается в ком-то. Ему всегда было проще установить барьер. Не подпускать. А, ещё лучше, оттолкнуть. Да посильнее. Но не сработало.              — Ты хочешь, чтобы я поверил в это? — Юнги говорил с насмешкой. — Чтобы ты стал моим другом, и мы тут играли в мирных соседей? Стой там, не подходи ближе, не пересекай линию, — и снова попытка воздвигнуть стену, которая была больше похожа на тонкое перекрытие в автобусе между кабиной водителя и пассажиров. Правда, держаться ей было уже не за что. Она упала, расходясь трещинами.              Его спесь агрессии и желания выпихнуться в свою нормальную ненормальность не отменяло того, что они оба были в этом, в этом доме, в этих обстоятельствах. Не получится куда-то это выкинуть, как те осколки от бутылок и стола, как бы они не пытались притворяться.              — Мне не нужно твое сочувствие, Юнги. Но я и не могу делать вид, что у меня нет каких-то эмоций, чувств. Если тебе привычно строить из себя хуй пойми кого, то я не такой.              Это был удар ниже пояса. Юра говорила то же самое.              — Ну, нихуя себе, психолог на минималках. Что ещё скажешь? Пользуешься тем, что я не могу тебя прогнать из этого дома из-за ёбаной вины? — Юнги надоел этот разговор, он решился его закончить. — Окей, я буду взрослым. Тогда, будь добр, ты тоже.              Чонгука это оскорбило.              — Ты... — Чонгук начал, но его голос сорвался. — Ты серьезно? Ты думаешь, что я не пытаюсь быть взрослым? Ты думаешь, что мне не тяжело каждый день, когда я не знаю, что вообще происходит с моей жизнью? И не буду ли я в следующую минуту из-за твоего психа на улице ночевать или… в больнице?              Он заметил, как Юнги скосил взгляд, почти не обратив внимания на его слова. Это злило Чонгука ещё больше, чем сама реплика. Юнги, кажется, не воспринимал его всерьез. Он считал, что всё это какая-то игра?              — Ты вообще понимаешь, что я тут не по своему желанию? — продолжил Чонгук, глядя прямо в глаза Юнги. — Я не хочу быть тебе обузой, но тебе-то легче... Ты не думаешь о том, что происходит со мной, когда ты говоришь такие вещи?              Юнги не ожидал такого ответа. Он немного приподнялся на стуле, но потом снова опустил плечи, вздохнув.              — Недавно ты говорил другое. Но я не собираюсь вести с тобой философские беседы, — отрезал Юнги, его голос всё ещё оставался жестким, но был слышен какой-то скрытый смиренный тон. — Просто будь взрослым. И ты, и я. Мы оба здесь не потому что хотим, а потому что вынуждены. Не надо мне доказывать обратное. Не в твоих полномочиях.              Чонгук стиснул зубы, его руки сжались в кулаки, но он все же попытался выдохнуть, хотя его тело было напряжено:              — Окей. Я буду. Встретимся тогда здесь вечером. Я возьму твою одежду, у меня нет своей. И, уж извини, что так всё вышло, и тебе приходится меня кормить, одевать, давать кров. Но, если бы ты не хотел, ты бы сюда меня не привел? Верно? Он не дал Юнги вставить ни слова, хотя видно, как тот этого желал. — Посмотрим, что из нашей договоренности получится. И, да, не забывай в очередной раз телефон, может быть тогда мне не придется переться непонятно куда, случайно слышать то, что я не хочу слышать, и видеть тебя бухим в стельку, принявшего меня за какого-то Чонки.              Юнги вздрогнул и завис. Имя будто сорвало пломбу с замурованной части памяти. Что он сказал? Что сделал? Он хотел забыть, не думать. Это имя звучало как больная рана, которую он так и не сумел исцелить за все эти годы. Все те слова, которые он произносил в опьянении, начали возвращаться в виде искаженных, размытых картинок. Но они были слишком разрознены, чтобы дать ему ясность. Он слишком, слишком много выпил в этот раз. Никогда такого не допускал. А теперь сидел здесь и слушал всё это от пацана, которого когда-то пригласил сюда жить.              Юнги вернулся к еде, хоть той оставалось и немного. Он игнорировал Чонгука, который недовольно собирался.              — До встречи, Мин Юнги, — дверь хлопнула.              Продолжая жевать, он делал вид, как будто ничего не было, как будто не было затронуто только что каких-то глубоких тем, словно их диалог не имел никакого значения. Он подумал о Чонки. О человеке, с которым всё это было связано, о трагедии, которая лежала на его душе. И ясность теперь точно была, но в том, что он сам виноват, и все это было действительно его решением. Его выбором.              Они похожи больше, чем им казалось самим.              И Юнги подсознательно это уже осточертело.