Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

      — Так. Получается, благодаря Чимину и Чонгуку вы смогли избавиться от банды Санджа? — Хосок сидел в том самом заброшенном здании, пропитанном запахом сырости и старого железа, в котором собиралась и жила частично банда Юнги.       — Да. Это было неожиданно. Хотя. Если бы я знал, что это был Полле, то не удивился бы так сильно, — Юнги плеснул немного коньяка в стакан, не решаясь пить, а просто крутя его в руке и наблюдая, как золотистая жидкость вспыхивает в слабом свете подобия люстры.              — Не Полле, а Чимин, — Хосок грубо его поправил, положив ладонь на стол, который стоял около дивана, на котором они сидели.              — Не буду извиняться. Я просто не привык. Как узнал, что это он, само собой изо рта вырывается, — Юнги сделал маленький глоток и откинулся на спинку дивана, прикрывая глаза тяжёлыми веками.              — Будь повнимательнее. Сам сказал, что это его прошлая жизнь и твоя вина. Разве он не заслужил, чтобы его звали по имени?              — Да, конечно, Хосок. Не начинай спорить там, где спора нет, окей? — он не открыл глаз, но шумно и демонстративно выдохнул.              — Ладно, — тот отвёл взгляд и посмотрел на дерево стола, выцветшее, с темными полосами на нем, черными пятнами и обугленными кружочками. О него точно тушили сигареты. — И ты срезал тату? При свидетеле. И теперь они не сунутся к вам?              — Да. Это законы.              — Дерьмовые законы. Явно не для людей.              — А я и не говорил, что они прекрасные. Но такова жизнь здесь, — он прислонил стакан к губам и снова немного отпил, чувствуя, как горечь обжигает язык.              — Подожди. Если законы, то у тебя тоже должна быть татуировка, разве нет? — Хосок осмотрел его, но на теле не смог ничего обнаружить. Кроме этого браслета, напоминающего о том, кем Юнги являлся на самом деле.              — Есть, — Юнги поставил стакан, немного наклонился. Приподнял футболку и за ремень джинс, опустил их пониже, чтобы было видно рисунок.              Это был скат. Небольшой. В половину ладони Хосока. Выбит ровно, чётко. Внутри существа были странные узоры. Его хвост заходил под линию джинс, а в середине была выбита рыба, словно плывущая сверху, но рядом, как неотъемлемая часть его пути.              Хосок коснулся пальцами кожи, провел по контуру существа.              — Красивая. Узоры очень необычные.              — Это тату в стиле племени Маори. Исо увлекается их историей. Поэтому только у меня тут было адекватное оружие — бита. Юра — носилась с мирэ из какого-то камня, а Исо — с пату деревянным. Донгу предпочел отказаться от их предложения сделать копьё и решил пользоваться надёжными кулаками, — усмешка.              — А Тэиль?              — А Тэиль — просто долбоёб. Не хочу о нем говорить, — Юнги резко опрокинул в себя остатки коньяка, со стуком поставив стакан на стол.              — Извини, — Хосок скрестил руки на груди. — Не думал, что ты можешь его возненавидеть за то, что он сделал. Думал, что это у тебя в генетическом коде. Хуяриться. А Чимин — ну, так, пешка на доске. Пострадал и пострадал.              Лицо Юнги вмиг стало серьёзным, словно застыло в маске камня. Он сглотнул вязкую слюну, упёрся взглядом в пошарпанную бежевую стену. Эмоции внутри закипали. Так было всегда. Надо было просто охладить их, перевести в злость и пользоваться этим нескончаемым ресурсом. Но, кажется, сейчас он понял, как он устал. От всего этого. От того, сколько жизней было разрушено. От того, где они живут, чем живут, да даже как дышат. Осторожно, с надрывом, боясь, что снова им могут начать угрожать.              Когда они победили Сону, Юнги предположил, что только вместе они смогут выжить в этом дерьмовом мире. Им некуда было пойти. Снова играть с родителями в послушных детей с незапятнанной репутацией — они не хотели. Каждый из них пережил внутреннее одиночество, отречение от них как близких, так и далёких. Отбросы. Никому ненужные.              Но, когда они были вместе, они чувствовали то самое необходимое. Они нужны друг другу. И из-за этого приходила самоценность. Самоценность влияла на желание сплотиться сильнее, ощутить это между собой более явно. Единое целое. Нерушимое. Непоколебимое. Плечом к плечу.              Тату символизировало то, что все они вокруг Юнги — огромный скат, а он лишь рыба. Пусть и лидер, но только сопровождающий. Проводник из их горечи, утрат и отчаяния.              Сначала они нашли дом. Пусть и домом это слабо можно было назвать. Скорее — место сбора. Никто им не мешал, кроме каких-то мелких кучек отморозков, которым не нравилось, что тут появились новые люди и ошивались по «их» району.              Здесь. В этом пагубном месте. Юнги вкусил славу в местных клубах. Хоть какую-то известность и признание. Это подняло его затоптанную родителями самооценку. И броня, которую он растил с потери брата, чтобы защитить себя, обрела новый толстый слой.              И тут... Санджа. Они не хотели нарываться. Но Тэён попытался изнасиловать Юра. Прямо в клубе, где он выступал. Исо бросился ей на помощь, услышав женские крики из мужского туалета. Даже не сразу поняв, кому принадлежал этот голос.              Так зародилась война. Долгая. Ужасная. Уничтожающая их изнутри. Потому что, хоть они и не успели сделать ничего с Юра, но Исо... Перелом руки, сотрясение мозга, сломанные ребра. Он дышал так тяжело, что казалось, ещё мгновение, и его голос исчезнет навсегда.              Юнги озверел. Одно понимание, что человек, который ему близок, который, как и его брат когда-то, лежал на этой чертовой больничной постели, пропитанной лекарствами и стерильностью, вынудило его очерстветь ещё больше. Максимально, насколько позволила его психика, которая получила очередную травму.              Тишина тянулась, как резина, липкая и душная.              Хосок понимал, что эта шутка была неуместна. Поэтому ждал, когда ему что-то скажут. Или. Хотя бы пошлют.              Юнги заговорил еле слышно, хриплым голосом:              — Я знаю, Хосок, каким я тебе кажусь. Я знаю — ты не обязан понимать меня и мне сочувствовать. Но у меня не было выбора. Я просто обязан был быть сильнее всех, лучше всех. Обязан был быть бесчувственным чудовищем. Потому что, если бы я пропустил через себя хоть одну эмоцию... Я бы не выжил, — он плеснул коньяка из бутылки снова, переводя на него взгляд. — Когда я забрал Чонгука из больницы, внутри меня что-то хлопнуло или треснуло, — он горько улыбнулся. — И Чонгук доломал это собой. Своим присутствием. И тогда моя стена, которая спасала мне каждый день жизни, начала осыпаться. Мне стало настолько страшно, насколько это возможно. Я не знал, что делать. Но его нахождение рядом — как лекарство, помогало успокоиться и принять тот факт, что я могу быть настоящим. Пусть немного. Пусть только с ним.       Юнги замолчал. Поднял взгляд к потолку, испачканному трещинами и потеками, как и его душа. Он почувствовал ладонь, которая коснулась его запястья и легко сжала. Беззвучная, почти незаметная слеза скатилась по правой щеке. Казалось, что глаза просто пересохли от того, как он долго не моргал. Но нет.       — И тогда. Тогда я просто... Я просто начал понимать. Начал чувствовать других людей. Стал видеть их грусть, обиду, разочарование. С последним я встречался в последнее время всё чаще и чаще. И я понял. Это я... Это я всё сделал. От начала и до конца. Начиная с моего плана. С моего плана испортить жизнь брату Чимина, Сону, который и сломал Чонки. Полностью. Безвозвратно. Я видел только месть перед собой. Ничего. Все остальное не имело значения. И даже, когда я что-то начинал ощущать, будто изнутри меня били кулаками, я делал вид, что ничего. Совсем ничего не чувствую. Фикция. Херня. Полная херня! — Юнги отбросил стакан в сторону, тот ударился о стенку, разлетевшись в осколки, а капли впитывались быстро в деревянный пол.              Хосок начал притягивать его к себе. Юнги слабо отбивался. Все его оставшиеся силы и самообладание уносило набором всех эмоций, которые он запрещал себе принимать. Каждый вдох обжигал грудь. Голова начала кружиться.              Его крепко обняли, но всё это никуда не уходило, лишь будто крепче впивалось под кожу. Хотелось содрать её, вырвать мышцы, разломать себе кости, лишь бы... лишь бы...              — Просто отпусти это всё, Юнги. Отпусти, — ласково сказал Хосок ему в макушку, держа за талию обеими руками.              Через пару секунд истерика накрыла его. И самое сильное, самое гнетущее, не дающее остановить слёзы...              Горе. Он так и не прожил горе потери.              Хосок гладил его по волосам, шее, спине, чувствуя, что Юнги становилось немного легче. Тело всё ещё содрогалось, но он понял.              Юнги сломал себя собственными руками. Потому что иного выхода — не видел.

✗✗✗

      — Что ты задумал? — Хосок обеспокоенно смотрел на Юнги, который проспал тридцать минут у него на коленях, и чьи слёзы остановились только потому, что он уснул.              А тут вскочил, вылетел из столовой. Хосок успел только пойти за ним с немым вопросом, который после обрел голос.              Только ему не ответили.              Юнги метался. Что-то строчил в телефоне. Потом рыскал в железных шкафчиках, резко хлопая их дверьми. Это была центральная комната с голыми бетонными стенами и лампой под потолком, тусклый свет которой отражался в тёмных окнах. Отсюда можно было пройти обратно в столовую и в «кабинет» Юра — налево по коридору, а направо вели три комнаты: для Донгу, Тэиля и Исо. Там царила своя, отдельная атмосфера, пропитанная тяжёлым духом одиночества и неприкаянности. Юнги был там пару раз в жизни. И то по необходимости, если не откликались на имя.       — Юнги, пожалуйста, остановись, — Хосок схватил его за руку, сжал крепко, заглянул в глаза. В них не было отчаяния — только боль, сплавленная с решимостью.       — Посиди в той комнате. Почитай книги, у Юра их куча, — он обхватил его за плечи сзади и повел в сторону «кабинета».       Хосок безвольно поддался.       — Ты ничего не скажешь? — с надеждой спросил он, когда Юнги довёл его до комнаты, посадил на старый скрипучий стул, сам подошёл к шкафу, а затем поставил на стол стопку потрёпанных книг, щёлкнув выключателем лампы.       Свет больно резанул глаза обоим.       — Просто. Что бы ни случилось, обещай, что будешь здесь. Я обещаю, я приду. Но просто не выходи. Хорошо? — Юнги снова сел перед ним, как тогда, на скамейке, положив свои ладони на его колени.       — Ладно. Обещаю, — Хосок, конечно, врал, но кивнул.       Он прекрасно понимал: почувствует неладное, то сразу же выйдет, даже если дверь будет закрыта на сто замков.       Когда Юнги вышел, Хосок провел пальцами по обложке одной из книг. Кожа была обтёртой, потрескавшейся на сгибах. Открыв её, он сразу скользнул взглядом к дате издания.       1974.       «Кэрри».       Стивен Кинг.       Несмотря на то, что взглядом он скользил по строкам, его слух был напряжён до предела. Любой голос. Любое движение. Всё проходило сквозь его тело вибрацией.       Где-то за стеной Юнги говорил по телефону. Слова были неразборчивыми, обрывистыми.       «...и ростки конфликта, зародившиеся еще тогда, все эти годы медленно и неотвратимо набирали силу в полном соответствии с законами человеческой природы — словно некая цепная реакция в критической массе радиоактивного материала.»       Потом застыла долгая тишина.       Хосок читал дальше.       Вдруг послышался негромкий стук, словно кто-то постучал костяшками по дереву. Далеко.       Входная дверь.       Шаги. Уверенные, но с ленивой небрежностью.       Юнги поздоровался. С усмешкой? Точно с ней.       Голос был спокойным, но интонация ледяной.       «21 сентября, примерно в 13.30, соседи миссис Уайт по Карлин-стрит услышали крики, доносившиеся из ее дома.       Шаги.       Однако полицию туда вызвали только после шести вечера, и столь длительной задержке есть два в равной степени некрасивых объяснения:       Медленные.       или соседи не хотели быть втянутыми в полицейское расследование,       Скрип.       или неприязнь к миссис Уайт достигла такой степени,       Комната рядом.       что они намеренно решили «подождать, чем кончится».»       Столовая.       Тихий глухой звук у стены. Будто положили что-то не очень тяжёлое на деревянную поверхность.       Хосок сжал книгу в руках. Сделал два шага к общей стене между комнатами. Перевернул страницу.       Разговор сперва шёл спокойно, отрывисто, словно из вежливости. Но затем...       «Наверное, с минуту она просто пялилась на нас, не веря своим глазам. Затем открыла рот и завопила.»       Тэиль закричал. Крик был пронзительный, дикий, словно треснуло что-то внутри самого Хосока. Он захлопнул книгу, подошёл вплотную, прижал ухо к ледяной стене.       — Ты мой, мой, мой, — бешеный голос Тэиля свистел, как надорванная струна.       Что-то с грохотом рухнуло на пол — звон стекла, треск дерева.       — Тэиль, ты совсем рехнулся?       — Я никогда, слышишь, не отпущу тебя, — в голосе Тэиля клокотало безумие.       Тэиль, видимо, ударил Юнги, потому что-то снова упало, но дальше звуков, напоминающих драку — не было.       Хосок замер, словно земля под ним провалилась.       «Не отпущу»? Что вообще происходит?!       — Я никогда твоим не был! Я свой, ты совсем что ли! Тебе надо мозги прополоскать! — Юнги сказал это яростно, громко и четко. — Зачем ты душил Полле?! Чего ты хотел добиться?!       — Власти над тобой! Абсолютной власти! Он нарушил слово! Снова оказался рядом! Ему надо было напомнить, насколько его жизнь хрупка! Как и жизни его близких!       — Ты не можешь надо мной никакой власти иметь! Ты спятил просто! Я знал, что ты ёбнутый, но не думал, что настолько!       Тэиль взвыл, дико расхохотался:       — Сначала Полле, да?! Теперь Чонгук?! И опять Полле?! — по стене провели чем-то железным, скрежетаще.       — А Юра ты не забыл?       — Она всего лишь девка! Развлечение! Ты принадлежишь мне!       Тишина.       Сухой металлический звон.       Нож. Это точно нож.       Хосок рванул в комнату.