Глава 85. Хранящий
20 декабря 2025 г., 09:00
…молчание.
Хосок солгал бы, если бы отрицал, что его не задели слова Юнги о том, как он не понимал, что сейчас происходит со всеми ними. Но, когда ты отключаешься, стоит голове коснуться подушки — психика едва ли готова обрабатывать эмоциональные сигналы от окружающих. Его не было дома уже две недели. Он работал, забывая, что значит жить. Когда ему наконец дали выходные — целых двенадцать дней за то, что он обучил двух стажёров, — он просто вырубился почти на сутки. И пару дней назад был тот самый первый вечер перед долгожданным выдохом, когда Чимин и Чонгук спали, а они встретились с Юнги в дверях. И тогда во взгляде Юнги не было ни раздражения, ни отстранённости, ни злости. Только понимание. И Хосоку, если честно, было этого достаточно. Он не ждал громких извинений, не требовал признания вины. Для него, для их отношений, всегда было достаточно взгляда, жеста, лёгкой мимики. Нет, Юнги — не открытая книга, но Хосок научился её читать. Даже если иногда язык этой книги был вовсе не корейским, а каким-то эльфийским. Восстановление происходило с трудом, но что точно он заметил, так это, как все общались легко. Непринуждённо. Они втроём оказались не где-то далеко, а подле. Шутки и вечерние разговоры за ужином, совместный просмотр фильмов — это ярко контрастировало с их полным отсутствием в те дни, когда ему действительно было тяжело и необходима была поддержка. Когда на поесть — не было и минуты. Он не осуждал, правда, просто хотел знать, почему так случилось. Почему все оставили его одного? Сегодня он хотел задать этот вопрос, потому что появился ресурс на разговор. Но он не уложился в тайминг, когда мог бы застать их всех вместе. Чонгук уехал с Юнги, пытаясь наладить с ним контакт через музыку, а на горизонте появился одинокий Чимин. Он кусал губы изнутри, а в глазах читалась тоска. Хосок ещё лежал на кровати, пытаясь прийти в себя, найти себя и обнаружить, что это день отдыха, а не продолжение изнурительной каторги. Чимин молча подошёл и сел на край кровати. За окном сияло дневное солнце, но шторы были плотно задёрнуты. Комната утопала в сером полумраке. — Как ты? — тихо спросил он, с неловкостью в голосе. Хосок хотел ответить просто, но, всё же желание узнать факты перевесили непринуждённость его дум. — Почему вы все будто забыли о том, что я есть? А теперь ходите вокруг, словно наконец-то заметили меня, — в тоне ни капли злобы, ни намёка на претензию, только смирение и небольшая грусть. — У меня не было и возможности, чтобы попросить кого-то сварить мне хотя бы лапшу. Я ел в кафе. А вы… просто — исчезли, — он поднял взгляд, пытаясь понять. — Прости. Мы… Я. Я буду говорить за себя, ладно? — Чимин кивнул сам себе. — Я — виноват перед тобой. Всё это… — он ссутулил плечи, потёр пальцами лоб, уводя глаза в пол. Теперь слишком отчётливо мог представить, как это выглядело со стороны. — Я не хочу, чтобы кто-то из вас извинялся. Просто хочу знать, что случилось? Я… в чём-то виноват? Я знаю, что мы с тобой… — Нет… Не-е-ет, — прервал его Чимин и замотал быстро руками перед собой. — С Чонгуком… всё было плохо. Он… в общем, теперь он ходит к психотерапевту. Кажется, ему становится легче. Но… Я понимаю. Тебе было больно и неприятно. Ни один из нас не был рядом. Но и втянуть тебя в это было бы глупым поступком. — А может не надо за меня решать было, а? — Хосок дёрнул плечом, как будто под ним зачесалось что-то от раздражения, и уткнулся затылком глубже в подушку, пряча обиду в складках ткани. — Хоши, — голос дрогнул. — Мы знали, что у тебя всё не просто на работе. Поговорили и решили, что сможем сами как-то разобраться. Да и ты приходил почти ночью, — Чимин сглотнул, выстраивал внутри верную последовательность событий. — И то правда, — ступня Хосока скользнула по матрасу, словно он пытался стереть этим движением накипевшее чувство отстранённости. — А что с ним было? — взгляд метнулся в сторону, цепляясь за край реальности. Отвержение всё ещё висело дискомфортом между рёбер, но где-то глубже теплилось понимание: посвятить его в происходящее было действительно на грани фантастики — лишился бы работы, да и всё. Никто бы из начальства даже слушать не стал его аргументы. — Честно? — Чимин вздохнул, поднимая глаза к потолку. — Я просто не хочу об этом думать. По ощущениям я голыми ногами стоял всё это время на горящих углях, которые ещё и тлели внутри меня, — воздух выходил из лёгких медленно. Ладонь легла почти автоматически на грудь. Отпускало. — Ладно. Я понимаю, — Хосок перевёл взгляд на его лицо. В угасающей боли блеснула хрупкая усталость, и устраивать пожар поверх этого не было ни сил, ни желания: бензина добавлять он бы не стал, как и не поднёс бы спичку. Воздух втянулся через нос слишком глубоко — дыхание дрогнуло, сорвавшись на тихий звук. — Но сейчас всё… хоть немного… наладилось? Чимин кивнул. Спокойно, уверенно. Затем лёг напротив, улыбнулся, хотел этим жестом сказать: «Да, теперь и правда наладилось». Хосок чуть отодвинулся, давая ему пространство. Одеяло прикрывало его почти обнажённое тело, а Чимин был в чёрной футболке и синих шортах, сползших чуть ниже талии, оголяя край боксёров. — Я соскучился. Я хочу, — прошептал Чимин, и его рука медленно скользнула под одеяло. На мгновение показалось, что вот оно — то самое «всё хорошо». Что они в этот момент сольются в близости, как всегда делали это в попытке обрести почву под ногами. Прошлое шуршало, подталкивая их к привычному — заменить словами то, что обжигало изнутри. И его мягкость была не из уязвимости. Это было манёвром — плавным, отточенным, знакомым до боли. Чтобы пойти по той самой привычной траектории, где он ведёт, направляет, задаёт темп. Нежность была инструментом, а не раскрытием. Он тянулся не «к Хосоку», а «к тому месту внутри себя», откуда удобно держать контроль, не отдавая ни дюйма внутреннего пространства. Явился не чтобы поделиться собой — чтобы снова играть так, как привык по своим установленным правилам. Он считал это заботой, теплом, но внутри был всё тот же жёсткий край: «я даю, ты принимаешь». И всё же… — Я тоже, — честно, без единой попытки что-то скрыть. — Но нет. Ладонь Хосока мягко, но уверенно накрыла движение под одеялом, притормозив. Он признавал — «да, хочу», — но одновременно оттягивал себя от пропасти, в которую они оба столько раз ныряли без страховки. Он видел всё насквозь: это не шаг навстречу, не «я пришёл к тебе», а «я пришёл сделать, как умею». И он точно понимал, что это не открытие, а обычный сюжет Чимина. Вход по рельсам. Ни одного нового движения — всё то же привычное «я сверху, а ты подстраивайся». Где близость заменяет честность. Хосок успел прожить это десятки раз и знал: если поддастся, Чимин не приблизится, наденет маску своего лидерства, а на завтра будет ещё дальше от того самого «другого себя», которого Хосок так отчаянно хочет увидеть хотя бы мельком. — Ты сейчас шутишь? — пальцы Чимина отдёрнулись, как от огня. Горло свело, жар ударил в лицо. Он знал, что услышит отказ. Знал — и всё равно поставил надежду на то, чтобы чудо могло случиться именно в этот миг. Так глупо, так по-человечески. — Я столько дерьма пережил, а ты что, до сих пор играешь в эту игру? — Это не игра, Чимин. Это моё «нет». Я не хочу снова оказаться там, где всегда оказываюсь. Где ты — ведёшь, а я... — Я пришёл к тебе, — выдохнул Чимин, чувствуя, как в груди начало что-то давить, отдаваясь нарастающей агрессией, которую он ещё сдерживал. — Сам. Что тебе ещё нужно? — То, что ты пришёл — важно, — Хосок моргнул, словно смахивая что-то невидимое. — Но я не хочу в очередной раз просто лечь под твою потребность. Не хочу быть лекарством от твоих углей под кожей. Это будет быстро. Горячо. Ты сорвёшься на меня, чтобы заглушить то, что терзает… а потом, по твоему плану, ты снова исчезнешь в своей голове. Засияешь краше солнца, как если бы забыл все свои проблемы. Я так больше не могу. Хочу быть рядом иначе. Не в той роли, которую ты мне прописал, когда у тебя горит всё внутри. — Это не роль, Хосок. Это... я, блядь, — грубо, оборванно, он готов был рвать воздух зубами, если бы это было возможно. — Тебе же всегда нравилось. Всё. Ты сам это говорил. Мы так делали — и тебя всё устраивало. До того случая в клубе, когда у тебя шарики не съехались с роликами! Он начал терять хватку. Чем дольше слушал, тем ближе подбирались слова Хосока к тому месту, куда Чимин никого не пускал, даже себя. Было лишь одно исключение. И он хотел оставить это исключение нетронутым. Хосок приподнял голову и посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, от которого хотелось отвернуться. — Нравилось. Да. Потому что я хотел тебя, — голос был мягкий, но от него шла дрожь. — Но ты… Чимин, ты приходишь ко мне только в одной своей стороне. В резкой. В ведущей. В той, что прячет слабость, как будто она — преступление. А я хочу увидеть другую. Он понимал, что речь уже идёт не о сексе. Речь шла о нём. О его «втором дне», о той стороне, которую он так тщательно держал закрытой. И именно осознание этого сделало его жёстким. — Да что ты несё- — Послушай меня, — он провёл ладонью по одеялу, казалось, что искал подходящие слова. «Если он не услышит сейчас — уже никогда не услышит», — сжимало сердце. — Не хочу! — Хотя бы попытайся! — тон стал выше на октаву. Он не хотел этого делать, но не понимал, как может сказать то, что крайне значимо, если человек напротив настолько сопротивляется, что готов биться насмерть, лишь бы не дать прозвучать тому, что может задеть за живое. Чимин посмотрел. Стиснул зубы. Но решил выслушать. Пока хватает нервных клеток. Он буквально ощущал, как внутри срабатывает старый механизм защиты — «закройся, рявкни, уйди». И впервые — не сделал этого сразу. — Не хочу я быть тем, кто принимает только твою силу. Ты понимаешь? Я хочу быть рядом с человеком, а не со стороной, через которую ты прорываешься, когда тебя ломает. Она настоящая, да. Но не единственная. Я жду дру-гу-ю. Хочу увидеть, какой ты, когда не держишься из последних сил. Когда не ведёшь. Когда позволяешь себе быть мягким. Этим он и пробил броню — самым страшным вопросом: «позволь увидеть тебя без всего, чем ты прикрываешься». Пауза. Вдох. Предложение, от которого вывернуло и его самого: — Я хочу тебя всего, а не только ту часть, которая умеет давить на газ. — Ты говоришь так, будто я намеренно… — Чимин облизнул губы, сбиваясь. Слабость проскочила в интонации, но он ещё её не обнаружил. — Специально играю эту роль. Как будто мне легко. А мне жутко. Я не могу иначе. Не умею иначе. Он впервые озвучил то, чего сам боялся: что без контроля — он рассыпется. Что если покажет слабость, его не подберут. Что мягкость — роскошь, на которую он не имеет права. Он понимал — Хосок говорит не из злости. Но каждая фраза словно поддевала броню ногтем. Это был не тот разговор, где можно держаться сверху. Это был разговор, где его — медленно и аккуратно — раскрывали. А он не хотел быть раскрытым. Не хотел, чтобы видели уязвимость, о которой он сам едва знал. — Я знаю, — Хосок кивнул почти незаметно, ловя эту искренность и надеясь удержать. — Но я ведь жду не чудо, а честность. Жду, когда ты придёшь не сверху. Не с огнём. А просто придёшь. Ко мне. Не чтобы спрятаться. Не чтобы заткнуть боль. А чтобы быть. Он наклонился и мягко коснулся его носа поцелуем, как бы говоря: «я рядом», но не сдавая позиции. — И я всё равно хочу тебя, до дрожи. Но если соглашусь сейчас, то ты снова уйдёшь в ту же маску. Снова спрячешь всё, что у тебя под ней. А я хочу увидеть то, что ты так бережно держишь под бронёй. — Ты так говоришь… думаешь, я могу просто взять и открыться, — голос Чимина дрогнул. — Я верю, что можешь. И я дождусь, — Хосок выдохнул. — Даже если больно. Даже если тянет к тебе так, что перехватывает дыхание. Он хотел сказать ещё. Может быть — обнять. Предложить просто полежать рядом. Но опоздал. Нервы Чимина в эту секунду сдались. Он почувствовал, что под ним разъезжается пространство. Не от слов, а от того, что Хосок говорил с ним так, будто видел внутри то, что он не хотел показывать. Ему стало страшно. Страшно не от отказа — от интимности, от которой никуда не деться. Он понял, что слушать дальше, значит показать то, чего он не контролирует. Значит перестать держаться за позицию. Значит оголиться. Он понял, что его разбирают по кускам слишком планомерно. Рывком вскочил, а глаза заметались. Между яростью и обидой. «Хватит. Если он продолжит — я сломаюсь.» — Ты правда... — он сглотнул. — Ты правда думаешь, что я отказываюсь специально? Я пришёл, Хосок. Пришёл, блять. А ты опять — про себя. Опять про… Про какого-то другого меня. — Я не это... — Пошёл ты, — Чимин злобно усмехнулся. — Продолжай ждать своего идеального «да». Может, успеешь до тех пор, пока мне не станет насрать. Средний палец — напоследок. Внутри распалялись досада и горечь непринятия. Хлопок двери гостиной, как выстрел. На здоровье ему радоваться, что не в лоб. «Ничего. Пусть и дальше делает, что хочет. Главное, что я наконец-то проговорил эту ситуацию. Что не сбежал. А остальное — гори оно огнём», — подумал Чимин. Большего ему и не требовалось. Он сбежал не от Хосока. Он сбежал от момента, где его увидели всего и не отвернулись. Это было чересчур. Хосок остался лежать. Казалось, его вдавило в кровать. Он не чувствовал победы. Не чувствовал себя правым. Он просто не хотел снова исчезнуть в чужом сценарии, даже если этот чужой — всё ещё значим и был впору, как старое, пахнущее осенней листвой, пальто.✗✗✗
Чонгук у врача. В доме действительно что-то пришло в норму. Стены больше не давили. Воздух — стал чище, а дышать было легче. Общаться — тоже. Не идеально, но хотя бы не на грани. Они разошлись по парам. Чимин больше времени проводил с Чонгуком, словно пытался наверстать упущенную из-за психологических проблем близость; пропадали из дома, как только у обоих появлялся свободный час. Ночи же говорили о стабильном и бурном времяпрепровождении. Таком, что Юнги порой надевал наушники-капли, лишь бы уснуть. Хосок же не слышал ничего. Он отключался намертво, потому что его работа высосала из него не только силы, но и всю сущность, которая набиралась стабильности и жизненной энергии только во сне. Сейчас же, вечером, Хосок лежал на полу, положив голову на колени Юнги. Тот сидел, упираясь спиной в сиденье дивана и, чуть наклонившись, перебирал пальцами тёплые пряди. На экране телефона мигали миниатюры — статьи по средневековому искусству. В голове было тревожно, но под кожей жила редкая тишина. Тишина, которая, он знал, долго не продержится. — Ты снова это начал? — спросил он, глядя неотрывно в экран. — И что? — отозвался Хосок после паузы. — Я думал, ты это оставил. Чимин снова начинает вести себя, как чайник, — голос был ровным, но взгляд жёстким. — Готовый взорваться от перегрева. Он скрывает это лучше, чем раньше. Но всё равно. Ответа не последовало. Время текло размеренно. Так и просидели они почти час в молчании. И тогда появился Чимин — только что с работы, с мокрыми после душа волосами, в свободной футболке и домашних шортах. Он почти упал на диван в гостиной, будто сбрасывал с себя напряжение вместе с одеждой. Хосок встал, бросив что-то незначительное, что Юнги пропустил мимо ушей. Он отвернулся, отстранился чуть в сторону, сел ближе к концу дивана, к подлокотнику, оставив центр сцены другим. Потом — тишина. Только лёгкий шелест — звук запускаемого подкаста на YouTube. Слишком нейтрального, чтобы мешать, слишком разговорного, чтобы игнорировать. Юнги убрал уже телефон и сидел с блокнотом, писал строчки. Мысли держали его внутреннее, цепляясь за рифму, предугадывая ритм, уводили глубже за собой. Он даже не заметил, как в комнате изменился воздух. Только когда тени начали вести себя по-другому, Юнги поднял взгляд. Хосок стоял. А Чимин сидел, немного сгорбившись, спиной к нему, ближе к краю дивана, одна нога опущена, будто тот порывался уйти прямо сейчас, потому что взгляд уже уходил в сторону дверного проёма. В глазах Юнги что-то щёлкнуло. Он не знал, сколько минут прошло с момента, как они оказались друг напротив друга. Не знал, кто что сказал первым. — Прекрати, Хосок. Я сказал — нет, — резко. Чётко. Без увёрток. Юнги вернулся к листу, что-то снова написал. Но Хосок не отступил. Но и не приблизился. Он посмотрел на Чимина, а потом как бы сквозь него. А затем перевёл взгляд на Юнги: — Это не «нет». Это что-то другое, да? — Сам спроси, — спокойно отозвался Юнги, не оборачиваясь и даже не собираясь вникать в контекст разговора. — Я тут при чём? И не делай из этого спектакль. — Так я и спрашиваю. Только тебя, — в голосе Хосока была лёгкая насмешка. — Почему он отталкивает? Юнги, наконец, посмотрел на Чимина не поверхностно. Он увидел сжатые пальцы, тень дрожи в висках. Напряжение, слишком отчётливое, чтобы быть обычным раздражением. Видел слишком много. Слишком быстро. — А ты не лезь ему под кожу. Не видишь — он не хочет? — Не хочет — или боится? Молчание. Режущее, как порез стеклом. Чимин развернулся резко, почти сорвавшись. В его глазах металась ярость, но за ней — мольба. Не отвечай. Пожалуйста, не сейчас. Если ты соврёшь — будет больно. Если скажешь правду — ещё хуже. — Мне ответить ему честно? — вздох, взгляд к взгляду. Именно это «честно» выбило воздух из Чимина. Он вздрогнул всем телом, рывком встал. Шея горела. От ярости. От этого вопроса, в который Юнги, очевидно, не вложил какого-то тайного смысла. Не было там ни подкола, ни даже тени иронии. Но для Хосока это был сигнал, настолько просто считываемый по реакции Чимина, что какие-то в будущем слова отрицания его догадок мгновенно стали незначительными и не несли уже никакого веса. Толчок был мгновенным, горячим, словно выстрел. Чимин ударил Хосока в грудь — сильно, но не до боли. От злости. От истерзанной надежды, что его поймут без запроса. — Ты, сука, играешь! А мне... мне, блядь, не смешно! — голос срывался, дрожал. Юнги встал. Не с резкостью, но очень быстро. Кинул блокнот на диван. Сделал всего шаг вперёд, чтобы быть рядом, но не близко. Не сказал «остановись». Только имя: — Чимин, — тихо. Он не повышал голоса. Он будто подхватывал его, не давая разлететься на куски. — Что? Что?! — Чимин повернулся к нему, почти выкрикивая. Он был красный от напряжения. Из глаз готовы были хлынуть слёзы или огонь. — Ничего, — ответил Юнги жёстко, но спокойно. Он смотрел в темнеющие всё сильнее с каждой секундой глаза. Готов был схватить, если тот шагнёт в пропасть. Но не трогал. Чимин бегал взглядом по его. И только, когда понял, что его не сможет он понять без слов, молча ушёл, стирая незаметную ни для кого из них слезу со щеки. С глухим звуком босых пяток по полу и ещё более глухим — «сука». Хосок остался стоять. Немного растерянный, но не сдавшийся. Потёр грудь. Тело не отозвалось болью, синяк не появится. Потому что били ненамеренно, потому что это было жестом отчаяния, а не актом подлинной агрессии. Он посмотрел на Юнги, который снова сел на пол, будто ничего не произошло. Скрестил ноги. Даже не выдохнул. Просто взял блокнот с ручкой с дивана, но только собираясь что-то написать, сжал её. — Чего ты добиваешься? — задал вопрос Юнги. Прямолинейно и твёрдо. Хосок не моргнул: — Всё ещё не твоё дело, — тихо, но с вызовом ответил Хосок. Пауза. — Но спасибо за ответ.✗✗✗
— Чонгук просил же тебя его встретить в девять? — Юнги бросил закрытый блокнот на кухонный стол, обозначая свое присутствие. Тетрадь подпрыгнула, Чимин вздрогнул, почувствовав вибрацию от хлопка. Он сидел на стуле, облокотившись локтями о стол. В ушах — проводные наушники, один из которых уже выпал. Он поднял взгляд с раздражением, но встречный взгляд Юнги — тяжёлый, прямой, с прищуром — заставил остановиться. Тот стоял, оперевшись на спинку стула, чуть наклонившись вперёд. Его волосы были растрёпаны, губы сухие. Футболка тёмно-зелёная мятая, на ней пятно серое, которое уже потускнело, но не отстирывается. Взгляд острый, как нож, — как всегда, когда что-то тревожит. — Я повторю, — спокойно, но с нажимом. — Чонгук тебя просил его в девять встретить? — Я помню, — Чимин с усилием снял второй наушник, словно вырывая себя из другой реальности. — Сейчас только восемь. Юнги кивнул. Коротко. Пауза. Потом прямо, без масок: — Что у него за доебы до тебя? Чимин сразу понял, про кого вопрос, и отвёл взгляд. Экран телефона мигал, отражая в его зрачках тексты песен. Он не собирался отвечать. Он уже промотал до нужного трека, палец завис на кнопке воспроизведения. — Это неважно. — А ты чего боишься? — И это тоже неважно, Юнги. Не твоё дело. — Знаешь, я бы, может, и поверил, — голос стал чуть тише, но злее. — Если бы ты молчал не с таким вызовом. Чимин усмехнулся. Горько. Почти фальшиво. Поднял глаза: — Вот и поверь. — Если он трогает тебя — это моё, — Юнги сделал шаг ближе, стиснул пальцы на спинке стула. Его голос был опасно ровным. — Если ты молчишь, потому что он тебя ломает — это тоже моё. — Смешно, — Чимин наклонил голову, уголок губ дёрнулся. — А я трогаю его, значит, это тоже твоё? Что ты теперь будешь делать? Отслеживать, кто кого обидел первым? — Только доводит он — тебя, — Юнги говорил медленно. — Не себя. Тишина сгустилась, как пар в душной ванной. Воздух стал вязким. Чимин хотел оборвать доступ миру. Закрыть глаза, уши, рот. Не потому, что у него не находилось слов, а потому что любые его попытки выразиться могли бы быть прочитаны неверно — или вовсе ни к чему бы не привели. Он не знал, кому больнее: ему — за то, что его разоблачают, или Юнги — за то, что приходиться выцарапывать признания. — Юнги, — устало, хрипло. — Я устал. И я иду за Чонгуком. Разговор окончен. Он сунул наушники обратно в уши. Резко. Почти демонстративно. На телефоне мелькнуло название трека. Кнопка «воспроизведение» была нажата одной точной, нервной командой. И звук, глухой, басовитый, заполнил пространство. Было так громко, что музыку отчётливо слышал даже Юнги. А Чимин закрыл глаза. Не потому, что отдыхал — потому что прятался. Юнги остался стоять. Минуту просто смотрел на Чимина, который натягивал кроссовки и надевал ветровку. Потом взял блокнот со стола и вышел из кухни.✗✗✗
Ночь была тихой, почти беззвучной. Юнги лежал с Хосоком на одной кровати, которую делил со второй половиной узкий стеллаж — граница между их личным пространством и остальной комнатой. В гостиной — телевизор, диван, кресло возле окна, которое все игнорировали, рабочий стол Чонгука почти у двери, слева. Дверь оставалась приоткрытой. Юнги специально не закрыл её сегодня. Чимин всегда уходил в ванную последним, и именно это давало ему шанс. Он ловил звуки из коридора — шаги, скрипы, щелчок выключателя. Ждал, пока Чимин войдёт. И, когда дождался, напряжённо прислушивался к ритму, с которым тот двигался. Пытаясь понять: расслабился ли? Хосок уже давно крепко спал. Усталости в его организме стало меньше, но до конца она ещё не покинула его. Юнги аккуратно вылез из кровати, стараясь не шуметь. Надел спортивные штаны и футболку, мягко ступая по полу. Он знал, что сейчас — лучшее время, пока всё остальное спит. Ванная оказалась незапертой. Юнги аккуратно толкнул за ручку. Чимин же стоял перед зеркалом, задумчиво глядя на своё отражение. Он сразу заметил неожиданного гостя и повернулся. — Ты чего пришёл? — спросил он с лёгкой настороженностью. Юнги, не отвечая, шагнул внутрь, закрылся изнутри. Короткий лязг замка отозвался в комнате. — Я не в настроении, — отрезал он в ответ, расценив это как однозначное послание. Его плечи напряглись, лицо было натянутым, как струна. — А я пришёл его поднять, — мягко, почти обыденно, сказал Юнги, опираясь спиной о дверь и скрещивая руки на груди. — Давай с Хосоком, пожалуйста. — Он отдыхает. — А мне завтра на работу вообще-то, — закатил глаза Чимин, не собираясь потакать намерениям чужим. Какими бы они не были. Юнги оттолкнулся от опоры и начал подходить размеренными шагами ближе. В Чимине чуть ли не сработал инстинкт «бей или беги», но тот, наконец, встав напротив, слишком нежно коснулся щеки. Пальцы искали что-то тонкое, хрупкое во взгляде, чтобы пробиться сквозь защиту, которая была установлена им ещё при их знакомстве после шантажа. Знания об этой личности давно вплелись в телесную эмпатию, которая очень сильно отставала в развитии от эмоциональной. Однако во второй он тоже совершенствовался, но по-своему. — Ты обиделся на то, что я тогда спросил: ответить ли мне честно? — попытка угадать. Не более. Ладонь впитывала тепло, исходящее от кожи. — Нет, — выдохнул Чимин, и плечи слегка опустились, как если бы он дал возможность шагнуть глубже в душу, но не в тело. Очертания помещения расползались. Освещение становилось мутным и тусклым, а акустика казалась приглушённой, словно он слышал всё через наушники, но музыка в них не играла. Юнги всматривался, считал каждый вздох, который мог бы подсказать, что делать дальше, но была только смесь намёков, которые никак не выстраивались в разумную цепочку. Он старался интерпретировать эмоции, но не был уверен, что понимает их правильно. — Тогда просто скажи, что у вас с Хосоком происходит. — Я же сказал, что это не твоё дело, — своей рукой Чимин грубо ударил по его запястью, отталкивая прикосновение, которое что-то чересчур долго для его хрустящего сейчас восприятия не уходило с лица. Юнги же в отместку схватил его за подбородок, не грубо, но уверенно, не давая уйти от темы, пытаясь удержать внимание глаз на себе. Однако чужой взгляд преднамеренно уходил вбок, рассматривая, что угодно в комнате, и избегая прямого контакта. Он понял, что перед ним сопротивление, но не знал точно, почему. — Мы уже давно поняли — не бывает у нас чужих дел. У нас всё общее. Аргументы не работают, — слова вышли строго, как будто бы он пытался выдать это за новое правило, которое работает между ними всеми. Чимин вздохнул и сжал веки. Не хотел поднимать их. Даже после того, как почувствовал, что его дёрнули влево за подбородок, чтобы он вышел из своего состояния «мне похуй на все твои красивые фразы о наших нестабильных отношениях». Только спустя минуту его вернул в реальность знакомый вопрос: — Устал? Глаза Чимина распахнулись. Наконец-то их взгляды столкнулись. Эти два слога ударили по нему, как если бы кто-то щёлкнул старый внутренний механизм — тот, где он мог рухнуть, а человек рядом взять легко, но с разрешения, роль ведущего. Однако в данный момент этот механизм зацепился за другие шестерёнки: злость и обида. — До невозможности. Но, Юнги, я просто не хочу это говорить, — пальцы схватили чужое запястье с силой, отнимая от своего лица. — Не хочешь или не можешь? — он дал убрать руку, но стал чуть настойчивее. Чимин пождал губы. Смотрел молчанием. Мир хотел стабилизироваться хотя бы внутри него. И Юнги, будто бы считывая это на интуитивном уровне, но без уверенности, коснулся снова. Провёл рукой по его шее, затем по плечу, плавно опускаясь ей по телу, чтобы удержать связь. Чуть-чуть прошёлся по животу, собирая ткань футболки в кулак. Тактильность возвращала Чимина по сантиметру, но не туда, где было спокойно. — Это не ответ, Чимин. Хотелось уйти. На данном этапе Чимину не только этого, правда, хотелось, но и стереть себя с лица земли. Казалось, что тело существует отдельно, а мысли, чувства, кожа — в других слоях воздуха. В висках стучало. Уставшая от постоянной нагрузки психика, уводила в сложное сочетание тумана и отдалённости от диалога. Разные эмоции сталкивались в груди, отдаваясь жаром на щеках и холодом на кончиках пальцев. И от этого контраста становилось ещё хуже. — Я не могу, — тихое признание. — Потому что не хочу, чтобы кто-то использовал это против меня. — Это уже честнее, — шепнул Юнги, натягивая ткань в кулаке к себе, чтобы тот оказался ближе. И опять ни слова больше. Как будто это был не разговор, а допрос, где надо было бы скрыть все улики, указывающие на виноватого. Нет, Юнги не считал Хосока таковым, но хотелось, чтобы, чёрт возьми, это перестало мешать ему спокойно жить и держать внутренний баланс, который разрывался между тремя людьми неподдающимися логике. Это не давало расслабиться и сбивало с толку. Он мягко подтолкнул Чимина к стиральной машине, не отрывая взгляда, усадил за бёдра на неё не спеша, почти ласково. Теперь смотря на него снизу вверх и продолжая следить за любыми изменениями в поведении тела. — Что использовать? Не сработало. Чимин просто не мог сейчас находиться в той части своего «я», которая могла бы выложить хоть одну карту не рубашкой вверх. Давление от другого лишь усиливало его желание погрузить свои мысли куда-то подальше. Запереть их на замок. Но, чтобы никто не увидел этого. И для этого сначала надо отвлечь. Он наклонился, потянувшись к поцелую, но палец лёг на его губы, останавливая движение. Отчаяние и раздражение пробежали по позвоночнику, а дрожь от этих чувств въедалась в нервы. Пальцы вцепились в волосы перед ним, цепляясь за каждый локон. Оттолкнуть не получилось ещё в начале этой абсолютно бессмысленной, по мнению Чимина, беседы, поэтому в этот миг мозг выбрал тактику «притянуть», чтобы начать управлять происходящим самостоятельно, хоть стены вокруг плавали, словно могли стечь на пол в любой момент. — Юнги, мне реально не нравится, что ты так делаешь. Тот в ответ сжал бедро, лениво потянул к себе, натягивая кожу под спортивными штанами. Чимин застонал рвано. В нём прорвался рефлекс, которому он не давал разрешения. Закусив губу, он чуть отпрянул, глаза блеснули недовольством и растерянностью одновременно. — Тем, кому не нравится, не стонут, — улыбнулся Юнги чуть горько. — Я не хочу говорить, — выдохнул Чимин с силой, пытаясь убедить и себя, и его. — Ты говорил, что не можешь. Либо у тебя амнезия, либо путаешься в показаниях, — в интонации проскользнула колючая нотка. Внутри Чимина что-то рванулось. Горячо, резко, непроизвольно. Тело выдало реакцию, которую разум ещё не успел полностью осмыслить. Вокруг стало всё до тошноты чётким, как если бы он надел очки с диоптриями минус пять. Кровь ударила тем уверенным толчком, от которого исчезает слабость, пробив дорогу всему, что он не успел прожить: отказ, недосказанность, эта обманчивая деликатность «потом, не сейчас». Весь жар, вся застопоренная тяга, вся обида, которую он не смог выплеснуть там, теперь взвелась в нём, как спичка, брошенная в бензин, уткнувшись в ближайшую, живую, дышащую опору — в Юнги. И то, что минуту назад казалось невозможным — поднять голову, удержать взгляд, сделать движение первым — теперь стало единственным вариантом не стать поглощённым обратно туманом. Он даже не успел назвать это желанием — просто потянулся к губам напротив. Но Юнги отступил: — Я бы не спрашивал, если бы ты сказал изначально, что «не хочешь». Это разные вещи. Ты понимаешь, в чём разница? Не повернуть назад, ведь толкнули слишком сильно. Чимин опустил голову, но подавлял в себе улыбку. Внутри билось уже громко сердце от уверенности в том, что делать дальше. Хосок оставил незавершённость, от которой щипало под рёбрами. Теперь и Юнги — этот необдуманный шаг назад и чёртова манипуляция. Двойная пустота не остудила, а, наоборот, поддела глубже, распаляя ещё сильнее. Если ему не дают, значит, надо взять самому. Вот почему улыбка и рвалась наружу. Не от лёгкости, а от голода, от злости, от нечестной игры, которую он собирался развернуть так, как хочет. — Если скажу, получу то, что хочу? — голос он вывернул в ласковость почти детскую, невинную, в разрез с тем, что кипело внутри. Юнги и не заметил, как под этим вопросом что-то изменилось. Он слишком был сосредоточен на ответе, на том, чтобы вытянуть правду, а не тепло. Видел только слова и упрямый уголок губ, но не услышал то, что звучало под ними, в самом дыхании. Не счёл это сигналом. Не позволил себе. Потому что, если бы признал, то пришлось бы признать и другое: что почва уходит из-под ног просто от того, кто находится в десятке сантиметров от него. Чимин поднял голову, будто раскатывая это движение из глубины грудной кости. Оно было слишком плавным, чтобы счесть его дерзким, и слишком наполненным внутренней жёсткостью, чтобы списать на усталость. Но он спрятал эту жёсткость в наклоне подбородка, в мягком изгибе шеи. А тот, захваченный своим настойчивым «почему», принял этот подъём головы за уступку, не заметив скрытого доминирования. Юнги показалось, что именно он продавил, получив этот жест как согласие. И в этом сладком заблуждении, что события пляшут под его ритм, он подошёл вплотную, дыша уже рядом с его губами: — Только без лжи. Чимин не поцеловал сразу. Сначала крепко взял Юнги за подбородок, не столько поднимая его лицо, сколько чуть поворачивая, направляя взгляд туда, где хотел видеть его сам. Это не о зрительном контакте — это о том, кто держит рамку. Он перехватил контроль без колебаний. Его больше не интересовало ничьё разрешение — только собственное решение. Юнги уловил это не глазами — дыханием. Что-то в Чимине стало плотнее, жарче, ударяя ему под рёбра. Он понял, что перед ним не слабость. Но не успел понять, насколько далеко это изменение зашло, потому что в следующую секунду его схватил поцелуй — жадный, давящий. Чимин выталкивал весь страх, который не смог назвать словами, забирая сразу и глубоко. Юнги позволил, но только на миг. Затем резко поймал его за запястье, проверяя: это вспышка или позиция? Чимин дёрнул руку не чтобы уйти, а чтобы доказать: позиция. Пришлось разорвать это сцепление губ усилием. Что-то тянуло дальше: лёгкое головокружение, приторный жар под кожей и тот опасно-приятный отклик, когда тебя берут не спрашивая. Он не ожидал этого напора, но понял, что у кого-то внутри давно копилось много невыговоренного и сейчас прорвалось наружу. Разобрать эмоции сразу он не смог — для этого ему всегда нужно больше времени. Но кое-что почувствовал мгновенно: Чимин держал не только его подбородок, но и ситуацию. А в глазах блестела… — А злость у тебя на кого направлена? — спросил он тихо, почти касаясь губами его, стараясь вернуть хотя бы видимость контроля, которая ускользала так же быстро, как и дыхание. — На того, кто не дал мне закончить, — хмыкнул Чимин, и радужка заметно потемнела. Он разомкнул пальцы на чужом лице, ударив пяткой по стиральной машине. — Ты про драку, которая не состоялась? — Не совсем. Про Хосока — да. Но не про это. Логика, которая и так собиралась из нечитаемых уравнений, сбилась окончательно — слишком много несказанного, слишком много эмоций, которые велись не словами, а телом. Юнги считывал каждый изгиб плеча, каждое напряжение мышц, каждый дрожащий вдох, пытаясь сложить из этого целостное понимание. Чувствовал силу и настойчивость, но не мог увидеть, какие мысли и переживания стоят за ними. Телесные проявления говорили одно, внутренний мир — другое. Он осторожно пытался найти нитку, которая могла бы связать эти слои, и одновременно удержать на поверхности, чтобы не утонуть. — Хорошо. Тогда я чем лучше? — Тем, что не откажешь. Он не ожидал такого ответа. Это не было признанием — это было броском. Юнги усмехнулся, не отпуская расстояния между ними и ощущая, как сердце срывается с такта под чужой твёрдой линией, под этим спокойным «я знаю, что делаю»: — Дерёшься за контроль? — Забираю, — сказал низким, плотным тоном Чимин. — Раз уж ты спрашивал «устал» ли я — значит, хотел вести. Этот укор не звучал громко, но попал точно. — Хотел, — честный ответ. Он не играл в искренность. Он говорил, как есть — и от этого самоуверенность Чимина только усиливалась. — А я — не дам. Сегодня нет. И вот тогда что-то щёлкнуло. Не в голове, нет, до головы это ещё не дошло. Через каждое движение, через каждое давление, он осознал, как Чимин вырывал своё: не подчинялся, не сдавался, не выдавал того, что от него хотели. А поэтому встретил «этот» удар не мягкостью, а азартной стойкостью. Схватил его за талию, прижал к себе так, что тот потерял опору на секунду. Проверка: испугается или пойдёт дальше? Нет, не испугался. Наоборот, тихо рассмеялся, коротко, хищно, и сильнее потянул его к себе, обхватив шею обеими руками сзади так туго, что пальцы легли на собственные локти. — Ага… — шепнул Юнги, принимая это как единственный ответ, который ему здесь дадут. — Раз ты не хочешь говорить про это, — он медленно поднял подбородок Чимина двумя пальцами, — скажи хотя бы, что он сделал, что ты так ему врезал? Чимин отвёл взгляд, но не из-за стыда — этот вопрос слишком неприятно-точный. Горло перехватило, вдохи сбились, как если бы он бежал через собственное кипящее напряжение. Он стиснул челюсть, пытаясь удержать поднимающуюся волну, но поздно: настойчивость Юнги только вскрыла её, добавив к желанию вести ещё и покалывающую, подпитывающую раздражённость. — Потому что он наглый, — процедил он, выпрямляясь. Его руки остались там же, поэтому Юнги автоматически потянуло к нему ближе. Взгляд стал тяжёлым. Он вспомнил, что не обязан оправдываться — он может давить ответом ровно так же, как давят на него. Юнги прищурился, слегка наклоняя голову, оставаясь в этом близком положении. — Наглый? — медленно повторил он, словно пробовал слово на вкус. — Интересно. — Ты что, пришёл мои слова повторять? — голос Чимина стал жёстче, без попыток сгладить. Кольцо его рук не ослабло ни на секунду. — Словарный запас закончился? Тот медленно поднял бровь: — Ты что-то злой всё больше и больше. — Я бы на тебя посмотрел, — он почти прошипел, чуть наклонился вниз и полностью сократил расстояние между ними, подтягивая его на себя. — Если бы ты приперся трахнуть Хосока, а он сказал: «да пошёл ты», — тон срывался, всё скрытое становилось неукротимо явным. Это вышло не как аргумент, а как голая реакция. Юнги поднял брови, но не в удивлении. Глубокий вдох, грудь расправлена, взгляд неподвижен. На губах кривая улыбка: он увидел лишь желание выплеснуть на него накопленное, не догадываясь, что тот просто зол и устал от постоянного давления на свою уязвимость. Напряжение в теле говорило о другом, но он видел лишь свою интерпретацию. — Так ты теперь на мне зло пытаешься сорвать? — его интонация стала ровнее, но под этой ровностью тянулась явная провокация. — Я — замена, да? Он выделил это слово специально. Так, чтобы оно цепануло нерв. И оно цепануло — до дрожи, до вспышки. Не от смысла, а от того, как это попало под кожу, как будто туда методично засовывали иглы, не спрашивая согласия. В этот момент внутри всё забурлило, и Чимин понял: удерживать это бессмысленно. Он не выбирал Юнги специально, просто его присутствие, привычная внимательность делали его естественным проводником для этой энергии. С ним можно было выпустить всё, что накопилось, направить напряжение наружу, почувствовать, что оно безопасно выражается, и одновременно проверить свои границы; увидеть реакцию другого, не боясь настоящей опасности. Это было не про прошлое и не про замену — это было настоящее, своё, именно здесь и сейчас. — Не смей так говорить, — сказал он, срываясь на хриплую резкость, каждый звук отдавался в теле, словно удары по грудной клетке. — Ты даже до сих пор не понял, за что я Хосока ударил, — почти зарычал. — А лезешь спрашивать, что между нами, затем делая идиотские выводы о себе?! Он не повышал тон — он сжимал пространство между ними. Юнги поднял горделиво подбородок, не отрывая взгляда от его: — А что? Ты злой. Тебя остановили. Ты не закончил. И теперь пытаешься добить остаток на мне. Разве это не она — та самая роль? Тебе же удобно. Трахнешь меня, потому что Хосок отказал? Холод сжался в груди, но Чимина толкнуло изнутри — не отшатнуться, а идти в атаку. Гнев, унижение, обида — всё хлынуло через край. — Повтори, — низкий, царапающий голос. — Кем ты себя назвал? Юнги засмеялся — нарочито искривлённо, так, чтобы попасть в самое ломающее место: — Я — замена. — Громче. Юнги выпрямился и произнёс не криком, но весомее, чем прежде. Так, чтобы его низкая вибрация стала ощутимой: — Замена. Потому что ты не смог трахнуть Хосока, а я не против.
