Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

…желаниями и сомнениями.

      Чонгук отключился после небольшого диалога с Чимином, вжавшись в привычную и свою подушку. На остаточный гул от беспокойства наслоился родной голос. Пусть и через дверь, но он был таким, что нельзя было не заснуть. Казалось, что никогда не будет в его жизни больше такого приглашения в царство Морфея, как сейчас. Однако теперь оно сопровождало его всегда.              Когда именно пришли Чимин и Юнги, он не знал. Но дремота спала от уловимого шороха: кровать чуть качнулась с одной стороны, затем с другой. Чимин лёг напротив и обнял сразу: сначала за плечо, потом рука скользнула под шею, и он притянул его к себе, будто говорил: «Я здесь. Всё хорошо. Спи». Юнги же отвернулся от него, оказался на самом краю справа.              Чонгук неторопливо поднял веки. Лицо Чимина так близко, что его дыхание плавно оседало на коже щеки. Они встретились взглядами — и долго, слишком долго, смотрели друг на друга в темноте. В полусвете окна, мягком и лунном, отражался отблеск в зрачках. Не было видно ни синяков, ни разбитых губ. И слава богу.              Но внезапно он почувствовал спиной другое. Тепло Юнги, его мерцающее присутствие. От этого пальцы дрогнули всего лишь на мгновение. Он между двумя контактами: один — близкий, второй — пугающе далёкий. Двинуться было страшно. В голове покатились шарики, содержащие в себе ворох мыслей. Они летели в разные углы сознания со звуком металлическим, как если бы их пускали по плитке. С размаху, словно камни в реку, чтобы они отскакивали от водной глади, прыгая так далеко, насколько возможно. Один шарик, в итоге, пересекался с другим, и при их столкновении слышался характерный щелчок.              southiyd — poison              «Может быть, ему нужны они оба?», — фраза растворилась, и шарики неожиданно испарились вместе с ней.              Чонгука заметно затрясло. Он не мог понять от испуга, от нахлынувшего неожиданно неправильного запроса на сближение или от сочетания этих эмоций. Зависнув глазами где-то в районе губ Чимина, которые расплывались, потому что фокус был потерян, он выпал из реальности, пока его не спросили шёпотом:              — Ты чего?              — Я... — неясный обрывок повис, как недосказанность, которую не хотели оставлять, но были вынуждены.              Чимин подождал, провёл ладонью по его спине в поддержке, но продолжения к «я» не добавилось:              — Говори, всё нормально, — напряжение рядом усиливалось, отдаваясь и в нём метаниями неприятными.              У Чонгука начало давить. Там, где солнечное сплетение. Там, где обычно живёт и расцветает сама по себе тревога. Плечи напряглись, живот втянулся, зубы сомкнулись сильнее, чем надо. И тогда шарики снова материализовались, только они двигались уже иначе — по кругу.              Стук-стук-стук.              «Они нужны мне оба».       «Нет, бред».       «Ты с ума сошёл».              Бам-бам-бам.              «Смотри, как Чимин дышит».       «Он не спит. Юнги не спит».       «Чимин… Чимин держит тебя. Почему ты не можешь просто быть счастливым?»              Ноги заныли, а спина затекла. Он не позволял себе даже вдохнуть более глубоко, стремясь минимизировать изменения внутри и снаружи. Уверенность таяла: хочет ли он, чтобы это что-то пропало без вести или смогло обрести новые краски?              Чонгук шумно сглотнул:              — Я хочу его обнять, — едва различимо, но всё же услышанно.              Чимин мягко улыбнулся и медленно, давая шанс отступить от своего же решения, если будет необходимо, расцепил на нём своё удерживающее объятье:              — Так повернись и попробуй.              Во рту пересохло. Чонгук с трудом произвёл названное движение и тут же наткнулся на взгляд Юнги. Когда тот успел повернуться к нему? Он не обратил должного внимания на это действие, потому что был занят собственными терзаниями.              — Больше двух — говорят вслух, — жёстко пояснил свою позицию Юнги. Его лицо было нечитаемым для Чонгука. Можно было бы назвать это выражение мимики безэмоциональным, потому что всё крылось совсем в иной плоскости восприятия, до которой ещё нужно проложить сложный и извилистый путь.              Чонгук проморгался, не выдержал и опустил взгляд, руки, сжатые непроизвольно в кулаки, инстинктивно подтянулись к груди. Щёки покраснели настолько сильно, что нарастающую температуру в организме можно было окрестить неконтролируемым жаром.              Юнги закатил глаза:              — Чего тебе? Я спать хочу. Читать мысли не умею. Это к Чимину обратно.              — Обнять хотел, — произнёс Чонгук без задержки сквозь собственное сопротивление, зная, что если ещё немного будет колебаться, то соберётся хранить молчание до нового похожего момента, который может и не произойти.              — Ты не определился. Я и так это знаю, — но он не отстранился.              — А как я определюсь, если не могу даже касаться? — в тоне не было укора, но это не облегчило сам вопрос.              — Это лишь предлог. Я тебе не тест, чтобы решать, — непреднамеренная злость проскользнула, как автоматическая оборонительная реакция.              Чимин поднялся на локоть, чтобы с укором посмотреть на Юнги:              — Да дай ему хоть минуту. Что ты, блин, развалишься? — ругаться у него не было и толики желания, но не заступиться за открытость он не мог себе позволить.              — Чимин, а у нас тут, вроде, с ним «не твоё дело», как у тебя с Хосоком, нет? — ответ был стальным и холодным, что раздражение в Чимине подскочило к горлу резко и без спроса.              — Я же рассказал тебе уже всё, — он выпалил это на автомате, не успев подумать.              — Вы о чём вообще? — растерянно и ожидаемо спросил Чонгук.              И тогда Юнги сам его обнял. По-своему: бросил предплечье через него, вжался носом в горячую шею и втянул его запах так глубоко, словно рассчитывал вписать его в память навсегда. Впитать. Забрать. И, может быть, отпустить.              А Чонгук запутался в себе ещё резвее. Он не знал, что делать. Всё тело запылало и пробрало новой волной. Мышцы стали ватными, работа лёгких неподвластной. Стоило намерению «быть между двумя» осуществиться, как последствие в виде паники окончательно им завладело. Жажда быть с обоими раскрылась под новым углом, а сомнения и вовсе обострились.              Юнги рывком отпрянул:              — Всё.              Мимолётная нежность покинула вмиг покрывшуюся мурашками кожу и у Юнги, и у Чонгука. И в этом «всё» — не просто «я больше не дам обниматься». В этом «всё» — «я так не смогу долго выдерживать рядом с тобой, Чонгук». Он встал с кровати не грубо, но торопливо. Просто потребность в уходе была продиктована безальтернативным выживанием. А Чонгук потерялся, не в силах что-то вымолвить, как будто кто-то нажал на паузу на записи видео. Как будто включённая до этого камера была в ладонях Юнги.              Чимин взглянул на спину уходящего. Его выученная защита близких давала трещину, потому что защищать надо было всех, а сил хватало сейчас на одного:              — Ты куда? — обратился он к Юнги.              Тот уже стоял на пороге и обернулся через плечо спустя пару секунд, словно он обдумывал, что действительно надо сказать:              — К Хосоку.              Чимин приподнялся повыше, голос прозвучал чуть громче, так как волнение стремительно заползало в клетки тревожным импульсом:              — Да подожди, ну чего ты?              Юнги посмотрел прямо, точно в глаза. Он пытался и успокоить, и передать подтекст, который был отлично доступен им, но никому другому:              — Ты ему нужен. Я определённо в порядке.              Он шагнул за порог, закрыл дверь, не хлопая, но всё равно воздух сдвинулся, как после взрыва.              И всё. Он ушёл. Тихо, но с отдачей. И не только в Чимине.              nessa barrett — do you really want to hurt me?

✗✗✗

      Несколько лет назад       Имя девушки вдруг прозвучало в телефонном разговоре Намджуна. Не просто знакомое, а важное. Нет, совпадение. Не более. Потом голос. Да, ну, похоже, бывает. Но руки Хосока так и тянулись к своему смартфону. Проверить. Узнать. Номер из списка контактов. Вызов. Намджун в очередной раз болтал без умолку, улыбался, сидел на кухне и черкал облачка в блокноте для рецептов.              Линия занята.              Неправда. Да, мало ли, кто мог позвонить? Уже вечер. Есть же и другие люди, помимо его парня?              Через пару дней он повторил проверку и понял, что, похоже, это реальность. Упрямая, толкающая в грудь, так и норовящая напомнить о том, что Намджун в последнее время начал исчезать из поля зрения на слишком долгие промежутки, постоянно задерживаясь на работе. Однако профессия архитектора требует много сил, уйму времени и больших вложений, особенно, когда есть крупные проекты, об одном из которых его не так давно оповестили. Словно пытались вдогонку оправдать отсутствие появившимся из ниоткуда фактом.              Но догадки склеивались вопреки желанию в картину, которая не радовала. Она мешала нормально биться сердцу и не давала думать о чём-то, кроме того, что происходит в его отношениях. Поэтому он решился назначить встречу. Ничего не значащую, но сильно необходимую для того, чтобы унять зудящую тревожность под кожей, увеличивающуюся в интенсивности при каждом новом звонке Намджуна кому-то.              Когда они вошли с Минён в кафе, Хосок галантно помог ей снять пальто, повесил своё через несколько крючков с другой стороны, на расстоянии. Как бы обозначая невидимую дистанцию между ними. Они устроились за третий столик от входа. Окно сбоку было небольшим, а за стеклом падали мелкие снежинки. Скоро должна начаться метель, но пока погода была спокойной и мягкой, будто окутывающей душу, которая переживала за то, что будет дальше. Цветок у стены слева был большим, горшок высоким, с оранжевым красным орнаментом по синей глазури, листья вытянутые, тёмно-зелёные. Он тянулся к окну, к солнечному свету, который уловил днём, хотя снаружи ему бы точно не понравилось.              В заказе две булочки и две чашки чая. Беседа оказалась непринуждённой и такой лёгкой, что у Хосока через некоторое время получилось расслабить плечи. Перестать держать их в тотальном напряжении. Минён рассказывала о том, что работает няней в обеспеченной семье, а он поделился, что занял вакансию администратора в танцевальной студии, хотя это и не предел его мечтаний. Главное, что ему там хорошо, а денег хватает на бытовые нужды.              Мелочи жизни, неловкий смех и подколы вплетались в диалог, и, к удивлению, пришло понимание, что он скучал по ней весь этот месяц. По этой неформальности, глазам глубокого карего цвета, ямочке на левой стороне от губ и золотым кругам серёжек, в которых можно было рассмотреть очертания деревьев с тонкими множественными сучьями. Ощущение флёра тоски порвалось в одно мгновение. Её телефон завибрировал, и она тут же отложила его со стола вниз, на диванчик, экраном от него. Хосок тут же спохватился:              — Мне тоже нужно на минутку отлучиться. Можешь ответить, — ноги сами понесли его прочь, а дрожащие пальцы начали искать нужное имя в недавних вызовах, стоило ему повернуться спиной к ней и услышать незамысловатое «Привет».              И хотя он увидел на экране, то, что и ожидал — надпись «Линия занята». Несмотря на то, что его предположения снова и снова подтверждались, он до последнего держался за надежду, что, возможно, они — просто друзья. Эта идея не покидала его, даже когда факты буквально хватали его за глотку, не давая сделать полноценный вдох.              Не отклоняясь от маршрута, он всё равно вынырнул на улицу. Мороз ударил в щёки, глаза сощурились, автоматически он сложил руки крестом и зажал ладони крепко плечами, прижимая их к пока ещё тёплому телу через ткань. Одна снежинка упала на ресницу, он проморгался, выдохнул и посмотрел по сторонам. Его не смущало, что он не взял верхнюю одежду. Плевать. Едкое чувство несправедливости застревало под рёбрами, а внутри клокотал огонь, который он собрался погасить зимними явлениями природы.              Так прошло минуты две. Вернувшись, он снова сел за столик и услышал: «На улице же холодно, куда ты без пальто пошёл?». Ответ прозвучал отговоркой: «Поспешил». И никаких уточнений. Она кивнула, уголки губ приподняты, во взгляде теплота, которой не было, пока они общались ранее. Чая оставалось мало, булочки съедены, и новая вибрация прозвучала ещё до того, как он захотел закончить собственную психологическую пытку и вернуться домой.              Телефон снова оказался внизу, она зажала боковую кнопку, и звук пропал. Хосок выбрал не реагировать. Надо собраться с духом, попрощаться, отправиться к машине, сесть в неё и уехать, куда подальше. Будто можно сбежать. Улыбка на его лице вышла неестественной и натянутой. Ну, уж, на что способен.              — Думаю, надо по домам. Скоро погода ухудшится, — голос не выдал его состояния, но в ушах он отозвался неприятным эхом.              — Ой, да, согласна. Мне было так приятно с тобой увидеться, — чересчур умиротворённо, словно ничего сейчас и не было. И это только сильнее раздражало.              Оплатив заказ, они оказались на улице. Надо проводить её до остановки. Не повезёт он её, поэтому врёт, что ему в другую сторону срочно ехать. И то, что он резко пошёл на улицу, как раз списал на необходимый звонок в банк. Шаг. Ещё шаг. Снег хрустит под ногами, пальто колется, пусть и состоит не из самого раздражающего материала. Хосока сейчас можно было бы выбесить, чем угодно. Даже просто не тем словом.              Но вселенная сделала всё намного прозаичнее: снова вибрация ворвалась в сознание первой каплей, а последней было то, как она достала свой телефон из кармана и отвернула его вспыхнувшим именем от него. Он аккуратно перехватил её запястье, понимая, что это уже ненормально, но остановить себя не смог.              — Почему ты скрываешь, кто тебе звонит?! — сдержать повышенный тон не получилось. Увидев имя «Зайка Намджун-и», он резко расцепил пальцы на руке и с ужасом понял то, что отрицать больше не представлялось возможным.              — Ты встречаешься с моим парнем? — терпеть, догадываться и расследовать сил уже не было. Вопрос в лоб. Прямых доказательств — нет, но гипотеза — важнее.              — А что в этом такого? — отключив вызов, она спрятала обратно телефон и улыбнулась так, словно именно этого и ждала всю встречу.              Нет. Всё. Достаточно всё очевидно, пора съебаться из ситуации и остыть. Пока не стало по-настоящему больно, пока злость ещё под контролем, пусть уже и разрушающимся. Пальцы дрожали, но не от холода, а от избытка чувств, которым некуда было деваться. Рванув к своей машине, наспех доставая ключи и нажимая на кнопку разблокировки, он дёрнул за ручку двери и упал в водительское кресло. Хлопок отозвался звоном в ушах, и, вцепившись в руль так, что на нём заскрипел коричневый кожаный чехол, он с трудом оторвал одну ладонь от ткани и ударил по пластику, почувствовав тупую отдачу в кости.              — Сука! — слово слетело с губ с хрипом жёстким, и будто на мгновение задержалось в воздухе, после растворяясь срывом в нервах. Предплечья легли на руль, голова безвольно спикировала на них. — Сука, — второй раз вышло тише. Сопутствующая эмоция осела где-то внутри и не хотела больше подниматься.              Пассажирская дверь открылась почти сразу. Она села рядом без спроса, словно всё ещё имела на это право, и её запах, смешанный с морозом улицы, мгновенно заполнил лёгкие. Лицо у неё было расслабленным, с той самой насмешливой тенью, которая держалась весь вечер, как если бы происходящее не касалось её напрямую. И, да, Хосок видел это на протяжении всего их разговора, но делал вид, что не замечает. Обманывал сам себя.              medulla — hollow              — Что ты делаешь?! — он выпрямился, бросив на неё злой взгляд. — Выйди из машины. Я не хочу больше это обсуждать. И не хочу видеть ни тебя, ни его.              — А что ты думал? — ухмылка, она захлопнула дверь и откинулась на спинку сиденья, не удостоив его ответным взглядом. — Наши отношения с тобой на паузе, Хосок. Я — свободная девушка, и могу встречаться, с кем пожелаю. Мы же договорились, разве нет? — руки скрестились на её груди.              Он коротко выдохнул через нос, ощутил, как поднимаются искры боли, оседающие покалыванием на языке:              — Но не с моим же парнем.              Фраза осталась в пространстве с оттенком усталости. Он снова посмотрел на неё — дольше, пристальнее. Но в её поведении ничего не менялось. Ни вины, ни сочувствия, ни капли признания того, что она могла обидеть, задеть, или, чёрт возьми, просто сделать что-то неправильно. Такой уверенности можно было бы только позавидовать.              — Выйди из машины, — повторил он.              — Нет, — ровно. — Я хочу договорить.              Челюсть Хосока сжалась так, что заныли мышцы. В голове мелькнуло: если она не понимает слов, может, поймёт действия.              — Я же говорил, что мне нужно по делам, — сказал он, накидывая ремень на себя привычным жестом и поворачивая ключ в замке зажигания. — Пристегнись, раз решила зачем-то остаться.              Она на секунду растерялась, явно не понимая, что происходит, и это отразилось в её взгляде на секунду вспышкой тревоги. Потом она всё же потянулась к ремню безопасности, но медленнее, чем могла бы. Щелчок прозвучал отчётливо, словно фиксируя их обоих в этом конфликте.              Хосок заблокировал двери и тронулся с места.              Сначала они ехали спокойно. Минён пыталась что-то сказать, но он её не слушал. Город растворялся в ночи, фонари вытягивались в длинные световые полосы, а асфальт под колёсами звучал монотонно и приглушённо. Дорога постепенно выводила их на почти пустую трассу. Машин было мало. Слишком мало. И чем свободнее становилось пространство впереди, тем нога сама сильнее давила на педаль газа.              — Хосок, пожалуйста, сбавь скорость, — её голос дрогнул, она сомкнула с опаской свои пальцы на его запястье. — Мы же так разобьёмся!              Он даже не повернул головы. Взгляд был прикован к чёрной ленте, ускользающей под фарами.              — Не трогай меня, — произнёс он грубо, сквозь зубы. — Я сам решу, с какой скоростью ехать.              Нога ушла ниже. Автомобиль откликнулся мгновенно, двигатель зарычал глубже.              Она испугалась. Это не могло никак ускользнуть от его внимания, пусть череп и распирало от неясного давления.              — Прекрати! Остановись сейчас же!              Хосок посмотрел прямо на неё. Взгляд был острым, как свежезаточенный нож, словно он хотел прорезать им пространство между ними. Или её саму. Чтобы она почувствовала то же, что и он.              — Почему ты никогда не говоришь мне ничего прямо?! — выкрикнул он, вернувшись к наблюдению за дорогой. — Почему я должен вытаскивать из тебя каждое слово, даже о том, что ты встречаешься, блядь, с Намджуном?!              Интонация не удержалась, выдавая всё то, что он больше не мог удерживать. Она взглянула на него потрясённо, не находя слов, а он продолжал разгоняться, не в силах остановиться. Казалось, что торможение означало бы признать поражение.              — Да потому что ты неспособен выносить мои эмоции! — сорвалось у неё на крик. — Ты не можешь поддержать, не можешь выслушать нормально! Ты всегда пытаешься найти решение вместо того, чтобы просто быть рядом!              Эти слова ударили сильнее, чем любые другие до этого. Не потому, что были новыми, а потому что попали на никак не заживающую рану. Хосок не ответил. Он даже не посмотрел на неё — в следующую секунду он свернул круто на обочину и вдавил тормоз в пол.              Машину дёрнуло, шины заскрипели.              Их обоих бросило вперёд, ремни безопасности впились в грудь, тело по инерции пошло дальше, чем позволяла скорость, чем позволял разум. Воздух вырвался из лёгких рваным и хриплым выдохом. Потом, столь же резко, их откинуло назад. Спины с силой ударились о спинки сидений, головы мотнуло от удара затылками, и на мгновение весь организм отозвался тупой, рассыпающейся болью.              Салон наполнился тяжёлым и сбивчивым дыханием, звон в ушах завис, и возникла дезориентация. И после того, как она начала сходить на «нет»… пришла тишина. Хосок сидел, его руки обмякли, но всё ещё лежали на руле. Сердце колотилось так, что отдавалось в висках. Они оба смотрели вперёд. Не друг на друга.              В этом торможении, насильственном рывке, который сначала отшвырнул их от кресел, а потом безжалостно вернул назад, что-то окончательно сломалось. Там, где раньше ещё оставалось место для иллюзий, разрасталась чересчур большая, живая боль, которую Хосок хотел избежать любым способом, но не смог. Правду больше не сокрыть, избегать самого себя — не выйдет.              Потянувшись вбок, Хосок достал из бардачка сигарету из пачки и зажигалку. Его мало интересовало, что Минён могла теперь подумать, поэтому захлопнул его и первым вышел. С силой вернув дверь автомобилю, что та задребезжала от столкновения, он нервно зажал сигарету зубами и поднёс к ней огонёк. Курить начал он не так уж и давно, с того момента, как появились подозрения, что Намджун встречается с его девушкой. Точно. Временной «не-девушкой». Для него это не просто кризис, ведь с Намджуном у него было условие, что они в моногамных отношениях. А это означало только одно: Намджун его предал. Девушка, да, она, по сути, не причём.              Он сделал пару шагов вперёд, затянулся, бросил взгляд вверх на кроны высоких елей. Промозглый лес молчал, — он тоже. Из серого неба моросил усилившийся снег, и грязь на дороге уже превратилась в сплошную кашу, совсем как его чувства — слипшиеся и тяжёлые. Внутри него рос ком обиды и разочарования. И он не распознал ещё, в том, что случилось, или в себе самом или одновременно в обоих категориях.              Девушка вышла спустя какое-то время. Её шаги были тихие, размеренные. Самое страшное и нерешаемое для неё — позади. Поравнявшись с ним, она заметила, как у Хосока дёрнулась несколько раз мышца скулы, но он не повернулся, скорее, чуть более выразительно отвернулся от неё.              И это послужило спусковым крючком.              — Ты меня просто достал! — её голос резонировал так, будто лес стал пустой коробкой. — С Намджуном я чувствую себя живой, а к тебе я бы не вернулась никогда, если бы и паузы этой не было!              Хосок стоял и слушал. Не внимательно, но всё же. Её претензии падали на него и не отскакивали, а застревали, как мелкие камушки в резной подошве.              — И знаешь что? — продолжила она, не замедляясь. — Даже Намджун жаловался. На тебя. На то, что ты не можешь выносить эмоции. Ты… — она сделала паузу, подбирая формулировку. — Ты хочешь, чтобы у него не было чувств. Как и у меня, — ирония не была прикрыта ничем. А может ему так казалось. — Ты даже сейчас, как ёбаная скала.              Хосок сильно затянулся. Дым обжёг горло, заставляя глаза защипать. Он тут же бросил сигарету в сторону, прекрасно зная, что вода потушит её быстрее, чем он успеет передумать. Посмотрев на девушку, в её глаза, вдруг понял, что скучал, но больше не по ней, а по тому, как она когда-то смотрела на него иначе.              «Сложно было просто сказать правду? Хоть кто-нибудь мог бы сказать правду, раз, по их мнению, он — неподходящий партнёр?»              Минён скривилась, словно взгляд Хосока её чем-то раздражал:              — Ну, и? Что ты хочешь от меня ещё услышать. Я просто хочу домой. Никакого толка, ты уже всё понял, и меняться явно не собираешься.              — Да, — он улыбнулся с грустью. — Понял. Намджун предал меня. Изменил мне. И, честно... — очередная снежинка на его лице растаяла. — Странный выбор для измены. Моя бывшая девушка и теперь бывший парень — вместе. Очень… забавно.              Она закатила глаза:              — Не пытайся сейчас шутить, Хосок.              — Я не шучу, — он чуть наклонил голову и затем развёл руки в стороны. — Я сарказм выжимаю, чтобы не разнести тут всё.              Он выдержал несколько секунд, его ладони нырнули в карманы пальто, и всё-таки сказал то, что сидело в нём гвоздём:              — А как мне надо было выносить ваши эмоции, если вы никогда их по-настоящему не показывали?              Её брови свелись к переносице. Что за глупость?              — В смысле не показывали? — она фыркнула. — Я в самом начале отношений постоянно пыталась с тобой говорить открыто. Постоянно. А ты закрывался. Ты даже глаза закрывал, представляешь? — злость звенела в интонации, как если бы ложкой ударили по пустой кастрюле. — Сидел, откинувшись на стул, руки скрещены, словно меня вообще не существует. Я говорю, а ты… как будто ждал, когда всё это закончится.              Хосок вдохнул, собирая предложения, но они шли тяжело:              — Я так вёл себя не из-за тебя, — сказал он наконец. — Не из-за твоих рассказов. Не из-за твоих чувств.              — А из-за чего тогда? — она почти выплюнула этот вопрос. — Как я должна была это понять?              — Спросить, — он перебил. — Просто спросить.              Она прищурилась:              — Я сделала вывод. Потому что каждый раз, когда я открывалась, тебе становилось плохо. Ты выглядел расстроенным, у тебя был упадок сил, ты уходил в себя. Что мне оставалось думать?              — Спросить, — повторил он тише, но твёрже. — Построить со мной диалог. Почему надо было делать выводы за меня? Почему надо было решать, что мне плохо из-за тебя?              — Я не решала, — она качнула головой. — Я пыталась не наступать туда, где тебе больно.              — Ты наступала туда, где мне больно, когда молчала, — он сказал это почти без агрессии, выжжено. — Потому что у меня были свои причины. Свои проблемы. Это вообще никак не было связано с тобой. Но ты решила, что так проще. Не так ли?              И… она больше ничего не добавила. Приняла ли она тот факт, что тоже не была до конца права, его мало теперь волновало. Да и Намджун его больше не трогал. Всё обрушилось с грохотом куда-то далеко и доставать не было это ни крохи желания. Пусть всё уже остаётся, как есть.              Мокрый снег шлёпал по капоту. Лес же молчал. Хосок посмотрел вдаль и понял, что не хочет ехать с ней в одной машине. Но и бросить её здесь он бы не позволил себе, хоть злость глухо била в вены пульсом. Слишком холодно. Слишком скользко. Слишком легко, чтобы случилось что-то плохое, а потом с этим жить.              Он молча достал телефон и спросил адрес.              Она назвала его без сопротивления, и Хосок вызвал такси.              Они ждали, не глядя друг на друга. Давно подошли к капоту и опёрлись на него. Время тянулось. Хосок проверил приложение, но машина всё ещё была в пути. Задерживалась. Он поднял взгляд и увидел, что девушка зябнет: плечи сжаты, пальцы спрятаны в рукава, губы подрагивают.              — Сядь в машину, — сказал он без эмоций, но всё же немного смягчился. — Погреешься.              Минён колебалась, а потом кивнула. Он вернулся вместе с ней для того, чтобы включить обогреватель. Тёплый воздух пошёл в ноги и ладони, но не в душу. Хосок уже не думал, да и не понимал, о чём. Или же просто держался, потому что не хотел никому и ничего показывать. Редкие автомобили, большой грузовик, свет рассекал на несколько секунд пространство за лобовым стеклом, а потом только алые огни задних фар уходили всё дальше, и дальше, и дальше…              Когда такси подъехало, Хосок кивнул ей, и они вышли. Он пошёл чуть быстрее неё и открыл заднюю дверь. Только сейчас он заметил, что на её ботинках к шнурку был привязан брелок — серый маленький кот, которого Намджун купил в пару к его подаренному чёрному. Отличное решение. Хоть бы мог придумать что-то более оригинальное. Ему он своего не отдаст. Пошёл в жопу.              Дожидаясь, когда Хосок начнёт закрывать дверь, она подняла последний беспокойный взгляд, в который он ни капли не поверил:              — Не езжай слишком быстро. Дорога скользкая.              Больше ничего.              Хосок отметил, что она села полностью, что её точно ничего не заденет её, и демонстративно захлопнул дверь. Он не злился на неё. Он злился на себя. На то, что всё вышло так нелепо. На то, что Намджун изменил ему именно с ней. На то, что это не складывалось в реальность, как бы он ни пытался.              Он сел на водительское место, взялся за руль и заставил себя не трогаться сразу. Дал такси отъехать. Дал ему исчезнуть в темноте. Потом проверил маршрут в приложении, убедился, что машина следует ему, и только тогда завёл двигатель.              weathers — where do i sign?              Сначала он выехал неровно, но не потому, что руки дрожали, а потому что внутри всё шаталось. Несколько минут размеренно, словно пытался доказать себе, что он в порядке. Потом эмоции начали подниматься волной. Чуть махнув головой, он заставил себя сосредоточиться, что было тщетно.              Он жалел, что поставил их отношения на паузу. Жалел о несказанном. О том, что они так и не поговорили по-настоящему — не о погоде и делах, а о том, что внутри. И с Намджуном… с Намджуном ведь тоже всё было поверхностно. Вечно «потом», вечно «давай не сейчас», вечно «я устал», сначала от него, а потом и от Намджуна. Они негласно избегали друг друга. И теперь понятно, почему.              Хосок винил себя за то, что не говорил о чувствах. За то, что не умел быть рядом. За то, что, кажется, в любой близости он был одной и той же проблемой, только с разными лицами напротив. Он подумал, что жизнь у него какая-то хреновая, и это ранило новоприобретённой пустотой. Она давила изнутри, вызывая тошноту.              И вдруг в голове всплыл Чимин. Не как спасение, а как ещё одна недомолвка. Как ещё один человек, которому он чего-то не сказал, чего-то не выдержал, чего-то не сделал вовремя. Его психику мотало из стороны в сторону, машина под его управлением тоже начала уходить в эту же логику. Он разгонялся, погружаясь в себя, переставал следить за дорогой и скоростью. Пустая трасса и понимание: домой — нельзя. Там Намджун. Там будет то, от чего станет ещё невыносимее.              Он ехал уже вдоль реки. Тёмная линия воды была почти невидима, но она присутствовала, как след, который был вровень с ним без разрешения. Мокрый снег на мостах всегда делал асфальт предательски гладким, и Хосок знал это, но знание не работало, когда разум занят самобичеванием, а тело ведёт автомобиль по инерции.              Он моргнул, и в этот почти незаметный провал внимания руль стал легче, чем должен был бы быть.              Машину повело.              Сначала чуть-чуть, будто колёса просто перешли на другую текстуру покрытия. Потом сильнее. Он дёрнул рулём, пытаясь поймать сцепление, но дорога была скользкой, а скорость уже не та, на которой можно исправлять ошибки мягко. Ограждение моста возникло слишком близко и лопнуло под ударом с сухим металлическим треском, как если бы его разорвали руками.              Времени на крик не осталось.              Падение было быстрым, река встретила машину шлепком, без киношной красоты, как бетон, только жидкий. Хосок от удара стиснул зубы так, что заболели челюсти. Салон качнуло, и сразу стало темно, холодно и тесно в груди.              Он рванул ремень безопасности, но тот поддался не сразу. Пальцы скользили, как если бы стали чужими. Вода быстро поднималась снизу, вползая внутрь с неприятным, шуршащим звуком. Он расстегнул ремень с трудом, ударился плечом о руль, нащупал ручку двери и толкнул.              Не вышло.              Ещё раз.              И снова нет.              Воздух начал заканчиваться раньше, чем паника. Он выдохнул, почувствовав, как горло сжимается. Вода давила, и только когда салон наполнился достаточно, а сопротивление стало меньше, дверь поддалась. Хосок вывалился в холодную реку, не понимая, где верх, а где низ, пока тело не вспомнило, что нужно тянуться к свету.              Он вынырнул, судорожно хватая воздух ртом, кашляя так, будто лёгкие хотели вывернуться наружу вместе с водой. Несколько секунд он просто держался, не зная за что, то ли за собственную волю, то ли за то, что ещё жив.              Берег был ниже дороги. Плыть, к счастью, оказалось не так далеко. Сначала он выбрался на кромку, цепляясь за мокрый грунт, потом увидел перед собой склон. Скользкий, с пожухлой травой, которая не держала. Он полез вверх, срываясь, падая на колени, снова поднимаясь. Руки немели. Одежда тянула вниз. Воздух срывался с губ с тяжёлым хрипом.              Когда он почти добрался до дороги, ноги подкосились, и он рухнул на асфальт у обочины, останавливая падениями ладонями, которые покрылись сразу же мелкими ссадинами.              Где-то рядом остановилась машина. Потом ещё одна. Голоса были осторожными. Люди боялись сделать критичнее происшествие одним не тем словом.              — Эй! Вы в порядке? — кто-то подошёл ближе, не трогая.              Хосок поднял голову. Лицо жгло от мороза, волосы липли ко лбу, капли стекали по шее, а дыхание было слишком громким.              — Я… не пьян, — сказал он первым делом, замотав рукой перед собой в отрицании, даже не понимая, почему именно это. — Не… не пьяный. С тормозами что-то случилось. Я никого… не хотел. Никого не задел.              — Нужно вызвать полицию. И скорую, — сказал другой голос, напряжённый.              Хосок тряхнул головой, и от этого потемнело в глазах.              — Скорую не надо, — выдохнул он, с трудом поднимаясь на ноги. — Полицию… потом. Я сам позвоню. Если надо, я сам… на себя заявление напишу. Я всё… оформлю. Я справлюсь.              Адреналин бурлил в крови, защищая от ощущения ледяной кожи. Он засунул руку в карман — пусто. Затем перевёл взгляд и заметил девушку чуть в стороне. Она дрожала, прижимая к себе телефон, будто боялась, что ей сейчас тоже скажут «вдохни, выдохни» и уйдут. Хосок вытянул ладонь вперёд, обозначая, что он не опасен, сделал несколько шагов к ней, но остался на расстоянии примерно в метр, шёпотом произнося:              — Пожалуйста… — выговорил он надсадно. — Вы можете вызвать мне такси? Телефон… утонул. Я оплачу, переведу. Просто… вызовите. Скорую в такой час ждать долго, а я очень хочу согреться.              Она сглотнула и кивнула:              — Ничего не надо, — еле слышно. Девушка отняла от груди свой телефон и разблокировала его. — Куда вам?              Он назвал торговый центр отправной точкой, чтобы не было связи с аварией, пусть до него надо было ещё идти минут пять, а затем от рта отскочил важный адрес.              Пока она вызывала, кто-то всё равно говорил про службы, но Хосок держался на том, что изъяснялся спокойно и внятно. Ему было важно выглядеть контролирующим ситуацию хотя бы внешне, иначе он развалится прямо здесь.              Ему дали отмашку, назвав номер и цвет автомобиля, и он поплёлся вперёд. Перед глазами нечёткие очертания зданий, людей, кустов и деревьев. Звуки смешивались в одно сплошное и неясное месиво. Он с трудом, но нашёл машину, и, когда водитель увидел его мокрым, то чуть замешкался.              — Всё нормально, — сказал Хосок сразу. — Друзья неудачно пошутили. Толкнули в воду. Я доплачу за химчистку.              Это была простая ложь. Удобная. Та, в которую не хочется вникать.              В салоне пахло теплом и пластиком. Обогрев ударил в лицо, и Хосок вдруг почувствовал, как его начинает накрывать сильнее. Вовсе не облегчением, а слабостью. Адреналин постепенно сходил на «нет», оставляя после себя тяжёлую зябь и несогласованность событий в голове. Время не тянулось, оно исчезло в какой-то дымке безопасности. Пусть и фиктивной, но он старался сделать всё, что мог, чтобы не дать провалиться сознанию дальше в тьму.              У дома он попросил включить платное ожидание и затем проговорил:              — Я сейчас. Мне нужно позвонить в домофон. Я доплачу за химчистку.              Шаг. Один. Второй. Третий. Ещё немного. Пожалуйста, пусть Чимин ответит быстро, пока он лбом упирается выше домофона, нажимая на кнопки почти ничего не чувствующими пальцами. Мороз пронзил все кости до одной.              — Да?              — Чимин, — голос Хосока дрогнул, но он удержал его, — выйди, пожалуйста. И возьми карту, — пауза. — Не задавай вопросов. Ты мне очень нужен.              Хосок повернулся обратно, успел пройти совсем немного, как его качнуло. Колени стали ватными, зрение пропало. Чимин появился внезапно, подхватил его неожиданно крепко, молча, будто так и должно быть.              — Просто денег переведи, — он почувствовал опору в друге. — Я сидел мокрый… салон… химчистка.              Чимин ничего не понял, но и не спросил. Только усадил его на скамейку, тут же подбежал к водителю, оплатил, поблагодарил, и звук колёс пронёсся по асфальту, словно машина была безумно рада и сама покинуть это место.              В подъезде Хосок уже почти не различал, что происходит. Всё было смазанным — движения, яркие лампочки, стены, собственное дыхание. Он слышал, как Чимин говорит что-то успокаивающее, но слова расплывались.              Они вошли в квартиру. Чимин наклонился, возясь с обувью и курткой, и в этот краткий, обычный момент Хосок, не привлекая внимания, отключил звук домофона. Почти машинально. Он знал, что полиция скоро приедет. Что номер найдут. Что будут звонить. Но не сегодня. Не сейчас.              После этого Чимин повёл его в ванную.              Горячая вода, полотенце, чистые и мягкие вещи. Всё происходило бережно. Хосок согревался, но всё оставалось далёким от его адекватного восприятия. Он слышал, как Чимин называл его по имени, но не мог ответить, только кивал. Потом он ел, но не ощущал вкуса. Лишь тепло стало разливаться внутри медленно, пусть дрожь уходила не так уж и быстро. Дальше был диван. Плед. Телевизор.       Чимин устал. Чимин на таблетках. Чимин не боролся со сном и заснул прямо на полу. Его телефон лежал рядом. Экран вспыхнул беззвучно, корпус едва заметно завибрировал по полу. Хосок поднял его настолько осторожно, насколько мог, и убрал под подушку на диване, проверив, не проснулся ли тот. Вроде, нет. Вибрации больше не было слышно. Ночь сомкнулась снова.              Он скрестил ноги, положив руки в центр.              Если бы Хосок умел думать прежде, чем делать, то тогда бы не оказался в трясущемся теле с отступившим от глотки адреналином. Если бы Хосок умел думать, он бы давно понял, что отношения на паузе означают не «мы сблизимся после», а «нам нужно отвыкнуть друг от друга». Если бы Хосок умел думать, он бы не стал встречаться с Намджуном, трахаться с ним, когда сердце давно болит по другому человеку. И, наконец, если бы Хосок умел думать, он бы давно понял, что проблема — не в нём. Точнее, не только в нём.              Хосок, по правде говоря, умеет думать. И это всё — простое и лирическое отступление о самобичевании, которое встречается у всех. Ответственность за то, что не смог вынести тогда, с чем не смог справиться в силу разных обстоятельств, перекладывает на ныне существующего себя. Будто можно отмотать время и сделать всё правильно и идеально. Разобраться в каждом поступке, когда перед глазами туман млеет, а всё, что оказывается в руках — тонет в объятиях пустоты.              Когда он заочно попрощался с незастрахованной машиной, подаренной его покойной бабушкой, прекрасно зная, что разборки ещё будут, он всё равно согласился с тишиной. И внутри, и снаружи. Иллюзорный, но покой.              Он взглянул на экран. Канал BBC. Койот несётся, лань спасается, но ей всё равно перегрызают глотку.              И, если честно, он чувствует, что его разум — это койот, а душа — лань. И сейчас это травоядное умирает не быстро, но стремительно, оказываясь в лапах смерти.              Хосок смотрит. На Чимина сверху вниз, видит плед на его теле, плотный, наверняка, согревающий, с принтом странных роз синего цвета. На его прилипшие ко лбу волосы. На отсутствие любых вопросов в воздухе и бесконечное принятие. И… на пропасть. Дистанцию такую, четыре на четыре. Куб, обшитый красной тканью со вспоротыми полосами.              Ноги опускаются осторожно. Хосок оказывается перед спящим. Ноги скрещены, рука на ткани на плече, пальцы не двигаются. Койот замечает, что лань дёргается, пока он выгрызает её брюхо.              Хосок наклоняется. Дыхание с дыханием встречается, как небо и земля. В эту черту пробирается рассвет. Глаза напротив распахиваются.              Всё замирает. Нет, мир не останавливается. Не глохнет только из-за этого интимного момента, который не состоится. И тот куб, который Хосок обошёл, пульсирует сильнее, отталкивая их друг от друга.              Чимин зажмуривает глаза и отворачивается. Хосок делает вид, что поправляет плед.              И замкнутые, проверенные, поражённые расстоянием, но построенным собственными руками, они решают забыть этот случай.              Чимин со знанием о всех отношениях Хосока и их неудачности. С тем, что Хосок всегда говорит одно и то же: «Только стоит мне с кем-то сойтись, всё разваливается». Эта аксиома засела, как заноза под пальцем. Страх избавиться от неё был сильнее, чем попытка научиться с ней дышать, не обращая на неё ни малейшего внимания.              Под подушечкой Хосока та же заноза. Но иного толка. Она прорастала в выбранную им пару и впивалась шипами в их мозг. Сей факт игнорировать он мог лишь одним способом. Не давать этому растению калечить близких. Выбирал путь наименьшего сопротивления, позволяя ему развернуть свой стебель обратно к нему и с воем по ночам, кошмарами в бреду распустить листья прямо внутри него.              Его проблемы. Его жизнь. Его эмоции. Его чувства.              Его предательство. Его вина. Его чёртова машина.              Но не его Чимин.              Ради них обоих.              Хосок остаётся на полу, не поднимаясь. Позволяет этой мысли укорениться, но не как утешению и не как оправданию, а как знанию. Такому, с которым не спорят, а просто живут дальше.              Он знает, что утро всё равно наступит неторопливо, исподволь. С шорохами, журчанием в трубах, скрипом дома, который продолжит стоять, будто ничего не произошло. Тишина распадётся на мелкие, бытовые звуки, и это окажется временной формой забвения.              Будут звонки. Извиняющиеся. Выверенные. Слишком правильные. Такие, в которых каждое слово подобрано так, чтобы не ранить, но почему-то всё равно ранит. И, когда в очередном таком разговоре Намджун будет просить прощения и говорить, что с Минён у них не было секса. Когда скажет, что хочет вернуть его, что это была — слабость, ошибка, а Хосок — единственный, кто его понимает. Когда Намджун на коленях притащит ему его любимую гитару из лимитированной коллекции, словно вещь способна вернуть доверие. Когда отсосёт у него на вечеринке в честь его Дня Рождения, а Чимин будет в это время смеяться на балконе чуть пьяный и смотрящий на звёзды, не зная, но подозревая, что его имя уже давно вписано в чужие решения.       Тогда в теле начнут гнить новые побеги. Сначала как усталость, потом как раздражение, затем как привычка снова брать на себя больше, с чем мог бы справиться на самом деле. Вскоре, как убеждение себя, что этим спасает других. Что если он будет аккуратнее и внимательнее — ничего точно не сломается.              А потом Намджун сам его бросит.              Без драмы.              Без громких слов.              Потому что Минён беременна.              Но не от него.              Что, конечно, выяснится поздно, когда уже не будет смысла что-то объяснять.              Намджун же превратится в злобного соседа с вахтами по несколько месяцев. С общими стенами и общей историей, от которой нельзя отмахнуться. С присутствием, которое никто из них не обговаривал, но вынужден терпеть.              Хосок лежит рядом с Чимином на полу и смотрит в потолок. Не думает о будущем, только позволяет настоящему быть. Впервые за долгое время он не тянется, не чинит, не ищет, где можно подстелить соломку.              Иногда отдаление — не бегство. Иногда отойти — значит не разрушить. Иногда молчание — единственная форма бережности, на которую хватает сил.              Он — не его Чимин.              И именно поэтому — ещё рядом с ним.              Ночью Хосок проснулся от того, что почувствовал не только снаружи, но и внутри — холод. Он повернул голову в сторону, Чимин спал. Поднявшись на ноги и посмотрев по сторонам, он нашёл взглядом пульт, щурясь от неприятного ударившего по глазам света от экрана. Нажав на кнопку, выдохнул и рухнул на диван.              В голове была боль. Указательные пальцы упёрлись в виски, слегка их массируя, но это не помогало. Что-то напрягало и не давало расслабиться, помимо того, что скоро предстоит идти в полицейский участок. Взгляд ни за что не цеплялся. Вроде, ничего нового. Комната, в которой он часто бывал, в её углу алоэ, которое загибалось быстрее, чем могло бы, потому что Чимин забывал его поливать.              И тут он зацепился. Транспортир возле телевизора. Простая вещь, которая бы не значила ничего и ни для кого, но не для Хосока. Шея заныла. Он закрыл глаза и начал её разминать, пытаясь отмахнуться от навязчивых воспоминаний, но они, словно вскрытые новой психологической травмой, не хотели уходить. Если только можно было бы отключать сознание по щелчку пальцев, Хосок бы это сделал, но, когда он попытался на три вдохнуть, а на четыре выдохнуть, всё завладело им полностью.              Он всё ещё умел считать.              Рюкзак бьёт по спине, ноги сами несут его по тропинке из гравия к садовому столику. Трава зелёная, коротко обстриженная, кусты в виде сердец окружали круглые посадки с бутонами растений различных цветов, которые были ограждены переливающимися на солнце большими гладкими и зелёными камнями. Радость воздухом слетает сбитым с его губ, а глаза блестят от счастья. Новая связка получилась, его похвалил преподаватель, этого было достаточно для семилетнего ребёнка, но не для той, что сидела на стуле, как на троне.              Ручная вязка из лозы, такой же стол, а на нём чашка чая и книга в изящных руках. Она никогда не читала книгу по-настоящему, как все люди. Глаза не изучали строки, а сухо вычитывали предложения. Казалось, что она работает редакторкой текстов, только не искала никаких изъянов в нём.              Простой жест в сторону, Хосок остановился тут же. Уголки губ опустились вниз, эмоции он проглотил легко, потому что делал это не единожды. Рюкзак соскользнул с плеч и оказался в ногах. Рука автоматически потянулась к карману спереди. Линейка. Она всегда лежала там. Деревянная, выточенная кем-то умелым, не покупная, которых много в магазинах, а сделанная лично для него. Даже шрифт отличался от обычного. Чёрные цифры настолько были жирными, что складывалось впечатление, будто станок с разметкой с таким усилием вжимали в дерево несколько раз, как если бы кто-то ненавидел свою работу до кончиков пальцев.              Он помнил, как правильно её подать, с какой скоростью, с какой точностью и на сколько градусов. Отточено движение было до миллиметра, выверенно до крайности, где не оставалось место хоть малейшей ошибке.              — Успехи, — мать проговорила это, не удостоив его большим вниманием, чем этим вопросом.              Перечисляя их, её палец двигался по линейке, смещаясь за каждый на один сантиметр. Хосок никогда не считал свои успехи, потому что знал, что за него и так всё будут складывать и вычитать. Изменить последствия он не сможет, как и повлиять на происходящее. Детский мозг устроен так, что направлен на адаптацию, а не на сравнивание норм и отклонений от неё. Чаще, ты думаешь, что так у всех. Может немного по-другому, но точно не отличается разительно.              — Провалы?              Хосок отметил, что она остановилась на двенадцати сантиметрах, продолжая говорить. Слова отскакивали от зубов, как таблица умножения, выученная за сутки без сна.              — Остался один. Половина ужина и без ударов, — женщина вынесла вердикт, передала линейку, которая остановилась одним концом ровно у его лба.              Не было ни злости, ни отчаяния. Это правила, вплетённые в его разум, были высечены как имя на могильной плите. Забрав предмет, он аккуратно положил его на место, накинув лямки на плечи и продолжив свой путь к дому.              Хосок, на самом деле, считал. На интуитивном уровне, пусть и убеждал себя в обратном. Он знал результат задолго до этого момента. Еще тогда, когда менял обувь перед выходом с дополнительных занятий по танцам, на которые он пошёл без их ведома, говоря о том, что задерживается для того, чтобы прочесть важную книгу для подготовки к урокам в библиотеке при школе. Враньё вскрылось спустя пару лет. Красные полосы на руках не болели так сильно, как утверждение, что больше он не окажется своими кедами на паркете, что не увидит сверстников, которые разделяли его увлечение, что не больше не почувствует, каково это, забыться хотя бы на какое-то время. На время… когда он не зависит от ожиданий.              Тогда у него оказалась гитара. Он откладывал карманные деньги, а новоприобретённый музыкальный инструмент прятал под кроватью, заставляя всё ровными стопками книг. У него был всего час в день, когда не было никого дома, кроме слуг и служанок. Когда один из слуг услышал его бренчание, остановившись у двери, Хосок замер. Спина ощущала внимательный и изучающий взгляд, а страх прошёлся по нервам, отдавшись в голове новым представляемым воображением ударом.              Забыл закрыть плотно дверь и проверить, что все ушли с этажа, потому что пальцы болели от недавнего наказания, а ждать в этот раз, когда коже станет легче, не хотел.              — Молодой господин?              Ребёнок сглотнул шумно, сидя на жёлтом мягком ковролине, скрестив ноги и сжимая струны на грифе, боясь пошевелиться. Казалось, что он статуя, как та новая, в виде греческого бога, которую отец заказал на какой-то неведомый праздник в честь сделки с крупной компанией по производству то ли автомобилей, то ли запчастей к ним.              — Я никому не скажу, — продолжил слуга. — Но я умею играть, могу вас научить, — голос был тихий, когда тот вошёл и самым аккуратным образом закрыл дверь, что замок не издал ни звука. — А ещё я пишу рэп, хотите послушать?              Сломленное детское доверие было слишком просто завоевать, поэтому Хосок носком ноги отодвинул самоучитель, и с трудом, боясь, что заметят на нём новые ссадины, повернулся. Конечно, слуга всё увидел. Для него это было знакомым видом Хосока ещё с того момента, как тот научился ходить и разговаривать. Ошибки прощались до определённого возраста.              — Я был бы рад, — в уголке рта засаднило, но ребёнок всё равно улыбнулся.              А слуга сел напротив, протягивая ладонь к его плечу, будто хотел дать то, чего у него не было никогда. Присутствие настоящей и искренней заботы.              В подростковом возрасте линейка сломалась сама. Хосок так сказал. Но её хруст остался в ушах на долгие годы. Один разрыв на две части, потом уже их стало четыре. Подошвы втаптывали дерево в грязь, когда дождь нещадно лил на гравий. Это не было демонстрацией, он сделал это один, когда понял, что систему не переделать, а можно только разнести её на элементы, которые собрать было бы невозможно ни одному искусному реставратору.              Зайдя в дом, не сняв куртки, в кроссовках, которые оставляли следы на дорогом паркете, он кинул рюкзак на пол и посмотрел на мать, которая ещё не пребывала в ужасе, а пыталась контролировать ситуацию несмотря на то, что уверенность в её глазах таяла при каждом новом слове сына. И заключительным было:              — И я буду есть столько, сколько захочу. А, если нет, то найду, где поесть.              Удары закончились не потому, что его стало жалко, а потому что он перестал быть удобным.              А в подобной семье несоблюдение устава каралось изгнанием. Сначала это было намёком, потом угрозой, но Хосок вёл себя всё хуже, и, получив пощёчину от отца, отправился с небольшим чемоданом к бабушке. Его пытались лишить привилегий, постоянной обслуги, изысканных блюд и дорогих видеоигр на новенькой приставке, которые он получал в качестве поощрения.              Бабушка встретила его тёплой улыбкой. Её дом не был бедным, но не пестрил показушной роскошностью. Обычный дом, обычный район и среднестатистическое убранство. Никаких помощников, даже не было большого плазменного телевизора, на что он не обратил и внимания. Зато был огромный огород и парник вдоль забора, в котором он помогал, не ощущая, что всё должно быть идеально. Её руки огрубевшие, но ласковые, направляли его при рыхлении почвы, при срезе секатором сухих веток и при окучивании картофеля.              Стирал вещи он сам, готовить научился ещё быстрее, чем делиться сладким. В нём ещё сидело старое чувство, что всё, что его окружает, могут отобрать. Не так легко исправить выученную стратегию поведения, и никогда она не исчезнет полностью, как бы ты ни старался.              Его замкнутость после ярких эмоций, была заметна сразу. Стоило прийти со школы и начать говорить бабушке о том, что у него там происходило, со смехом и бурной жестикуляцией, как он сам себя обрывал и уходил в другую комнату. Садился на деревянный пол, обнимал рюкзак обеими руками и прижимал его к себе. По щекам текли слёзы. Он и не помнил, когда в последний раз так плакал, как сейчас. Безопасность была внешне, но внутренняя готовность к последствиям жила в нём конвоиром.              Со временем его эмоции расцвели, как и бабушкины огурцы в теплице. Маленькими цветами, проявляющимися в повседневных разговорах. Но, если стиль сменялся от простоты на глубину, автоматическая реакция не заставляла себя ждать. У него будто внутри был лифт, который одной дверцей застрял, а вторая каждый раз туда-сюда болталась, пытаясь сигнализировать о том, что они приехали, что можно выйти, этаж нужный, только сделай шаг. Его ладони вцеплялись сначала в одну, потом во вторую, в попытке соединить их, но, в итоге, он мог только забиться в угол и не смотреть.              Дружба всегда казалось ему более защищённым контактом, а отношения — слоем льда на озере. Встать на него, не умея кататься, опасно, особенно, если он плавится под весенними лучами солнца. Играя роль с Юнги, он прятался в лифте, получив его слабость в нескольких эквивалентных ситуациях, поэтому психика приняла его как безвредный и сохранный субъект. В этот момент он и сам не осознал, как стал использовать чужие навыки уравновешивания, которые сошли на «нет», потому что Юнги не дал им укрепиться. Но Чимин. Это было иное поле. Это не лёд, не коньки, не санки и даже не лыжи. Это — падение в геотермальный источник, от которой он спасался глупым и совсем идиотским расстоянием.              Довольно просто схватиться за заданное решение другим. Хосок умел следовать правилам, даже если их ненавидел. И тогда его подростковое «я» слилось со взрослым «если я не стану для него опорой, как другие, то это…», детский шёпот добавил важное слово — «провал».              Всё должно быть под контролем. Любое его отсутствие говорит об ошибке, которую нельзя было допустить. Когда же одно усвоенное склеилось с другим, он понял. Если нет уязвимости, есть — потеря. Травматичная последовательность выработала новый механизм, отличающийся от прежнего желанием удержать.