Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

      Каждый имеет право совершать ошибки столько раз, сколько потребуется, чтобы принять их. Чтобы переработать. Чтобы однажды не сдаться, а понять, как в этот раз получилось иначе — пусть даже ценой боли. И да, мы тоже имеем своё право — вмешаться. Попытаться достучаться. Рассказать, что это разрушает. Не только того, кто вновь и вновь наступает на знакомые острые грабли, но и тех, кто из последних сил старается их спрятать, чтобы не произошло то, что однажды всё равно повторится.              Мозг несовершенен. Он запоминает петли, замыкается в поведенческих паттернах, выбирает окольные пути — не для того, чтобы сделать нас слабыми, а чтобы позволить выжить в мире, который не оставляет и шанса на щадящее существование. Травмы рождаются и нивелируются психикой в угоду компенсации. Психика соглашается, даже если это — деформация. Главное, что она помогает нам остаться в живых. Для кого-то — это будет выглядеть дико, для кого-то найдется свой способ решения проблемы. Но не у всех и каждого сформируется здоровое преодоление. И не все успеют понять, что именно с ними происходит — пока не станет слишком поздно. На это не влияет осознанный выбор, а только пережитый опыт и уже протоптанные ранее дорожки, которые давно разметили в нас схему выживания.              Взрослость — это не знание, как поступать правильно. Это не исцелённость. Не контроль. Человек не становится здоровым только потому, что захотел. Особенно если он не знает, как это возможно в том, что он проживает сейчас. Искусственно созданная поддержка — терапия, помощь близких, слова — играют огромную и не последнюю роль. Но они не основа того, чтобы убедить в чём-то наше подсознание. Оно, по правде говоря, и не слушает доводы. Оно верит только эмпирическому анализу. И оно, рьяно метаясь между «я могу» и «я хочу», сползает всё глубже в то, что больнее и уязвимее.              Это подтверждение слабости? Нет. Это подтверждение живости.              Мы не всесильны.              И иногда.              Нет.              Даже часто.              Мы не подозреваем, насколько наше внутреннее нам неподвластно и управляет внешним с пугающей лёгкостью: двигает руками, когда разум молчит; выбирает увеличить нагрев, когда сердце просит остыть.              — Мне не становится лучше, — выдохнул Чонгук.              Он стоял на улице. Ветер перебирал его волосы, будто играл с прядями, не замечая тяжести в теле. В тоне не было просьбы, не было жалобы. Только факт. Простой и пугающий.              Юнги смотрел на него и не понимал, в какой реальности оказался. То ли это повторение старого кошмара, то ли сон, то ли он опять зарыт по горло в чьей-то боли, как в мокрый песок, который не держит, но и не отпускает.              «Мы спаяны».              Голос Чимина, хриплый, прозвучал в голове, заставив посмотреть на Чонгука иначе. По-новому. Не как на друга, не как на чужого, а как на того, кого нельзя отпустить, даже если очень захочешь.              — Ты реально издеваешься, да, Чонгук?              — Нет.              Юнги хотел бы пошутить, но его сковало каким-то чувством отчаяния. Тот момент, когда они словно бы пошли дальше, оказался иллюзией. И в этот раз он слишком самоуверенно шагнул в эту ловушку, доверившись Чонгуку, что тот решил выйти из построенного когда-то кем-то ада, укреплённым цикличностью. Или хотя бы был готов начать разбираться в собственной голове, в которой определённо адекватности стало на процентов девяносто меньше.              — Да ты ебанулся, — он втянул носом воздух, резко затем опустошая лёгкие. Холод прошёлся через внутренности к черепу.              — Я просто хочу, чтобы меня отпустило. Хоть ненадолго… Можешь... просто погулять где-то минут десять?              Юнги почувствовал, как внутри закипает злость — не на Чонгука. А на всё это, на невозможность, на простоту воспроизводимости. Он сжал кулаки, смотря в глаза напротив неотрывно. И там… ничего не было. Ни человека, ни воли, ни крохи сопротивления тому, что не идёт в комплекте с выбором траектории поведения. Чонгук давно захлебнулся. И сколько его не откачивай, всё равно пойдёт обратно тонуть. Не забыв на шею прицепить булыжник на верёвке.              — То есть ты вытащил меня на улицу, чтобы выпроводить? — усмешка. Взгляд ушёл в сторону. Но не потому, что он сдался, просто смотреть было не на что. — Ещё и ставишь перед фактом, что помощь ты не принял? Тебе реально похуй?              — Я не просил, — плечи слабо приподнялись и опустились.              — Не просил? Тогда зачем написал то сообщение? Сделал бы всё молча. Без вреда. Без предупреждения.              Чонгук врал. Это была рука над водной гладью. Сигнал, что надо спасать. Но камень на верёвке всё равно был тяжелее, чем можно было бы представить.              — Дай мне просто десять грёбаных минут, — голос был не громким, но таким обнажённым, что Юнги замер. — Мне не пришлось бы тебя упрашивать, если бы ты не сидел дома, как сторожевой пёс.              Юнги повернул голову обратно. Эмпатия прорастала, вклиниваясь между рёбер. Вовсе не было противно — узнаваемо. Там, на лице, на коже, на радужке, царапала боль. Глубокая. Взрослая. Перетёртая временем. Она захватывала все эмоции под контроль, высушивая изнутри и оставляя только одно — желание выдохнуть через слабость, которую тот выучил.              Чонгук действительно давал насилию из прошлого отпор. Юнги в этом не сомневался. Он знал его сильную сторону. Пусть и моментами неуправляемую. Видел, как внутри горел огонь, который делал Чонгука несгибаемым несмотря на то, что с ним случилось после их встречи. Видел, как Чонгук умел держать удар, как в нём вспыхивала воля — чистейшая. Поэтому было тяжело наблюдать, как яд внутри чужого организма, который, по всей видимости, был запечатан лишь на время, растёкся по венам, становясь частью новой реальности.              Мысли проскользнули хлёстко: «Чонгук точно сопротивлялся. Долго. Пока не понял, что от боли не увернуться.»              И выживание — единственная программа, которую тот смог выстроить, исходя из вводных данных. Те данные были по случайности проиграны вновь. И программа пошла по накатанной.              Хотелось бы сказать:              «Если работает, не трогай»…              «Но работает-то хуёво», — прошептал Юнги сам себе, еле слышно. А затем проговорил чётко:       — Хорошо, — он проскользнул кончиком языка между зубами, чувствуя, как горло сдавило, и к глазам подкатили слёзы. — Иди.              И он… отпустил.

✗✗✗

      Чонгук вёл себя спокойно после того случая. Не театрально, не настороженно — просто тихо. Как если бы всё действительно могло бы наладиться. Старался шутить, не отводить взгляда, как бы невзначай касался плеча, подавал чашку, первым обнимал перед сном. Он не избегал Чимина, наоборот, был рядом, будто хотел сказать этим: «Смотри, я здесь. Ты помог. Ты спас. Я держусь.»              Юнги видел это и хотел верить. Слишком сильно. Он устал от бесконечного напряжения, которое у него всегда с трудом уходило. После того вечера, когда они вдвоём удержали Чонгука на грани, он всё ещё продолжал следить, но уже без камеры. Проходил мимо комнат, прислушивался к дыханию, считал звуки шагов. Перед сном заглядывал в спальню, просил заранее Чимина оставлять дверь приоткрытой. И они спали. В обнимку. Только тогда он позволял себе выдохнуть тяжесть, накопившуюся за день, и шёл обратно в свою постель. А после нескольких проверок разрешил себе расслабиться. Не до конца, но достаточно, чтобы поверить в то, что всё не будет ухудшаться.              Чонгук, казалось, и правда смог выбраться. Словно доверие, которое он отдал, сработало. И теперь он видит другую дорогу.              Но на самом деле — поменял стратегию.              Да, признаки были схожи, только притворство отыгрывалось профессиональнее, держа намертво остатки самообладания.              «Никто и не заметил», — так он и думал.              Потому что старался не позволять ни взгляду, ни жесту, ни слову выдать то, что по факту происходило с ним. Делал всё, чтобы его поведение отдавало флёром правды; подредактировал свои действия, потому что понимал, что то, что он делал раньше, только привлекло больше внимания и не дало, в итоге, никакого облегчения. И это было не для того, чтобы обмануть, а чтобы не разрушить. Не дать увидеть, как всё уже не трещит, а сыпется кусками кирпича, перекрывая доступ к кислороду.              Он искренне хотел, чтобы у них получилось. Чтобы тот страшный и уязвимый акт сдачи не оказался временным.              Но не вышло. Какое-то пятно… Необъяснимое. Плотное и бесцветное. Расползалось по костям, поднимаясь выше и выдавливая воздух из груди, заменяя стремительно растущим в лёгких уровнем воды. Он стал внимательнее к мелочам: подолгу мыл руки, задерживался в душе, дольше смотрел в зеркало. Объяснял это тем, что выполнял упражнения для релаксации. В действительности же банально хотел убедиться, что это всё ещё он. Что его ещё можно собрать хотя бы в подобие человека.              На устах ни слова, но тело уже кричало. Просто он старался игнорировать.              Каждую ночь он просыпался с зажатыми пальцами. Во сне душил сам себя. Механически. Утром не помнил снов — только пустоту. Ощущение, будто кто-то побывал в нём и вышел, не закрыв дверь. Он не хотел возвращаться туда. Не хотел показывать это Чимину, а тем более Юнги. Один раз — это помощь. Второй — уже тяжесть. Обуза. Провал.              Поэтому он сделал то, что показалось верным, перевёл всё в норму. Спокойствие. Улыбки. Контроль. А потом подошёл к Юнги и, не глядя в глаза, сказал:              — Пойдём на улицу. Надо проветриться.              Они вышли. Был вечер. Холодный воздух щипал щёки. Небо тянуло серыми нитями. Чонгук шёл рядом, молчал. Долго. Вдох. Выдох. А потом внезапно остановился. Юнги сделал пару шагов вперёд по инерции, а после обернулся.              И Чонгук выдал просто, без подготовки. Сухо. Как диагноз, который уже не требует лечения:              — Мне не становится лучше.

✗✗✗

      Юнги не стучал. Он ворвался в спальню. И дверь не стала бы препятствием, если была бы даже заперта. Он разломил бы её пополам или выбил к чертям собачьим. Не только физически, но и внутренне. Воздух был густым, как перед бурей. И в этой влажности смешались запахи пота, искусственной кожи и металла. Они проникали в клетки, разъедая остатки нервной системы.              В тусклом освещении он увидел, как Чонгук у стены давится ошейником. Его лицо бледнело, дыхание прерывистое, почти исчезающее. Он словно растворялся прямо перед глазами. Сгибался в попытке удержаться, но уже терял себя. Пальцы на ремне белели, ногти впивались в кожу, а скулы были напряжены.              Юнги без предупреждения оторвал его от стены, повалил на кровать лицом вниз и плотно навалился всем телом. Одну руку Чонгука он заломил за спину, а своей левой рукой крепко стиснул его правое запястье, не оставив и шанса пошевелиться. В движениях не было мягкости — лишь холодная решимость. Матрас жалобно скрипнул, одеяло съехало гармошкой, а под ладонями забился ускоряющийся с каждой секундой пульс.              — Ты думал, что я просто позволю тебе уйти в это дерьмо? — голос срывался, в нём уже не было ни жалости, ни страха. Там слышалось заточенное лезвие, которым можно вспороть живот одним движением. — Если ты продолжишь — я заберу у тебя всё. Чимина, руку, всё, что тебе дорого. Понял?!              Он усилил давление. Чонгук должен почувствовать угрозу не только ушами, чтобы телесное воздействие закрепило смысл. Подбор формулировок отсутствовал. Он говорил коротко, прямолинейно и с нотками цинизма.              — Я не отступлю. Не уйду, пока ты не начнёшь бороться. Потому что ты можешь. Я в курсе, что ты можешь. Так что вставай. Прекрати прятаться в этой херне и делать вид, будто тебя здесь нет.              Он склонился ниже, зубы к загривку. Резкий, хищный укус. Не страсть, не игра — якорь, выброшенный на сушу, чтобы тот мог за него зацепиться и хотя бы попытаться всплыть. Травмированную когда-то руку сжал крепче. На языке остался солёный привкус.              — Сделай выбор, сука. Или ты сопротивляешься, или теряешь всё.              Чонгук дёрнулся. Лицо исказила боль вперемешку с паникой. Юнги не отпускал, удерживал с яростью, как будто это был единственный способ сохранить того в этом мире. Он ненавидел себя за то, что прибегает к силе, но знал, что иначе не достучится.              Он видел, как тот задыхается, но потом, внезапно, мышцы под ним дрогнули. Сначала слабо, как бы проверяя: а если?.. Юнги ощутил этот толчок. Едва заметный.              — Не думал, что у тебя хватит сил, — прошипел он с рыком. Но в голосе уже проскользнула искра. Не победная — упрямая.              Юнги чуть расслабился. Специально. Чонгук мгновенно высвободил одну руку, а потом сразу же другую. Повернулся лицом, начал толкаться, порываясь уйти. Но Юнги зафиксировал его бёдра своими уже с прежней силой. Прижал за запястья к кровати, как если бы всё на свете зависело от этой хватки. Кожа под пальцами была горячей, влажной, словно у того была лихорадка.              — Я... не хочу потерять Чимина, — прошептал с надрывом Чонгук. Глаза были в слезах, но в них — вспышка. Тепло. Жизнь.              Юнги увидел. Услышал.              Рывком отпустил. Медленно встал. Пара шагов назад, как выдох. Он дал пространство. Дал вдохнуть Чонгуку полной грудью. Но был готов в любой миг тащить того хоть за волосы из желанного психикой тумана.              — Тогда действуй. А не жалейся.              Чонгук с трудом сел, будто собирал себя по частям. Тяжело дышал. Голова опущена. Плечи дрожали. Затем он поднял взгляд. И тот стал чище и острее, но не вернулся полностью обладателю. Нет. Однако сознание уже тянулось обратно.              Юнги посмотрел на него и кивком одобрил:              — Вот так. Ты не один, понял? Мы ещё не закончили.              Но Чонгук рванулся на него — дикий, необузданный, как зверь. Механизм выживания вывернулся наизнанку. Переключатель сработал. Он схватился за цепь от якоря. Юнги же понял: осталось не дать соскочить с выбранного пути.              Он увернулся. Движение Чонгука было автоматическим, пролетающим мимо, взгляд прошёл «сквозь», как если бы целился в тень от человека, а не в него самого.              Юнги нахмурился. Сердце застучало, как в тревоге. Секунда, и он вцепился в предплечья Чонгука, пытаясь не дать ему уйти дальше в эту ловушку, и вжал в стену.              — Что? Хочешь ударить? — намеренная насмешка. — Давай. Ударь. Покажи, что ты ещё можешь.              Лёгкие Чонгука обожгло при вдохе. Кровь застучала в висках. Где-то внутри упала ещё одна капля сопротивления. Он не сдался. Юнги специально «поджигал» моторную реакцию. Пусть и действовал интуитивно. По факту, любое осмысленное движение — это мост в реальность.              Реакции пока не было, но Юнги не отпускал. Давил. Весом, взглядом, голосом.              — Я заберу у тебя всё, — он грубо вбивал эти сведения в череп напротив для осознания. — Чимина, руку. И тогда что останется? Пустота?              Эти слова врезались в уши, как осколки. Чонгук закашлялся, словно его ударили в грудь, глаза заметались, не находя опоры. Он почувствовал, как всё сжимается — то, что было живым, отступало, будто под гусеницами* боли. На миг вся комната поехала, как в лифте, вниз.              Но в какой-то момент, почти уловимый, что-то сдвинулось. Как если бы он вынырнул и сделал долгожданный вдох. Срыв. Необходимый, как шапка в морозы. Он оттолкнулся от стены, бросившись вперёд, как на инстинкте. Его правая рука — слабая, подрагивающая — всё-таки выполнила замах. Не точно, не резко, но ударила.              Юнги чуть отшатнулся, рассмеялся. Хрипло, сам себе не веря.              — Да неужели? — прошипел он с усмешкой. — Так ты всё-таки не готов терпеть? Ну давай. Продемонстрируй, на что ты способен.              Он снова толкнул Чонгука назад, жёстко, с вызовом. Он хотел этого — не драки, а огня. Хотел, чтобы Чонгук вспомнил, что он жив, что у него есть тело, реакция, альтернатива. Хоть что-то. Ему нужно было не сломать, а разбудить злость, которая дышит, а не ту, что топит.              Чонгук задышал чаще, почти прерывисто. Его лицо исказилось, зрачки расширились. Он не думал — двигался, выплёскивая всё. Не в Юнги — в то, что болело внутри. В ту безымянную тварь, что жила у него под кожей.              «Убить», — мелькнуло в мыслях Чонгука.              Но Юнги не дал. И отчётливо понял: целятся в другого. Имя не требовалось. Достаточно было того, как кулак идёт мимо лица, как губы сжимают чужие слова. Юнги не умел объяснять, он просто на уровне тела распознал подмену.              Он ловко поймал удар, едва моргнув, и тут же схватил Чонгука, с силой отбрасывая обратно к стене. Спина ударилась, а воздух вылетел из лёгких.              — А теперь посмотри, — прохрипел Юнги, держа и сжимая своими пальцами его подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. — Взгляни, кого ты бьёшь. Где ты находишься. Ты здесь, в спальне, Чонгук. Здесь. Не там.              Он не осознавал, что говорил уже даже не своим тоном. Не своими словами. Но сейчас это то, что было необходимо. Заземление, которое должно выбить сознание из темноты.              Чонгук вздрогнул. Будто проснулся. Иллюзия треснула, а искажение рассыпалось. Он увидел Юнги. Его глаза. Не призрака из собственного фильмов ужасов. А того, кто держал его. Того, кто не давал исчезнуть.              Юнги решился и сорвал с него ошейник. Резко, словно разрывал петлю. Сжал его в кулаке, поднёс к лицу напротив.              — Так тебе всё ещё нужна эта боль? — пауза. — Или ты наконец готов сопротивляться? Потому что я не шучу. Я реально заберу Чимина. Я не позволю ему наблюдать, как ты опять тонешь.              — Нужна... — прошептал Чонгук. Голос был сорванным. Признание — болезненным. — Да. Нужна.              Стыд резанул шею жаром, но он не отвёл глаз.              Юнги молчал. Просто смотрел. Без гнева. Без сопереживания. Потом выдохнул, медленно, и с холодом ответил:              — Тогда готовься. Я сделаю всё, как и сказал.              — Юнги, не надо...              — Тогда, блядь, хватит.              — Я не могу...              — Только что доказал, что можешь.              — Это...              Тишина.              — Говори уже.              — Я не знаю, — Чонгук прикрыл веки. Казалось, он вот-вот сорвётся снова. Но — нет.              — Чонгук, выбирай, — Юнги дыханием опалил чужие губы, находясь на расстоянии максимум в полтора сантиметра. — Или Чимин и твоя рука — или вся эта хуета, — он потряс перед ним ошейником. — Твоя терапия — говно, если ты опять решил, что будет круто себя душить.              — Он не простит тебя...              — Кто? Чимин? — голос Юнги слабо дрогнул. — Мне похуй.              — Тебе не похуй, — Чонгук выдохнул это, как из глубины. Почти срываясь.              — Поверь, — холодно отрезал Юнги, — я не тот, кто даст расхуярить свою жизнь из-за другого. Пусть ненавидит. Это лучше, чем лицезреть, как ты дохнешь по кускам.              — Поэтому ты всё это сделал?              — А у тебя есть другой ответ?              — Не угрожай мне Чимином. И рукой, — Чонгук открыл глаза. И в них промелькнул испуг. С чем-то ещё. Трещащим, как искра в мокрой спичке.              Юнги снова замолчал. Потом протянул к его руке ошейник. Осторожно. Почти как нож.              — Пообещаешь, что этой херни больше не будет? — вещь коснулась Чонгука, но тот не отреагировал.              Вязкая тишина. Долгая. Как пустота между выстрелами.              А Чонгук смотрел на него и впервые не мог понять, кого именно видит. Образы путались, словно кто-то переставил местами прошлое и настоящее. Тело Чонгука реагировало так же, как когда-то с Тэхёном, но Юнги не был Тэхёном. Он не бил, не унижал. Он держал и отпускал. А сейчас и вовсе просто стоял. И это сбивало все внутренние ориентиры: мозг знал, что это не угроза, но в сценарии всё было написано не так.              Где раньше было «опасно», теперь — «контакт». Где раньше «триггер», теперь — «человек». Бессознательное металось, ища границу между «сейчас» и «тогда», пока Чонгук вдруг не понял — он не хочет убегать. Перед ним не спаситель, но и не чудовище. А тот, кто просто остался рядом. И где-то под кожей зародилось странное осознание: «может, он тоже часть. Не замена. Не другой. Просто часть». Как будто система внутри него сама начала перестраиваться, впуская новую связь.              Рука задрожала, но он взял ошейник. Сжал. Мозг ловил остаточные импульсы старого сюжета. Но на их фоне появилось желание не о теле, а о проверке: может ли прикосновение быть не наказанием, а присутствием?              — Я... — тон Чонгука становился слишком хрупким, треснувшим, но в нём был он сам — наконец-то без очередной маски.              — Просто попробуй, — выдохнул Юнги, не дождавшись продолжения.              Он отшатнулся. После стоял неподвижно, чувствуя, как по спине медленно стекает холодный пот. Тяжесть наполнила оловом каждую мышцу. Его тянуло вниз, к полу, потому что он уже сделал всё, что мог. Выбор за Чонгуком. Если тактика Чимина не помогла и его аналогично потерпит крах, то других вариантов пока у него нет. Никаких тузов в кармане, никаких внезапных решений для нового витка пиздеца.              — Хорошо... — шёпот. Пауза. В ней было слышно, как за окном что-то гулко скрипнуло, словно ночь затаила дыхание вместе с ними. — А ты... можешь меня поцеловать?              Юнги застыл. Горло обожгло жаром. Не от желания, а как от удара чем-то неожиданным. Он провёл пальцами по глазам, потому что картинка немного помутнела. Моргнул. Он хотел рассмеяться, но смех не получился. Вместо этого появилась сухая усмешка, перекошенная и усталая.              — Ты что, перепутал? Я — не Чимин.              Чонгук поднял взгляд. Неторопливо. Глаза влажные, но в них отражалось что-то не очень похожее на просьбу. Потерянность? Тоже нет. Скорее решение впервые не отступать.              — Нет... не Чимин. Ты — Юнги.              Юнги сглотнул. В моменте он хотел просто впечатать себе ладонью по лицу. Смачно так. С таким размахом, чтоб никчёмные чувства вылетели вместе с мозгами, разлетевшись со звоном по параллельной стене.              — Чонгук, — голос был мягче, но не слабее. — Хочешь сыграть на моих чувствах? Ты сам говорил — я друг. Всё. Хватит.              После всего произошедшего Юнги стоял слишком близко, и от этой близости не тянуло страхом. Только тёплым остатком того, что можно выжить.              — Ты тоже можешь быть... ну... типа, нежным? Я не знаю, чем-то таким...              Юнги передёрнул плечами. Интуитивно закрывался, поворачивая голову в сторону. Между рёбрами разрасталась та самая ненужная ему нехватка воздуха. Но он не собирался сдаваться. Аргументов чересчур мало для намеренного прикосновения.              — Это не смешно. Я не буду. Ты сам построил стену.              — А ты её только что разъебал, — горько улыбнулся Чонгук. — Не Чимин. Ты. По-своему. Как он не смог. Мне...              — Тебе не хватало, чтобы кто-то угрожал и причинял боль?              Чонгук качнул головой, глаза чуть сощурились — усталость давила, но в зрачках вспыхнуло то, что давно погасло.              — Нет. Мне не хватало, чтобы кто-то остался. Напомнил, что у меня всё ещё есть выбор.              Юнги стиснул челюсти, удерживая что-то горячее. В груди билось неровно, казалось, что сердце пыталось выбраться наружу.              — Один, — тихо произнёс Юнги. Это слово упало между ними, как капля на раскалённый металл.              — Один? — выдохнул он. Почти без голоса. С надеждой, будто хотел спросить: «хватит ли?»              Юнги шагнул ближе, схватив взгляд Чонгука своим непробиваемым, но знакомым взглядом.              — Один поцелуй. Пока не разберёшься — друг я или нет, и есть ли у тебя чувства — не смей просить больше. Понял?              Чонгук кивнул. Медленно. Осторожно. В нём всё дрожало не от холода, а от того, что это был выбор, который принадлежал ему.              Юнги поцеловал.              Не спеша, как прикладывают ладонь к горячему лбу, чтобы проверить температуру. Губами, в которых нет ни требования, ни экзамена. Обычный факт: «ты здесь». Без боли. Без страха. Без претензий.              Он дал опору — ровное дыхание, мягкий угол наклона, короткую передышку, чтобы тело успело согласиться. И только потом второе касание, короче первого: закрепить реальность.              Больше не было возможности оставаться в стороне.              Когда Юнги отстранился, в пальцах Чонгука дрогнул ошейник, а после упал на пол с глухим звуком. Как что-то, что, кажется, уже не нужно. И, пожалуй, этот звук оказался убедительнее любых клятв. *Гусеницы танка — это замкнутые сплошные ленты или цепи из шарнирно-соединённых звеньев (траков), которые используются в гусеничном движителе.