Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

…разговор.

      Meego — Self              Гостиная была окутана рассеянным утренним светом. Чимин сидел на краю дивана. Юнги с Хосоком покинули квартиру около часа назад. Каждый разбрёлся по своим делам. Хосок на работу, Юнги же решился поехать в студию, оставляя приглядывать за субъектом их главной тревоги ответственного человека, находящегося сейчас в своей голове, как в бесконечном поле из сочетаний волнений.              В доме осталась тишина. И Чонгук, мирно спящий в другой комнате. Воздух был обволакивающе уютным, и всё же Чимин ощущал, как в нём скрывается что-то слишком плотное, слишком застывшее и немного давящее на уставшие плечи от каждодневных попыток объяснить себе же всё доступным языком. В ладонях — выцветшая в бежевый из жёлтого керамическая чашка с почти остывшим чаем. Лёгкий пар всё ещё поднимался, но вкус давно стал крепким и горьким, потому что пакет с заваркой он не вынул. Взгляд замер в одной точке на стене. В сознании мерцали не мысли. Воспоминания.              Целую неделю Чонгук вёл себя так, словно стал целым. Смеялся не часто, но достаточно уверенно. Был тактильно доступен. Мягкий, участливый и заботливый. Всё делал правильно. Даже идеально. А самое главное, всегда поддерживал зрительный контакт.              И именно это первое время сбивало с толку.              Новый сценический образ казался настоящим. И если бы Чимин не знал Чонгука лучше — он бы поверил.              Но он знал. И от того каждый день был как внутренняя пытка.              Он видел, как мышцы Чонгука чуть подрагивали, когда он наливал напиток в стакан или кружку, как если бы к его рукам были пристёгнуты утяжелители. Как взгляд в отражении зеркала становился стеклянным. Как однажды, думая, что Чимин спит, сжал простыню с такой силой, что та захрустела под чужими пальцами. Сначала возникло предположение, что это просто остаточные волны после шторма. Но потом от правды уже нельзя было отвернуться: это был новый прилив.              Чонгук притворялся. Доказывал себе и другим, что всё будет хорошо. И в этом было что-то обескураживающее. Потому что Чимин уже один раз ждал. Долго. Терпел. Давал время. И всё обрушилось, оставаясь въедающейся в альвеолы лёгких пылью. Бессилие прокрадывалось через кожу незаметно, но он выталкивал его из себя, не давая обжиться.              Он пробовал заговорить. Несколько раз. Начать с простого — с фразы, с жеста, с вопроса. Но каждый раз, будто предчувствуя опасность, Чонгук отзеркаливал заботу: улыбался, шутил, показывал глупые видео, смешно зачитывал строчки из старых мемов, дотрагивался до его руки. Не просто щит, а последовательность реакций при аварийном сигнале. Не говори. Видишь, мне лучше. Всё идёт как надо.              И Чимин затыкал себя. Сам.              Потом спрашивал себя: ждать или вмешаться? И не находил ответа. Вечер за вечером он повторял своё же обещание: если завтра увижу снова, скажу. Но утром Чонгук уже ждал его на кухне с двумя чашками какао, оставив перед этим сообщение в их личном чате: я хотел разбудить, но ты так сладко сопел.              Можно было бы назвать это маской? Язык не поднимался. Самое настоящее и трепетное цифровое искусство, где роль играл не Чонгук, а его новая копия. Усовершенствованная. Доработанная. Та, что учла все предыдущие баги, выкатывая обновлённую версию; добровольно-принудительно заставив обновить его прежний образ в умах всех вокруг.              И Чимин почти купился.              Почти.              Но «обёртка» приложения хоть и выглядела привлекательной, однако под ней что-то гнило, отдавая неприятным запахом. Чонгук выполнял алгоритм: прижимался к нему, но без наличия мотивации. То ли близость, то ли прощение, то ли просто порыв без какого-либо смысла. Голос привычный, но с механическими вставками, как если бы испортили посторонние шумы запись на кассете. И самое заметное — та самая пауза перед тем, как сказать «спокойной ночи», казалось, что тот не мог сделать выбор между закодированными в нули и единицы чувствами, в которых читался вопрос: «Мне остаться или уйти?».              И сейчас, этим утром, Чимин не мог разобраться — действительно ли всё позади, или это была только одна из тех ночей, которые заканчиваются с рассветом, а вместе с ней уходит и вся уверенность.              А ещё — он не мог объяснить себе вчерашнюю ночь.              Показалось ли ему, что в Чонгуке что-то ожило, перестало казаться автономным от его истинной личности? Потому что, когда он поздно вернулся со смены и увидел Чонгука на кухне, с растрёпанными волосами и усталым лицом, тот просто подошёл и обнял его. Крепко и без слов. В том что-то как бы отпустило. Не развалилось на части, нет, не было склеено монтажной пеной, а так, будто художник известной всем картины, наконец-то перестал скрываться за псевдонимом.              В этом прикосновении не было программы. Не было попытки перестроить внимание окружающих на эфемерное тепло.              Это было... словно тот хотел произнести извинение, не представляя, как это сделать через речевой аппарат. Или шептал «я всё ещё здесь», не зная, услышат ли.              Чимин стоял тогда долго, вцепившись пальцами в его спину, не спрашивал ни о чём.              Потому что сам не понимал, хочет ли получить ответ.              NНΞЙ — ΔXIUS LIИK & ножевые ранения              Его размышления прервали звуки шагов. Почти неслышные. Но в отсутствии посторонних раздражителей, они были отчётливыми. Такими, что даже было слышно отскакивающее от чужих ног эхо.              Чонгук вошёл в гостиную и на секунду замер в дверях. Чёрная футболка, чёрные шорты, босые ступни. Он выглядел так, будто не спал. Но это точно не была бессонница. Что-то более глубокое, выплёскивающееся с каждой миллисекундой всё быстрее в пространство. Как если бы бутылку с газировкой добротно так встряхнули несколько раз, а затем резко открыли крышку.              — Чимин, — голос Чонгука был тихим, с хрипотцой. — Можно?              Чимин медленно повернул голову, во взгляде не было удивления. Только тоска, которую нельзя было заглушить фальшью. Он кивнул, наклонился к полу и поставил чашку на него.              Чонгук прошёл вперёд. Сел близко. Прижался своим плечом к плечу рядом. Этим простым контактом говорил: «Я тут». Но Чимин теперь знал, как много можно скрыть в этом. И как легко проглотить ненастоящее, делая вид, что всё в норме.              — Я… — начал Чонгук и тут же запнулся, словно забыл окончание фразы. Выдох. — Я притворялся. Всё это время. С тех пор, как ты вытащил меня.              Чимин не вздрогнул. Не отвернулся. Только чуть крепче сжал пальцы на коленях, сминая серые спальные штаны. Улыбка отчаяния даже не коснулась его губ, оставаясь налётом на радужке и резко сжавшихся зрачках. Ожидания подтвердились. Интуиция не обманула. И сейчас она старательно напоминала о том, что говорила не один раз, что это всё симуляция.              — Я хотел, чтобы ты поверил. Что мне стало легче. Что твоя помощь что-то изменила, — он выпустил воздух из лёгких, ссутулившись. Признание забрало у него часть веса. Но не весь.              В горле Чимина застряло утешение, но использовать его не было никакого смысла. Поэтому он просто продолжил слушать то, чем с ним делились.              — Я не обманывал тебя, чтобы предать. Я просто не хотел... Мне казалось, если я покажу, как всё плохо, то всё развалится. Что ты уйдёшь. Что не сможешь это вынести снова.              Безмолвие. Гулкое.              Объяснение было закончено. Ожидалась реакция. Чимин слабо прикусил губу изнутри.              Смог ли бы он пережить повтор? Бесконечный круг, из которого не выбраться? Смог бы. И дело не в силе, не в стойкости, не в непоколебимой воле. А в том, как до одури и съехавшего с рельс разума было знакомо хождение по устоявшемуся маршруту. Он был вышит с обратной стороны мозга, укоренён в шрамах и заедал пластинкой, которая всегда, без единого пропуска, начинала играть свою мелодию в моменты стресса.              — Я знал, — выдавил Чимин наконец. — Не сразу. Но я начал замечать. Как ты смешно шутил именно в те моменты, когда я хотел что-то спросить. Как ты обнимал чуть дольше, чем нужно. Как не избегал, но всё время держал меня от самого важного на расстоянии.              Он развернулся, закинув согнутую ногу в колене на диван, тем самым разорвав телесный контакт. Глаза в глаза. В одних печаль и подавленность. В других — надежда на понимание и вина.              — Я хотел верить, что ошибаюсь, — Чимин медленно моргнул, затем опуская голову вниз. — Потому что уже однажды ждал. Уже однажды надеялся, что ты сам всё скажешь. Но стало только хуже, — он сжал ладонью свою голень, ощущая, как слёзы так и норовят исполосовать щёки. — Но и когда я решил не ждать, то тоже всё полетело к чертям, — горькая усмешка.              — Прости, — прошептал Чонгук. Он коснулся внешней стороны запястья напротив в успокаивающем жесте. — Я правда старался...              — Я знаю, — перебил Чимин. — Ты старался выжить, как умел. Это не ложь. Это — защита. И я… не злюсь. Просто хочу, чтобы ты понял — я не уйду. Но и играть в спасителя я не хочу. Не могу, Чонгук.              Чонгук кивнул, проводя верхними зубами по нижним, слыша короткий, неприятный звук трения. Он сел также, как и Чимин, затем придвинулся ближе. Плоды правды созрели и были переданы, что позволило ему сократить невидимую и видимую дистанции. Какое-то время он просто молчал, а подбородок подрагивал от невыраженных эмоций. Глаза метались между полом, своими руками и макушкой Чимина — он боялся, что одно неверное слово сорвёт тонкий хрупкий лёд, по которому он полз, собираясь добраться до безопасного места.              — Юнги, — выдохнул он наконец, и Чимин едва заметно напрягся. — В общем… я должен сознаться, что сорвался снова. Вчера.              Чимин не перебивал. Он уже чувствовал это, даже если не знал деталей.              — Я... я снова это сделал. Сам. Я хотел, чтобы стало легче. Но не стало, — Чонгук сглотнул. — И Юнги... он зашёл в комнату. Просто... влетел… Хотя я попросил его уйти.              Чонгук на мгновение закрыл глаза, тяжело выдыхая, вспоминая.              — Он остановил меня. Сказал... ужасные вещи. Жестокие. Но они подействовали. Они, чёрт возьми, подействовали, Чимин, — он хотел, чтобы на него посмотрели. Хотел увидеть, что его не осуждают. Но тот так и не поднимал головы. — Мне было стыдно. Но я услышал. Правда услышал.              Чимин оставался неподвижным.              — И... — Чонгук запнулся, придвинул руки к себе вплотную и сжал их в замок. — Я попросил его поцеловать меня.              Тишина ударила, как щелчок. Плавный, но хлёсткий.              — Я не знаю, что чувствую. Это не было чем-то большим. Это... Я не знаю. Я хотел ощутить хоть что-то, что не связано с болью. Хотел знать, что я всё ещё человек.              Он замолчал, давая Чимину время осознать. Пальцы нервно дрожали. В душе метались сомнения. Они всегда всё обсуждали, ничего не скрывали. Мог ли он так поступить? Или стоило спросить? Хотя не было никакого регламента на этот счёт. На более интимные взаимодействия был уговор на короткие собрания. Но, ведь, он убедил всех, в том числе и себя, что Юнги — просто друг. С другой стороны, до вчерашнего вечера, всё таковым и являлось. Сомнений не было.              Чимин поднял взгляд. И там не было ничего разрушительного, тёмного или упрекающего. Он не поднял голоса, а сказал так ровно, как если бы спрашивал, сколько незнакомцу лет:              — Тебе стало легче?              — Не сразу. Но потом — да. Потому что я понял, что могу выбирать.              Чимин медленно кивнул. Он не улыбался. Он не плакал. Он впитывал сказанное, усваивая сердцем. И, казалось, принял уже всё это внутри. Задолго до этой исповеди.              — Тебя правда не интересует сам поцелуй? — спросил Чонгук, не чувствуя, что тот хочет что-то говорить дальше.              — Даже если и интересует... Я просто хочу, чтобы ты сказал мне правду, — ответил Чимин, пожав плечами. — А ты сделал это. Сейчас.              Чонгук закрыл лицо руками на миг, потом провёл ладонями по щекам и тихо выдохнул.              — Спасибо, что не отстранился, — прошептал он. — Я расскажу тебе всё подробнее. Но позже. Когда буду готов. Не потому, что скрываю… Я просто очень сильно устал…              Чимин чуть наклонил голову в согласии.              — Только одно — не исчезай, ладно? — попросил Чонгук глухим тоном, всё ещё не до конца ощутив, что связь сохранена.              Чимин не ответил словами. Только взял его за пальцы, крепко и спокойно:              — А теперь, чего бы ты хотел? Просто побыть со мной?              — Нет, — произнёс на одном дыхании Чонгук. — Хочу поцеловать тебя. Если ты не против. Если можно.              Чимин улыбнулся. Ничего ещё не было вылечено. В нём циркулировало сомнение — те ли методы он выбирает, когда хочет помочь? Юнги смог справиться, а он… Имеет ли он право на то, чтобы продолжать быть рядом? Мысли давили, но он лишь приблизился к Чонгуку, укладывая ладонь на его плечо.              Посмотрел в глаза. Такие родные. В которых была ночь, но проклёвывались лучи рассвета. На их радужке блеснул свет. Момент хотелось оставить отпечатком в памяти, не связывая его с плохими событиями или своими переживаниями.              Их губы встретились робко, но без страха. В лёгких прорастали тепло, отдаваясь приятным покалыванием на кончиках пальцев, надежда, наполняющая грудь, как избыток кислорода на природе после загазованного машинами города, и чувства, которые были настолько искренними, что тела обоих расслабились, наконец-то ухватив узнаваемое чувство защищённости.              Поцелуй вышел не резким, не отчаянным, не спасательным. Он был живым. Настоящим. Тихим, похожим на несмелое «я тебе нужен», но громким, как желание остаться.              Когда они отстранились, Чонгук тихо выдохнул, уголки губ дрогнули:              — Ты целуешься лучше, чем Юнги.              Чимин замер, приподняв бровь, и чуть покачал головой, как будто не поверил сразу:              — Серьёзно…? Ты сейчас... сравнил?              — Научный подход, — пожал плечами Чонгук. — Строгое исследование. Вывод — ты вне конкуренции.              Чимин издал смешок, а губы сами потянулись в мягкую, почти робкую улыбку.              — Ну… хоть в чём-то я лучше Юнги.              — Ты сейчас ревнуешь, что ли? — прищурился Чонгук, но в его голосе лежал согревающий оттенок, без намёка на укол.              — А если да? — он чуть склонил голову набок. — Просто… Ну, я никогда тебя ни с кем не делил. А теперь вышло, что... ну.              — Что — теперь ты знаешь, как это? — осторожно уточнил Чонгук.              — Теперь я понимаю, каково — бояться, что можешь стать ненужным.              И это была правда. Чистая. Уязвимая.              Чонгук закинул руки ему на плечи, провел губами по щеке, опаляя кожу горячим выдохом.              — А ты никогда не был. Ни на секунду, — Чонгук направился ниже — как бы проверяя: можно ли ещё.              Губы скользнули друг по другу, будто давно искали эту точку совпадения. Тёплый выдох смешался с дыханием напротив, и мир дёрнуло. Его порыв оказался более насыщенным и более жадным, чем он хотел показать, но в этом пряталось зарождение уверенности не в Чимине — в себе.              И Чимин ответил. Губы дрогнули, словно раскрывались от нахлынувшего чувства. Они сами нашли путь ближе, тянущей глубиной. Вкус — знакомый, теплеющий, с лёгкой солью ожидания. Прикосновение — точное, сенсорное: сначала в уголке рта, затем едва заметное движение языком, которое прошло током вдоль позвоночника. На этот раз в движениях появилась страсть, сдерживаемая до этого. Не режущая, не жгучая, а выплавленная из стремления утолить ту жажду, которая всё это время касалась горла, сжимая его в отчаянном порыве уловить подлинное. Пальцы вцепились в те самые, привычно жёсткие волосы. Грудные клетки впечатались друг в друга. В этом столкновении не давление — необходимость.              Ладонь Чонгука легла на шею Чимина сзади, притягивая, не прижимая, а собирая его к себе, как что-то важное, ускользающее. От этого прикосновения того чуть повело вперёд — напряжение, копившееся днями, наконец нашло выход. Выдох Чимина прямо в губы Чонгука — дрожащим, облегчённым воздухом. И снова касание.              Когда в лёгких стало тесно, Чонгук, едва оторвавшись, прошептал, глотая воздух между словами:              — Но всё-таки ты целуешься лучше. Это официально.              — Тогда… давай закрепим победу. Пошли на батуты. Просто мы. Без разговоров, без тяжёлого. Только воздух, смех и, может быть, картошка фри.              — Батуты? — повторил он. — Звучит, как то, что мы давно должны были сделать.              — Юнги возится с новым треком. Хосок опять на работе. Думаю, нам пора выйти. Из этих стен, из этой головы, — он постучал по виску напротив указательным пальцем. — Хотя бы на пару часов. У нас же общий выходной.              — Это точно не терапия? — Чонгук немного сощурил взгляд.              — Нет, — ответил Чимин, глядя на него с той самой мягкостью, которую Чонгук всегда узнавал с первого взгляда. — Это жизнь.              Чонгук придвинулся, щекой скользнув к его плечу, и спрятал нос у основания шеи, улавливая, как она дрожит.              — Спасибо, что не ушёл, — прошептал он.              Чимин не ответил. Просто провёл рукой по его слегка взмокшим прядям, чувствуя, как горечь внутри постепенно растворяется.

✗✗✗

      Alex G feat. Emily Yacina — Treehouse       Солнечный свет просачивался сквозь лёгкие облака, когда Чимин и Чонгук оказались на батутной площадке. Воздух был свежий, с ароматом скошенной травы и незапланированного мини-отпуска, а над зеленью парка разносился звонкий смех, как вспышка свободы среди всех тех дней, где дышать было трудно.              Чонгук подпрыгивал рядом, пытаясь угнаться за Чимином, который казался беззаботным и почти невесомым. Его ноги мелькали в воздухе, волосы растрепались от ветра, а лицо светилось той самой настоящей радостью, которую забывают во взрослой жизни.              — Ты выглядишь так, будто впервые за годы смеёшься по-настоящему, — выдохнул Чонгук, приземляясь рядом и хватая того за руку, чтобы обратить на себя внимание.              — Ну, не за годы… но да, — ответил Чимин, тяжело дыша после очередного прыжка. — Вся эта драма... может подождать. Сегодня — только мы и воздух.              Они продолжали прыгать, падать, катались на батуте, смеясь над собственными неуклюжими попытками удержать равновесие. Чонгук в какой-то момент остановился, распахнул руки и с ухмылкой спросил:              — Если упаду — ты меня поймаешь?              — Обязательно. Ну, или хотя бы посмеюсь, — фыркнул Чимин.              И Чонгук упал. Только вперёд, в до боли знакомые объятья. Чимин схватил его крепко и повалился вместе с ним назад.              Они оба рассмеялись, и казалось, что мир, пусть и ненадолго, стал проще, свободнее от забот и постоянного решения проблем.              Позже, в небольшой уютной кафешке, они сидели за столом, где стояли тарелки с едой. Пар от блюд поднимался вверх, наполняя пространство ароматами свежих трав, обжаренных овощей и чего-то сладкого, как будто сама атмосфера здесь была мягкой.              — Вот это жизнь, — пробормотал Чимин с тенью улыбки, откусывая бургер. — Никто не торопит, не давит, не требует... Просто еда и разговоры.              — Да, — кивнул Чонгук, поднимая стакан с дешёвым лимонадом. — Такое чувство, будто мы вынырнули.              — Юнги всё ещё не отвечает? — спросил Чимин, глядя куда-то в сторону.              — Не-а. Он, кажется, в своём... творческом запое. Сидит в студии, не вылезает. Телефон, наверное, на авиарежиме. Знаешь его.              На мгновение повисла пауза. Чимин взглянул на него из-под ресниц, словно между делом, и спросил:              — Вы больше не будете писать вместе?              Чонгук опустил глаза, повертел в руках соломинку от бумажного стакана. Его плечи чуть дёрнулись.              — Я даже не вспомнил об этом, — признался он. — Всё это время… я просто... забыл. Будто ничего и не было до. Ни музыки. Ни желания. Ни... меня.              Он замолчал, и на миг пространство сдавило виски, а горло обожгло сглатываемой слюной. Но Чимин не стал говорить ничего. Лишь чуть подался вперёд и коснулся пальцами его щеки.              — Ну, может, теперь всё начнёт возвращаться, — тихо сказал он. — Не сразу, но... хотя бы понемногу.              Чонгук посмотрел на него с той самой благодарностью, что не требовала слов.              — Уже возвращается, — шепнул он. — Прямо сейчас.

✗✗✗

      Вернувшись домой под вечер, они сбросили куртки и кроссовки прямо у порога. В теле была приятная усталость, в волоса. Запах ветра, в груди лёгкость, которую так давно не чувствовали.              Чонгук первым нырнул на кровать, разметав руки в стороны, как будто в воздухе хотел поймать остатки этого дня. Чимин только усмехнулся, медленно подошёл, накрыл его одеялом и лёг рядом, притягиваясь ближе, словно к теплу после долгой зябкости.              Они не говорили. Просто дышали в одном ритме. Иногда — этого достаточно.              В другой части дома хлопнула входная дверь. Юнги и Хосок вернулись почти беззвучно, будто сами были частью вечернего полумрака. Они переглянулись, не нуждаясь в словах. Хосок снял кроссовки, устало потерев лицо. Юнги просто протянул к нему руку, и тот шагнул ближе.              Молча, не спрашивая, не объясняя, Хосок обнял его. Крепко. Надёжно. Без истерик и надломов — просто — я здесь. Их тела нашли друг друга, как два щита после долгой битвы, уткнулись в плечи, согрелись дыханием.              — Ты весь в музыке, — пробормотал Хосок, уткнувшись носом в воротник Юнги.              — Ну, не совсем. Я бы сказал… наконец-то, — хрипло отозвался тот.              Они так и стояли. Просто держали друг друга. Дом дышал. Теплом. Людьми. Жизнью, которая медленно собиралась из осколков. Не было ни одиночества, ни тревоги. Только принятие.              В этой двойной тишине — в комнате и в гостиной — что-то наконец начало выравниваться.