Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

…выстрел.

      yonaka — predator       Юнги выпрямился и произнёс не криком, но весомее, чем прежде. Так, чтобы его низкая вибрация стала ощутимой:              — Замена. Потому что ты не смог трахнуть Хосока, а я не против.              Именно это добило чашу терпения. Чимин резко толкнул Юнги от себя, спрыгивая со стиральной машины и вставая вплотную к нему. На секунду они оказались грудь к груди, а затем он перехватил того за плечи, и мягко, но настойчиво направил к стене. Юнги отступил шаг назад, второй, третий, пока не упёрся лопатками в холодную плитку. Его руки сами нашли опору — ладони разошлись по стене по обе стороны от бёдер.              — Смотри на меня, — тихо приказал он.              Он приподнял голову размеренно, встречая его взгляд с едва сдерживаемой дерзостью. И в глубине этого взгляда был не страх, а разгорающееся предвкушение и стремление почувствовать ведущего.              — Доказательства моих слов нужны? — губы тронула непринуждённая улыбка.              Чимин сомкнул пальцы на его тонких запястьях, и под кожей сразу отозвался частый, сбивчивый пульс:              — Нет. Мне нужно, чтобы ты заткнулся.              Юнги рассмеялся — коротко, остро, с низким оттенком. Чимин корпусом подался вперёд, смещая его к стене до плотного сцепления, лишая даже сантиметра свободы.              — Не смей сравнивать, — выдохнул он. — Ты не замена никому.              Юнги демонстративно и вызывающе усмехнулся. Наклонился, провёл губами у уха напротив:              — А ведёшь себя так, будто я просто удобный способ выместить то, что у тебя застряло в глотке.              Это была провокация. Открытая. Чёткая. Ядовитая.              Чимин взял его выше сгибов локтей, дёрнул на себя. Чуть сильнее, и они бы столкнулись бы лбами.              — Ну, ты и сука, — выговорил он не злобно, а отчаянно. — Сам себя пытаешься обесценить? Я тебя выбираю. Сейчас. Здесь. Ты — мой выбор, — жёстко. — Или думаешь, я бы захотел трахать кого-то, кто мне не нужен?              — Я думаю, ты злишься, — пожал плечами Юнги. — И хочешь наказать. Но не меня вообще.              — Значит, ты добровольная жертва?              И прежде, чем тот успел ответить, его развернули и впечатали в стену. Одной рукой завели его руки за спину и зафиксировали крепко.              — Говори уже тебе знакомое слово, если тебе нужно, чтобы я остановился прямо сейчас. Но не ври себе, что тебе это не нравится.              Лицо Юнги обжёг импульс, раскрасивший кожу. Внутри взорвалось горячее, рассекая грудную клетку на небольшие очаги возгорания. Он не издал и звука, пока не почувствовал, как зубы Чимина впиваются в шею слишком жадно.              — Тише… — выдох сорвался. — Значит, удачно попал? — он зажмурился, но уголок губ дрогнул в улыбке. — Ты так дергаешься, когда задевают то, что болит.              — Не играй со мной так, — Чимин усилил хватку на его запястьях, дыханием опаляя шею, которая тут же стала покрываться мурашками.              — А я и не играю, — почти неслышно, но уверенно обозначил он, повернув голову настолько, насколько позволяла фиксация. — Я чувствую, где ты сорвался. И кто именно тебя туда довёл.              Дыхание Чимина перешло на рваный ритм. Не от стыда, а от накатившего тепла. Он качнулся к Юнги ближе, плечи немного напряглись, мышцы живота собрались в узел. Зрачки расширились — эти реплики уже не били, а подливали жидкость для розжига в его напряжение. Он собирался вгрызаться, а не говорить. Но в данный момент необходимо было выдержать паузу. Потому что знал, что для Юнги — это и станет аргументом похлеще любой бравады. И реакция не заставила себя долго ждать.              — Пока что ты ведёшь, — нескрываемая ухмылка. — Но недолго. Ты же сам говорил, что устал.              Чимин прижался к нему бедром, свободной рукой обвёл по нижней границе поясницы под футболкой и выше, прямо под рёбра, ловил все моменты, где тот может пойти в отклик быстрее, чем успеет осознать. И делал на каждый пометку в своей памяти.              — Цвет?              — Зелёный, — осторожная, но издевательская полуулыбка, приправленная лениво-язвительным полутоном.              — Скажи нормально.              Юнги приподнял подбородок — жест покорный по форме, но вызывающий по смыслу:              — Зелёный, Чимин.              — Вот и молодец. Жёлтый — сразу. Не играешь с этим, — спокойное наставление.              — Скажу, — усмехнулся Юнги, но звучал она уже не так ровно. — Если доведёшь.              Чимин провёл ладонью по его боку от той живой дуги под грудью до талии, неторопливо скользя по животу. И, вот…              Юнги дёрнулся, а правое плечо ударилось о стену.              — Дышишь неровно, — отметил Чимин.              — Всё ещё зелёный, — сдавленный выдох. — Тёмно-зелёный, если хочешь.              Чимин позволил уголку губ приподняться. Это признание было ценным. Он коснулся тыльной стороной ладони его затылка, горячо выдохнул. Юнги промычал раньше, чем мог бы это проконтролировать. И вместе с эти выгнулся, уткнувшись лбом в холодную плитку.              — Тогда слушай, — Чимин не смягчал голос, а наоборот, делал его ниже, сильнее в тоне, но не выше. — Ты — не замена. И не чья-то тень, — время стянулось в короткую и липкую паузу. — Если ещё раз скажешь, что я хочу тебя вместо него, я сделаю так, что тебе будет стыдно даже думать об этом.              Это легло прямо туда, куда Чимин целился. Юнги улыбнулся так, как улыбаются только тогда, когда больно, приятно и правильно одновременно.              — Значит, Хосока боишься задеть, — расслабленно произнёс он, но со стальным привкусом издёвки, — а меня — нет?              Воздух между ними потяжелел. Вопрос подталкивал сознание немедленно разжать внутренний капкан, который удерживал Чимина от того, чтобы взять управление без боязни, что под тобой провалится пустота. Но без анализа — дальше идти нельзя. Вытянутая шея, напряжённая линия плеч и короткий, почти незаметный, выдох. Такой, который вырывается у человека, готового выдержать и удар, и толчок. Тело не закрывалось, а наоборот, открыто принимало давление. Это честное: я справлюсь, дави сильнее.              Сейчас не нужно удерживать, как это часто требовалось после их повторного сближения. Здесь оба — соучастники. Только, когда один действительно сопротивляется, второй может полностью войти в роль доминанта, беря верх без контейнирования, без смягчающих рамок и без равных условий. В этой игре сабмиссив несёт весь вес подчинения, позволяя прочувствовать, что значит управлять живым огнём.              — Тебя я боюсь отпустить, — Чимин вложил в эти слова больше смысла, чем мог даже уловить кто-то другой. Серьёзно, чисто и без возможности вернуть назад.              Юнги замер, но не от страха. От концентрации. Он внутри уже знал, куда это идёт. Он принял правила. И теперь говорил строго по ним:              — Тогда докажи, — невесомо для незнающих, с тем внутренней вздором, присущим его темпераменту. И именно тембр голоса служил необходимым катализатором этой вариации их интеракции, а не сами слова.              we rabbitz, shah-rae weaver — u should see me in a crown              Чимин, не отпуская, толкнул его бёдрами так, что тот сильнее вдавился в стену. Тёплая ладонь под тканью прочертила по рёбрам тягучую, изучающую линию, вдумчиво, и со вкусом власти, которую тот сам позволил. В этом движении не было грубости. Всё точно поддавалось анатомии контроля.              Вот это Юнги и ждал. Давая в ответ сопротивление — лишь столько, сколько необходимо, чтобы взаимодействие оставалось острым. Его тело говорило за него: хочу упираться, хочу, чтобы взяли верх по-настоящему. Он втянул воздух носом коротко, отмечал точки давления Чимина, складывая их в карту своей же отзывчивости на прикосновения. А выдохнул так, словно укусил собственную слабость: да… так, чёрт.              Чимин рванул его к себе за запястья, плотнее прижимаясь к его телу. Свободной рукой обхватил его спереди за основание шеи, надавил так, что прижал щекой к своему плечу слева. Он повернулся к нему, и дыхания смешались. Это не было агрессией. Это была сцепка. Заводская пайка роли: я — ведущий, ты — держишь форму, чтобы я мог её изгибать. И та самая последняя проверка, которая должна была сорвать тормоза окончательно. И сорвала. Чимин накрыл его рот резким, требовательным поцелуем, который не просил — брал. Юнги ответил так же яростно, зубами, языком, с попыткой перехватить контроль, но Чимин держал его за горло, удерживая в подчинении. Юнги попытался выгнуть грудь вперёд, чтобы вырваться, хоть и к стене, но ему не дали.              Чимин отстранился:              — Говори. Последний раз: зелёный?              — Зелёный, — прохрипел Юнги, — пока ты держишь так — всё зелёное.              — Отлично, — Чимин слегка прикусил кожу на его щеке, закрепляя динамику.              Он разжал горло резко, но не болезненно. Вложил пальцы в корни волос, потянул голову назад. Юнги сглотнул, плечи нервно тряхнуло в лёгком спазме, но он не стал сопротивляться. Чимин направил движение так, чтобы видеть, как у него дрожит открытая линия шеи, как проходит волна по кадыку; с губ же сорвалось пережатое дыхание.              — Ты красивый, когда терпишь, — сказал Чимин. — Особенно, когда сам это выбираешь.              Он отпустил уже взмокшие пряди и вернул его лоб одним движением к холодной стене, затем потянулся в сторону ванной, нащупал длинную плотную мочалку для спины, чуть жёсткую — ту самую, что Хосок когда-то подвесил на крючок для удобства. Он схватил её, и, не разжимая хватки, намотал один конец на запястья Юнги, а второй — обернул вокруг, держа крепко в кулаке. Узел он завязывал быстро, фиксируя руки на уровне таза. Временное, грубое ограничение, но именно такое и нужно было сейчас.              Юнги дёрнулся, но не всерьёз, а чтобы проверить, выдержит ли он сам, и как поведёт себя Чимин.              — Так держишь крепче, — выдохнул Юнги, с оттенком иронии, но голос был немного осевшим — не от страха, от возбуждения.              — Ещё не держу по-настоящему, — прошептал Чимин, задевая чужую мочку влажными губами, по которым мгновением ранее прошёлся мокрый язык. — Ты не просто соглашаешься. Ты просишь. Так попроси, — он несильно прикусил под ухом, скользнул языком вниз по шее и отступил. Не дать слишком много сразу. Нагревать постепенно.              Юнги не ответил. Корпус у него был выгнут вперёд, лопатки сведены, грудь открыта, поясница напряжённо прогнута. Вдохи короткие, но пока ритмичные. Он не сдавался. Он провоцировал дальше — намеренной тишиной, в которой слышалось «ещё».              Чимин провёл кончиком языка по внутренней стороне зубов, не торопясь, а потом едва коснулся кончиками пальцев предплечья, двигаясь ими всё ниже. В таком темпе, как если бы считал до трёх.              — Зелёный?              Молчание. Полсекунды. Секунда. Другая.              — Зелёный, — он фыркнул демонстративно. — Я всё ещё жду, когда ты начнёшь по-настоящему.              — Как скажешь, — тихий, опасный тон. — Сейчас начну так, что ты будешь просить «жёлтый» только ради передышки.              Он взял мочалку так, чтобы усилить натяжение, вынуждая Юнги прогнуться ещё больше. Тот закусил губу, издал короткий стон. Не от боли, от того, как всё откликалось на сдавливание, на контроль, на то, что его услышали и поняли без слов.              — Умница, — сказал Чимин, едва ли не ласково. — Ты умеешь слушать телом. Покажи, как оно хочет.              Пальцы коснулись ткани штанов на бедре, провели по внутренней стороне, замерли на границе интимного. Остановились.              — Хочешь?              — Зелёный, — дерзко. — Сделай уже что-нибудь, или мне придётся саму стену трахнуть.              — Если разрешу.              Чимин замер, будто дал передышку. И в этот момент Юнги чуть повернул голову, уголком губ усмехнулся вызывающе, дразняще. Чимин это заметил. Прочитал. И ответил — жёстко. Потянул за руки на себя, заставляя сделать вместе с собой шаг назад, и в эту же секунду, ловко, развернул его корпусом от стены в противоположную сторону, на открытое пространство комнаты. Тот немного качнулся.              — Стоишь? — бросил он строго.              Горло Юнги дёрнулось в коротком сглатывании — стою и держусь.              Этого хватило.              Чимин перевёл его связанные руки в положение выше в одном уверенном движении, и одновременно толкнул таз своим бедром так метко, что Юнги мгновенно потерял опору и провалился в падение. Но в тот же миг он подхватил его под грудную клетку, чтобы точно не случилось никаких незапланированных травм.              Юнги почти не понял, как оказался опрокинут на пол. Кафель холодный, гладкий, воздух с губ сорвался такой, будто его заставили проглотить кусок льда, но без жалобы. Щека прижалась к плитке, часть груди — тоже, запястья всё ещё в захвате, а бёдра остались приподняты. Колени тряслись, упираясь в пол и держась за последний остаток равновесия, не давая телу рухнуть полностью.              Чимин не отпускал. Одна рука держала железно за узел, чтобы тот не уехал вперёд ни на миллиметр. Другая сдвинулась ниже и подтягивала его к себе под животом, устанавливая плотный контроль корпуса. Затем он опустился коленом между разведённых бёдер, сжимая пространство, а вторую ногу поставил сбоку, закрывая угол и забирая весь рычаг движения. Он держал его так, как нужно, как правильно, как тот, кто сто процентов знает, что делает.              Юнги внезапно вспыхнул дрожью, прерывисто вдохнул и выдохнул — не жалоба, нет, восторг и шок накатывали в одной волне. И, даже будучи зафиксированным, подался бёдрами назад, чтобы почувствовать сильнее. Он был всё ещё в штанах. Ткань тянулась, создавая напряжение в паху — не эрекция, как в порно, но честный, живая реакция на доминирующий контакт, на жёсткость, на позу. И, возможно, на то, что это именно Чимин. Он ждал этого.              lestmor — smile              Чимин уже стягивал штаны вместе с боксерами вниз, но ткань застревала, не сползая целиком, поэтому он немного сдвинулся и дёрнул резче. Открылась ровная и напряжённая кожа. Он провёл ногтями вдоль, тягуче. Тот выгнулся, непроизвольно, сам пошёл навстречу, но Чимин корпусом навалился несильно вперёд, возвращая его обратно в нужное положение; потянул запястья вверх — футболка скользнула к плечам, оголяя лопатки. Он наклонился, прочертил кончиком носа линию по позвоночнику вверх. Юнги едва сжался, удерживая себя на краю. Ни стонов, ни дрожи. Только сосредоточенная готовность к следующему движению.              — Ты чувствуешь, да? — голос низкий, тянущий. — Я даже не начал. А ты уже здесь, весь в этом.              Юнги хотел бы бросить колкость, но не смог. У него стоял. Чётко, больно, до покалывания. В висках гудела и отбивала учащённый пульс кровь. Мысли начали путаться. Он чуть повёл плечом, не вырываясь. Просто, чтобы не молчать.              — На плечо, — твёрдо, как удар, бросил Чимин, отпуская запястья.              Интонация не позволяла спорить. Юнги подчинился — склонился, прижимаясь плечом к кафелю, слегка разворачивая голову вбок. Руки, сведённые за спиной, работали теперь не как оковы, а, как а звено, помогающее удерживать баланс. После этого Чимин отпустил его полностью, убирая руку из-под него. Не сразу, нет, всего на долю секунды дольше, чем надо было бы, чтобы дать почувствовать, кто тут решает.              — Не двигайся, — сказал Чимин и поднялся.              Юнги прокусил губу, чтобы не заскулить от пустоты. В мыслях пронеслось то самое «докажи», которое противоречило холоду, который он сейчас уловил.              Чимин отступил. Не резко. Шаг за шагом, наблюдая, как Юнги остаётся на месте. Ещё не просит. Пока не умоляет. А только — остаётся. Взгляд задержался на миг, и затем он развернулся. Комната была тёплой, слишком яркой, но в то же время, подталкивающей к уязвимости. Здесь всегда происходит обнажение. Это было про эмоции не меньше, чем про тело. И он собирался выкрутить это на максимум. Оказавшись у шкафчика, где среди косметики, и прочих случайных вещей, лежали мелочи «на всякий случай», достал один флакон смазки. Конечно, там он был. В подобной ванной такое однозначно должно быть. Ещё и с запасом.              — Нашёл, — это было сказано в пространство, без проверки, слышит ли его Юнги. И всё равно он был в курсе, что тот слышит.              Он обернулся. Юнги даже не шевельнулся.              Идеально.              Лишь, когда Чимин подошёл, кулаки над связкой сжались до побелевших костяшек. Он присел сбоку, на мгновение коснулся его спины — под лопатками — и мягко, но без лишний раздумий потянул вверх за руки.              — Выпрямись. Я хочу тебя так.              Юнги послушался. Он не спеша, на дрожащих коленях, чуть приподнялся, плечо оторвалось от пола. Спина вытянулась дугой.              Чимин изучал линию, наклонился ближе, почти касаясь затылка губами.              — А теперь… лбом в пол.              Голос без прикрас. В нём нет ни ласки, ни дозволения. Приказ — и от него перехватывает горло.              Юнги повиновался, но через сопротивление тела, склонился вперёд. Щека прошлась плотным касанием по кафелю. Лоб нашёл точку упора. Он дышал шумно, как будто в этот момент ему вгрызались под рёбра.              Чимин снова присел сзади, выдавил несколько капель геля на пальцы и провёл между бёдер. Ни слова. В этом касании не было утешения. Только намерение, только давление, только разминание, чтобы тело стало податливым, но не осмелилось расслабиться полностью. Он точно знал, что делает. И Юнги это знал тоже.              — Дыши, — шепнул он.              Юнги закрыл глаза. Щёки заливало жаром. Он ожидал это, но всё равно среагировал, как в первый раз, когда прохладная смазка коснулась кожи. Первый палец вошёл осторожно. Медленно. С нажимом, но не с силой. Чимин вёл его уверенно, без лишней мягкости. Юнги прикусил губу. Зашипел. Привыкал. Второй палец — немного быстрее. Чимин не говорил ничего. Наблюдал, как тело сначала напрягается, а потом начинает тянуться навстречу, подстраиваться, открываться.              — Ты справляешься? — тихо.              — Да, — он прикрыл глаза. — Зелёный.              — Это чувствуется.              Третий палец был уже почти лишним — Юнги был настолько возбуждён, что мышцы принимали, дрожали, но не сопротивлялись. Он буквально хотел, чтобы его заполнили. Он не выдержал. Тихий, сдавленный стон вырвался сам.              Чимин развязал верёвку на своих штанах, вытянул шнурок из петель. Быстро, но небрежно. Он не собирался душить. Но он знал, как действует звуки, жесты, знаки. Юнги застыл, услышав шелест, и подался назад.              — Нет-нет, — Чимин схватил его за бёдра, отбрасывая верёвку, и впиваясь зубами в кожу нещадно. Он оставил засос — крупный, демонстративный, с перекусом, чтобы завтра всё болело.              Юнги застонал и сжался, не от боли, а от стыда, возбуждения и потери равновесия. Его член судорожно дёрнулся под ним.              — А вот это — за дерзость, — хмыкнул он, и резко ударил ладонью по ягодице. Ровно один раз. Юнги всосал воздух сквозь зубы. — Молчишь?              — Да, — голос густой, неровный.              — Хорошо.              Юнги чуть извивался, будто нарочно подбрасывая искры. Пытался приподняться, но Чимин вдавил его обратно ладонью. Давление — устойчивое, терпимое, но без шансов на побег.              — Хочешь?              — Хочу, — бросил он, дерзко и вызывающе. — Но ты же сам спросил.              Чимин хмыкнул, и в этом звуке было предупреждение. Он наклонился, сокращая расстояние. Провёл ладонью по пояснице невесомо, так, чтобы у него перехватило дыхание.              — Осторожнее, — низко и с бархатной угрозой. — Ещё слово не в том тоне, и я оставлю тебя так. Прямо тут. И буду смотреть, как ты терпишь.              Юнги дёрнулся, но не отодвинулся, а наоборот, подался ближе, напрашиваясь ещё.              — Сомневаюсь, что ты выдержишь дольше меня, — выдохнул он со вкусом упрямства.              Чимин ответил усмешкой:              — Проверим?              — Проверяй, — сказал он тихо. — Или ты можешь болтать только, но не делать?              Чимин выдержал паузу в пару секунд. Этой паузы хватило, чтобы заставить задуматься. И затем… он сделал ровно то, что всегда выводило Юнги из равновесия: скользнул пальцами между бёдер, касаясь той грани, которая выбивает всю спесь из головы. Не проникая, но давая понять: он может. И решает только он.              Юнги втянул воздух рывком от того, как точно это попало в слабое место.              — Ты, кажется, забываешься, — произнёс Чимин, голос у него стал опасно мягким. — Я же могу оставить тебя здесь хоть на час. И смотреть, как ты изводишь сам себя, потому что дальше без меня ты никуда.              Юнги фыркнул, но звук дрогнул, незначительно, едва заметно.              — Слабо верю, что ты сможешь смотреть, — бросил он. — Ты же всегда хочешь первым.              Чимин языком цокнул так, что у Юнги в груди всё с грохотом провалилось куда-то глубже. Он резко накрыл его ногу бедром, не разрешая пошевелиться, и другой рукой зажал его таз так, словно фиксировал собственность.              — Значит, нужно, чтобы я доказал? — прошептал он, слегка касаясь губами его ягодиц, но не дотрагиваясь. — Так докажу.              Он прошёлся пальцами по линии спины, по той точке, которая заставляла Юнги ненавидеть, насколько он чувствителен. И тут же убрал их, чтобы разница была ощутима до вибрации под кожей.              — Скажи ещё что-нибудь в этом тоне, — ровно. — И я решу, сколько ты будешь ждать.              Юнги закрыл глаза, собирая дыхание. Губы дрогнули. Снова сопротивление, снова вызов.              — Тогда… сделай так, чтобы я молчал, — сказал он. — Раз ты такой самоуверенный.              Чимин не ответил словами — не сразу. Сначала он прислушивался не к Юнги, а к тому, что в нём самом поднимается. Как будто чужая дерзость щёлкнула где-то в глубине, где живёт настоящее решение.              — Ты уверен? — спросил он тише, чем стоило. Опаснее, чем громко.              Негромкий смех Юнги разнёсся эхом по пространству. Попытка не выдать, насколько внутри всё уже пошло вниз, почти в свободное падение.              — Я тебя провоцирую, — признался он, хмыкнув. — Что ты с этим сделаешь?              Вот тогда Чимин наклонился ближе, не касаясь, оставляя ту самую крошечную дистанцию, от которой всё тело улавливает малейший намёк.              — Всё, что захочу, — приподнялся он, затем упирая свою ладонь в пол и склоняясь рядом, чтобы получить больший доступ к телу. — И ты знаешь это лучше всех.              Пальцы на затылок, потом к шее, к ключице, не прижимая, а скорее намечая, как художник намечает будущий мазок. Они никуда не торопились. И это, возможно, было самым сводящим с ума.              — Давай, — прошептал Юнги. — Посмотрим, кто первый сдастся.              И в этот момент стало ясно: дальше будет то, что они оба прекрасно помнят, но так давно не позволяли себе. Та вариация, где дерзость встречает власть на равных, а сопротивление становится частью согласия. Чимин не приблизился, наоборот, замер. И эта неподвижность ударила сильнее любого движения. Юнги вдруг понял, что теперь сам тянется, ищет продолжения, хотя секунду назад ещё пытался бросаться словами.              — Ты дерзишь, так как рассчитываешь, что я тебя поставлю на место, — произнес Чимин. Не вопрос — вывод. — Так скажи это.              Юнги не собирался сдаваться. Он хотел держаться до последнего.              — Я дерзю, потому что ты медлишь, — прошипел он.              Чимин усмехнулся, подтверждая опасность желания столкнуться характерами сильнее. И отпрянул от него, убирая руку с пола и присаживаясь на колени обратно, оставаясь на расстоянии.              — Последний шанс, — констатировал он. — Хочешь, чтобы я продолжил — скажи.              — А если не скажу?              — Тогда трогать тебя не буду. И оставлю вот в этом состоянии. Ты сам в него себя загнал.              Эти слова попали туда, где у Юнги рвался контроль. Чимин и правда мог уйти. Не угроза — сила. Власть всегда держится не только на хватке, но и на выборе.              Юнги сглотнул. Гордость поднялась волной, но врезалась в одну простую мысль: он не выдержит этого без него. Но вместо просьбы он выдохнул:              — Докажи, что уйдёшь.              Чимин медленно отстранился дальше. Настолько медленно, что каждая лишняя секунда растягивала нервы. Он действительно поднялся — легко, спокойно, как если бы разговор был закончен. Юнги выпустил из лёгких воздух с заметной дрожью в теле — это было уже не сопротивление. Это была паника, смешанная с желанием.              Он почувствовал, как всё внутри проваливается, как остаётся без опоры, и сорвался:              — Подожди.              Чимин остановился. Не оборачиваясь.              Тишина повисла между ними ножом. Юнги сжал губы. Плечи дрожали. Но не от слабости, от напряжения, которое уже стало невыносимым.              И он выдавил через усилие, которое было больше похоже на выдёргивание слова из глотки голыми руками:              — Пожалуйста.              Чимин обернулся только после этого и тут же вернулся. Не спеша, но решительно. Казалось, что Юнги сам притянул его этим «пожалуйста». Он опустился снова. Ровно в ту же точку, где был мгновение назад, словно и не уходил вовсе. Колени коснулись пола рядом с Юнги, и пространство опять сузилось до их двоих.              — Вот так, — тихо сказал он. Не насмешка. Признание. Как будто «пожалуйста» — это не сдача, а ключ. — Дальше я решаю, — добавил он. — Не ты.              Юнги сглотнул чуть дрожащим движением, и не стал спорить. Даже не попытался. Дерзость в нём ещё была, но уже не как вызов, а как топливо. Чимин вернул его обратно в нужную позицию чёткой и уверенной ладонью, не дав даже подумать, заставляя сразу же подчиниться этому движению.              — Умничка, — пробормотал он. Не ласково. Скорее… удовлетворённо. Так, как говорят, когда получают ту самую реакцию, которую хотели.              Юнги закрыл глаза на миг. Этот насыщенный и хищный тон голоса прошёлся по нему сильнее, чем любое прикосновение.              И теперь Чимин вернулся к разговору:              — Итак, ты — хочешь?              — Хочу.              — Что?              — Чтобы ты вошёл. Сейчас же… и пожалуйста.              И именно тогда Чимин неторопливо встал, стянул свои штаны, откинув их в сторону, и вернулся вновь на колени, одной рукой взял Юнги за бёдра, подтянул ближе, поправил положение. Второй — направил себя и, не теряя ни секунды, начал входить. Тот почти заорал, но не от боли, от того, как было много, и как было нужно. Он втягивал воздух сквозь зубы и удерживал себя от того, чтобы не растаять как сахар в чае. Но никаких стен не осталось. Тело подчинилось сразу.              — Считай, Юнги.              — Что считать?              — Считай вдохи.              Он вошёл до конца. Замер. И потом начал двигаться. Размеренно.              — …один…              — Ещё.              — два… — и с каждым словом он рассыпался всё больше.              — Чимин...              — Скажи.              — Всё зелёное... прошу, не останавливайся.              Чимин двигался с нарастающим напором, меняя ритм, сдвигая акценты. То резкий толчок, то плавное скольжение, запутывая Юнги в разной интенсивности эмоций и выбивая любые мысли из головы. Он вёл его туда, где ощущения говорят вместо рта. Где даже голос — роскошь.              Юнги начал срываться на звуки. Сначала почти бесшумно. Потом всё громче. «Блядь» распадалось, и всё чаще он просто стонал. Пытался дышать ртом, глотал воздух, челюсть дрожала. Чимин не отпускал. Держал его за запястья, за талию, за дыхание. Юнги даже уже не чувствовал пола под коленями.              — Сколько вдохов уже?              — ... не… знаю.              «Ты уже не знаешь, сколько. Значит, почти, где тебе необходимо», — подумал про себя Чимин.              Юнги потерялся, но рвался найти. Сознание мелькало обрывочно, не справляясь рационализацией в этих толчках, в жаре, в пульсации внутри. Внутренняя речь ускользала, как вода с крыши. Оставалась только точка контакта, которую он ещё не до конца признал. Чимин наклонился вперёд, прижал ладонь к пояснице, провел по ней с нажимом ногтями. Один раз, другой. Сдавленное мычание сопровождало каждую алеющую царапину.              — Вот и хорошо, — прошептал Чимин и остановился. Взял паузу. Почувствовал, как всё тело дрожит под ним. И вошёл снова.              Каждое движение дробило Юнги на части, которые не желали распадаться в бесконтрольность.              — Жёлтый? — тихо, между толчками.              — …не сейчас… не сейчас… — Юнги еле дышал. Он был на грани. Но ещё собирал себя автоматически. А Чимину нужно было, чтобы эта функция перестала работать.              В какой-то момент Юнги застонал громче, низко, срываясь:              — Я... я не соображаю...              — Это и нужно.              Чимин больше не проверял. Он чувствовал. Тело под ним говорило лучше любого кода. Юнги терял управление над дыханием, стонами, мышцами. Его член был прижат к бедру, и каждый толчок вызывал новую волну отчаяния. Он не мог даже прикоснуться к себе. И в этом — весь смысл.              — Зелёный?              Юнги попытался ответить. Не вышло. Только:              — Зелён… -ый.              Он был в границах своего тела, но сознанием, наконец-то, вне себя.              — Не убегай.              — Не могу...              — Правильно. Ты — мой.              Юнги промычал, не в силах что-то вымолвить. Его член всё ощутимее пульсировал между бёдрами, тёрся о ткань и кожу, возбуждение было невыносимым. Тлела последняя капля протеста в привычке справляться. Чимин знал Юнги слишком хорошо, чтобы не почувствовать этот момент, поэтому он не спешил — входил, выходил, оставался внутри с плотным нажимом. Каждое движение — выстраданная точность, каждая преднамеренная заминка — испытание. Считывал каждый вздох, каждый обрывок реакции и нажимал туда, где плоть уже не выдерживала.              Очередной стон. Юнги желал сброса, просил его всем, кроме слов, но Чимин не давал. И в момент, когда тот попытался немного податься назад, сбросить хоть часть, он потянулся под него, и двумя пальцами пережал его член у самого основания.              — Ты что-то хотел? — он прошептал, проводя свободной ладонью по животу и перекручивая слегка кожу. — Я не просил тебя кончать. Терпи.              Юнги выдохнул громко, с хрипом, словно с этим он выпустил всё. Но Чимин не отпустил. Остался там, как ярмо, как капкан, как напоминание: не сейчас. Пока он не позволит.              — Ты думал, я дам тебе это просто так? За стон? За то, как ты гнёшь спину?              Он сжал чуть сильнее.              — Пока ты мой — ты не можешь хотеть ничего сам.              Толчки стали глубже. Не быстрее, а именно глубже. Каждый из них опускал Юнги всё дальше и дальше, туда, где владеет подсознание, опираясь на чувство жара и давления.              — Попроси, если хочешь. Не потому, что невыносимо, а потому что без меня не выйдет. И я обещаю подумать, — резюмировал Чимин и провел снова ногтями по линии позвоночника.              Юнги с трудом выпустил воздух из лёгких. Не в силах — сказать. Не в силах — удержать себя. Он трясся, скручивался, с попыткой убежать внутрь своего тела, и не мог. Не мог оттолкнуть. Не мог притянуть. Ему позволено было быть принимающим, но на этом всё. Выход, конечно, был. Просто не тот, который в нём был как программа, не дающая сбоя.              — Зелёный? — в который раз, почти глухо.              И Юнги, дрожа, выдавил:              — Зелё-н-ый.              раёк — онемели              Тихие шаги. Звук носков по полу.              Юнги почувствовал, как зазвенело в ушах. Он хотел пошевелиться, хотел развернуться, но Чимин удерживал его — плотно, глубоко внутри, сдвинув колено и удерживая разведённые ноги. Мочалка, пережимающая запястья, только ощутимее впивалась в возникшей тревоге.              Стук в дверь.              — Чимин? — голос Чонгука немного сонный и беззаботный. — Ты там?              Чимин погладил в обманчиво-нежном жесте Юнги по пояснице, переставая двигаться.              — Ага, — ответил он буднично, будто зашёл умыться.       — Всё нормально? — на той стороне дверей.              — Всё отлично, — сдавленно улыбнулся Чимин и, не справившись с остротой желания, резко толкнулся внутрь.              Юнги вздрогнул, дыхание сбилось, и он, в отчаянии, впился зубами в свою щёку изнутри, чтобы не выдать стон. Чимин продолжил двигаться. Не рывками, а с тем особенным, нарочито спокойным темпом, в котором было больше власти, чем в любом давлении. Юнги под ним сжимался, замирал, но не умолял, не вырывался. Он выдерживал.              И Чимин это знал.              Он знал всё.              Знал, что Юнги не скажет вслух, что ему одиноко. Не скажет, что он ждёт не секса, а простого тепла. Не признается, что, когда в комнате тишина, он глохнет внутри. Не скажет, потому что Юнги никогда такое не выговорит — скорее язык себе отрежет. Как тогда, когда попросил: «Тогда докажи». Он не просил доказать. Он бросал вызов, крича о страхе быть оставленным. Чимин понял это только потом. Слишком поздно, чтобы проговорить. Но не поздно, чтобы отреагировать.              — Слушай, — Чимин поднял голос, так, чтобы Чонгук за дверью точно услышал, — а можно он с нами сегодня ляжет? Ему что-то одиноко совсем стало.              Юнги затрясся.              Что..?              Нет, нет, ему не одиноко, он не ребёнок, он не слабый, он не нуждается ни в чьей жалости. Но Чимин не отпускал. И двигался. Медленно, методично. Подчёркивая так каждое озвученное им ранее слово.              Выбивая ложь.              Его распяли и заставили принять. Потому что это правда. Но он не хотел, чтобы это прозвучало вслух. Ему НЕ нравится, как Чимин это сказал. Как это выставил. Как обнажил его слабость. Как назвал то, что Юнги сам бы никогда не произнёс. Но тот говорил именно так, с этой своей бытовой заботой, с этой своей нежностью, которая раздевала до самой сути.              И всё это, пока Чимин держит его у основания, не давая сбросить напряжение, не наказывая, а останавливая бегство тем, что Юнги больше всего не выносит: беспомощностью перед собой.              — Можно? — Чимин повторил громко. — Он с краю ляжет.              Юнги дёрнулся. Горло сжалось. Плечи напряглись. Колени задрожали — не от возбуждения. От злости.              — Если ему хочется, пусть ляжет, — отозвался Чонгук и зевнул.              Юнги попытался уйти вперёд, прижаться к полу, увести себя из-под него, но не смог, потому что Чимин блокировал его намертво одной рукой, а второй сдавливал крепче. Жёстко. Холодно. Без права на освобождение.              — Не вздумай, — еле слышно. — Я тебя ещё не отпускаю.              Потом он повернул голову в сторону двери.              — Спасибо, Чонгук, — сказал он уже отчётливо, а пальцы чуть ослабили хватку, но только чтобы почувствовать, как по всему телу под ним проходит крупная дрожь, заставляя Юнги впиться сильнее лбом в пол.              Шаги удалялись, а у Чимина сорвался из груди честный выдох:              — Слышал? Ты с нами спишь. Тебе ведь одиноко, да?              Юнги сжал зубы. И не ответил. Всхлипнул от проступающей под кожей агрессии. Настоящей. Не от удовольствия. Не от боли. От того, что его вскрыли.              — Ты ненавидишь говорить такие вещи прямо, Юнги, — прошептал Чимин, сдавливая его крепче снова. — Но я скажу за тебя. Даже если теперь ты кипишь от злости.              Тот резко мотнул головой, упав на щёку, Чимин же удержал за запястья, предвидев это. Юнги хотел сделать хоть что-то, что покажет: нет. Ты не понимаешь. Ты сделал это неправильно.              — Тише, — спокойный и раздражающий своей ровностью тон. — Чонгук ушёл. Ты можешь злиться теперь вслух.              Юнги дрогнул всем телом — остро, болезненно, будто выдирал себя из собственных эмоций. Но Чимин плотно прижал его к себе, лишая всякой возможности уйти. Пальцы на члене заставили Юнги выгнуться от бессилия. Это была пытка хуже всего, что он мог придумать. Психологическая расправа. Тело выбрало бы иначе, если бы ему позволили. А Чимин — запрещал.              — Тссс… — Чимин толкнулся. — Ты так злишься, потому что я сказал правду?              Юнги собирался сказать «нет». Выдавить. Разорвать этим словом всё. Но вышло:              — п-пусти… — Тихо. Сдавленно. Сломанно. Так, как Юнги ненавидел слышать свой голос.              И Чимин, конечно же, услышал всё.              Он наклонился, сжав пальцы крепче, заставляя дрожать, а глаза наполняться злым, униженным блеском.              — Нет. Никуда я тебя не пущу. Особенно сейчас.              Юнги всхлипнул. Он его едва сдержал этот всхлип зубами, но не смог. Гнев, отчаяние, желание, боль смешались и рвали его автономность. Он хотел, но не хотел признавать. Он горел, но не позволял себе сдаться. Он дрожал, но от ярости.              — Хватит… — Юнги почти вывернул голос в поддельную мольбу, которая пронизана была лишь требованием. — Хватит держать.              Чимин усмехнулся. Ни капли жалости. Ноль. Только железная уверенность.              — Пока не попросишь. Не раньше.              Юнги выгнулся, пытаясь податься вперёд — Чимин не дал. Бёдра дёрнулись — он зафиксировал. Тело требовало — Чимин перекрыл путь. Юнги застонал. Не нежно — зло. Почти рык.              — Сука… — выдохнул он, пытаясь вывернуться, но руки связаны, колени упираются в пол, а Чимин держит слишком крепко.              Чимин окинул взглядом напряжённые мышцы спины, запястья, что тянулись в разные стороны, желая разорвать эту чёртову недоверёвку, слышал осипшие от стонов маты, вырывающиеся из глубины грудной клетки, и ощущал безысходность, которая не осталась незамеченной. В таком виде Юнги мог бороться, но не лгать.              — Вот такой ты мне и нужен.              И толкнулся. Погружение плотное и решительное, до предела. Юнги снова всхлипнул, впервые за всё в невозможности это скрыть. Он ненавидел это. Ненавидел, что тело предаёт. Ненавидел, что Чимин прав. Ненавидел, что это… работает. Чимин повторил движение. Ещё одно, ещё глубже. И снова пережал основание, не давая разрядке пройти дальше.              — Чимин, — сорвалось у Юнги. Тон пропитался дрожью. Не от слёз — от гнева, от унижения, от того, что он на грани.              — Нет, — сказал Чимин, не меняя ритм. — Это не просьба. Это визг твоей бытовой гордости.              Юнги стиснул зубы, закрыл глаза, но его трясло, поясница выгибалась, дыхание рвалось. Он не мог. Он терял контроль в той точке, где он всегда была безусловная власть.              — Попроси, — приказал Чимин тихо, но жёстко. — Нормально. Не рычи. Не дерись. Попроси меня дать тебе то, что ты хочешь.              Юнги хотел плюнуть ему в лицо. Укусить, ударить. Но… Член дёргался даже под хватом. Бёдра сами подались назад. Каждую мышцу сводило. И он понял: он не вытащит себя отсюда сам. Или он сломается молча, или он переступит через ярость.              Он схрипнул:              — …пожалуйста.              Чимин прижал его к себе сильнее:              — Что «пожалуйста»?              — Пусти.              Голос дрогнул.              — …дай.              Честные три секунды — тяжёлые, тянущиеся от непоколебимого «нельзя» — Чимин разжал пальцы. Не полностью, но ровно настолько, чтобы кровь хлынула обратно. И толкнулся — резко, мощно, так, что Юнги вскрикнул.              — Молодец, — сдержанно сказал Чимин. — Теперь можешь.              Юнги кончил сразу. Оргазм пронёсся через него, как судорога. Он даже не сразу понял, что закричал — приглушённо, сдавленно, с рыком и хрипом. От напряжения, боли и облегчения одновременно. Всё тело выгнулось, подалось назад, грудь задрожала. Чимин почувствовал, как всё внутри сжалось. Почти болезненно.              Он не двигался. Дал Юнги отпустить себя и всё, что расползалось сокращениями в мышцах. Только держал. Только чувствовал, как он пульсирует изнутри, как дергается весь, словно его прошибало короткими вспышками тока, как пытается поймать хоть что-то пальцами, чтобы не рассыпаться. И Чимин зацепился за них мягко, в том простом жесте, который говорил «я рядом».              Юнги обмяк, но не сдавался. Но душа быстро переломила оставшуюся силу, забирая её себе.              — Не... уходи, — он выдал это, не про уход вообще, а про присутствие, про то, что держит.              Чимин сжал его пальцы крепче прежде, чем отпустил. И прошептал:              — Я не уйду. Только... надо.              Он вынулся из него аккуратно, чтобы не ранить, не ожечь. Юнги выдохнул в пол. Всё дрожало.              Чимин сам был на пределе. Дыхание рваное, живот сводит. Он провёл рукой по своей коже, сжал себя. Он знал, что не может в него. Никогда не делал этого и не хочет. Это не про доверие, это про телесное: он знает, каково это, и не допустит.              Ещё пару движений, и он застонал, глухо, стискивая челюсти. Юнги ощущал это, дрожь прошлась волной вдоль позвоночника. Когда Чимин достиг момента, когда тело не может больше — не в него, а на его бёдра — он дёрнулся, пронзительно, и дыхание прерывисто вышло через сжатые губы. Чимин опёрся одной ладонью о плитку, тяжело дыша. Теплота растекалась по коже напротив, и Юнги слегка накренился, но Чимин подхватил его, удержал. Он осторожно потянулся к запястьям, развязывая их, опасаясь причинить боль не телу, а чему-то тонкому, внутреннему, уязвимому, обнажённому. Мочалка сползла и упала на кафель с мягким звуком.       skyfall — nightmares (slowed)              Юнги не двигался. Веки были закрыты. Он не поднял рук, не развернулся. Лишь тяжело дышал, щекой упершись в холодный пол, а грудь дрожала, пытаясь обработать лёгкими больше кислорода. Тело было горячим, как после лихорадки. Он не чувствовал холода. Только тогда его медленно уложили на бок. Это окно между физическими ощущениями и моральной разрядкой. Где стоит чуть пойти не туда, и мир сдвинется сам собой. Конечно, у Чимина было понимание, что это может случиться, поэтому действовал быстро: встал, взял свои штаны, натянул, даже не глядя на себя, схватил большое чистое махровое полотенце, а затем сел, бросив его рядом. Сначала он вернул боксеры Юнги на место — плавно, следя внимательно за его дыханием. Потом — спальные штаны, не говоря ни слова. Он мягко приподнял его, аккуратно поправляя футболку, и тот сел, не поднимая головы, не помогая, но и не сопротивляясь. И, когда Чимин осторожно накрыл его полотенцем, Юнги вздрогнул и разлепил веки так, как если бы спал всего два часа из двадцати четырёх, а губы сжались.              — Сука… — выдохнул он. — Сука. Уйди. Уйди, слышишь?              Голос был хриплый. Злой. Но злость не на Чимина, а на себя. На тело. На то, что всё было по-настоящему. Он не посмотрел в глаза. Не смог.              Чимин ничего не ответил. Он просто был рядом, сев и скрестив ноги. Смотрел в плитку. Сохранял ритм дыхания.              Юнги скинул полотенце резко, как будто оно жгло. Рывком встал и шатаясь дошёл до стены, где стёк по ней спиной и откинул голову. Он почти ударился затылком, потому что тело всё ещё плохо слушалось и трясло. И в этом жесте было что-то невыносимо детское. Ему было необходимо быть спрятанным, привычным. Но одежды не было достаточно. Хотел снова почувствовать контроль. Хотел защиту, но не от Чимина, а от того, что Чимин открыл. И это не выходило. Держать было некому, а сам он не умел. Или забыл, или не знал. Всё смешалось.              Чимин прикрыл глаза. И понял:              «О, господи», — это не сабдроп. Такое было один раз. И они это пережили. Это другое — первая настоящая потеря старой роли. Первая игра, где Юнги не держал маску, не разыгрывал силу. Где позволил себе сдаться, не как «главарь», не как «контейнер», а как тот, кто по-настоящему нуждается. Кто одинок. Кто боится, что, если его тронуть не так, он рассыпется. И вот сейчас, после кульминации, он не знает, как обратно надеть броню, которая защищала его всё то время, когда он был в банде. И не может попросить, чтобы его собрали. Они согласились на другую форму взаимодействия. Но не успели учесть тот факт, что её сценарий приобретает другие краски, когда оказываешься больше не главным, не управляешь всеми, неся груз ответственности за других и скрывая за этим чувства; когда проходит время, а ты меняешься, узнавая себя и шире, и глубже.              Юнги всё ещё не смотрел на него, но взгляд — стеклянный, плавающий, упрямо вбок, словно сам воздух в комнате мог стать щитом. Он дрожал: не от холода, а от той внутреннего огня, который уже не мог сдерживать.              Чимин поднял полотенце, подошёл, присел и укрыл его снова, но спереди. Юнги не шевельнулся. Не вздохнул. Только сжал зубы и с надрывом прошипел:              — Ты не понял? Съебись отсюда!              Чимин замер. И не двинулся. Не раздражён. Не обижен. Он смотрел на Юнги больше не сверху вниз, а как на равного, которого качнуло на повороте.              Он спокойно выдохнул и уверенно сказал:              — Нет.              Одно слово. Без угрозы. Без игры.              Юнги вскинулся, дёрнулся, стянул с себя полотенце и швырнул в стену. Потом что-то другое, что попалось под руку — в другую сторону. Затем полетело что-то и в Чимина. Ничего не весило, но летело яростно. Он встал и пошатнулся. Чимин сразу вскочил. Он попытался пройти мимо, но тот встал на пути сразу же.              — Не трогай меня! — Юнги сорвался на крик.              — Не трогаю, — твёрдо. — Но я не отойду.              Тогда Юнги стал двигаться прямо на него. Чимин же шёл спиной, пока не подпёр ей дверь. Он не поднял рук. Не дотронулся. Просто стоял. Тихо. Цельно. Держал проём собой, а не телом.              — Ты сам просил доказать, что я тебя не отпущу. Не отыгрывай это обратно. Я с тобой. Даже сейчас.              kxllswxtch — waste              Юнги остановился. Его грудь вздымалась, лицо покраснело, губы дрожали. Он не знал, куда деть руки. Не знал, что сказать. Плечи дрогнули, он хотел ещё что-то кинуть, но всё было слишком далеко от него. Тишина повисла тяжёлая, влажная, будто ванная комната снова наполнилась паром.              Чимин не шевелился. Он всё понял. Понял, что Юнги не орал от ненависти. Что это не «уходи», а «я не выдержу, если ты останешься и посмотришь, как я разваливаюсь». Это был не тот момент, где он являлся осью. Её не было. От того Юнги и срывался. Опоры нет. Чимин без роли. И рассыпаться сам перед ним, теряя остатки себя, он не готов.              Но Чимин остался.              — Ты не понимаешь, что ты сделал! — почти рычание.              Чимин не зажмурился, смотрел без отрыва. Взгляд к взгляду. Он не боялся его. По правде говоря, никогда не боялся. И не собирался начинать. Он видел необходимость дать его эмоциям выход и рискнул, потому что это разрывающее изнутри состояние он испытывал на себе много раз.              — Тогда на скамейке, — выдохнул Чимин, — Помнишь, ты говорил, чтобы я делал то же самое, если накроет. Юнги... тебя кроет похоже на меня.              Пауза. Та самая мёртвая тишина перед неугасимой бурей.              — Так сделай то же самое, — шёпотом добавил он, но в этом было больше силы, чем в крике. — Не убегай. Не прячься. Не рви это. Мы вместе. Один на один.              Юнги замер. А потом взорвался.              Он вцепился в Чимина — не обнять, а схватить, чтобы укусить, чтобы разодрать, чтобы не чувствовать, чтобы размазать боль по чужому телу, как по собственному. Он поцеловал его с бешеной агрессией, до крови, с злобой, с ненавистью, с невозможной тоской. Чимин застонал, но не оттолкнул. Его плечи покрылись следами от того, как сильно Юнги вгрызался, вонзался в него руками.              Он будто хотел проверить, выживет ли Чимин. Выдержит ли. И… отпустил. Сделал полшага назад. А потом увидел.              У Чимина блестели глаза. Он не плакал. Но был на грани. Губы распухли. Кожа на руках в багровых пятнах. И всё равно он стоял. Юнги смотрел. И осознавал. Они не одинаковые. Они — полюса одной батарейки. Но Чимин чувствует всё. А он — выбирает, что оставить. Что уничтожить. Что не впустить.              Он уничтожил. Но какой ценой.              И вдруг стало невыносимо тихо.              Чимин улыбнулся краешком губ, едва заметно. Увёл взгляд вниз, словно что-то вспомнил, и по щеке медленно скатилась слеза. Он стёр её тыльной стороной ладони, почти машинально, и буднично сказал:              — Да, давно такого не было. Да?              Юнги застыл. Его взгляд метался между распухшими губами Чимина, синяками на плечах и кровью. Она стекала тонкой полоской к подбородку. Чимин коснулся её пальцами, стёр мягко, не делая акцентов.              Он не уходил от двери. Сделал глубокий вдох. Выдох.              — Всё хорошо? — тихо спросил он. Будто не его целовали с яростью, будто не его держали так, словно собирались сломать.              Юнги молчал.              — Помыться? — продолжил Чимин спокойно. — Или так спать пойдём? Я только постель поменял, но… в принципе, это не проблема.              Молчание.              Чимин посмотрел прямо в глаза:              — Ну что? Чего молчишь?              Юнги чуть вздрогнул:              — Болит?              Он подошёл ближе, осторожно взял Чимина за руку. Рассматривал отметины, которые начали наливаться плотным синим, словно их можно было стереть взглядом.              Чимин усмехнулся, качнув головой:              — Да херня. Посмотри на себя. Считай — сравнял счёт.              Юнги провёл пальцем по одному из синяков, задержался. Он хотел сказать «извини». Но знал — этому не место. Не время. И вообще, это слово сейчас звучало бы… лишним.              — Пойдём в душ, — буркнул Юнги, отводя взгляд в сторону. — Боюсь, Чонгук учует, что от нас сексом несёт за километр.              — А ты не хочешь заставить его ревновать? — Чимин вскинул брови. — Может, захочет, чтобы ты его снова поцеловал.              Юнги замер:              — Он рассказал?              — Конечно. У нас с ним отношения покрепче, чем у всех остальных, если честно.              Юнги кивнул:              — Но ты так и не ответил на вопрос. За ответом я пришёл, как бы… А ты всё перевернул.              — Как и всегда, да?              Юнги хмыкнул. Да. Как и всегда.              — Но я отвечу, — сказал Чимин, отходя от двери и протягивая ему руку. — В душе, окей?              pavluchenko, alexey krivdin — река