Глава 88. Сменивший
13 февраля 2026 г., 22:16
…оперенье.
— Не думаю, что этот стул похож на кровать, — Чимин открыл дверь в кухню, подошёл, запрыгнул на стол и сдвинул телефон, к которому Юнги тянулся в попытке, как и всегда, спрятать свои мысли. Палец застыл в воздухе, а экран остался нетронутым. Его губы поджались, но внимание всё же было захвачено. Сколько ни проходит времени, сколько опыта человек ни приобретает, есть базовые настройки, которые очень сложно переделать. Особенно если они ни капли не мешают, а только помогают в критических ситуациях, когда решение о любом поступке откладывается на неопределённый срок. Если бы только никто не препятствовал этому процессу. — Пойду сейчас, — выдохнул Юнги, откидываясь на спинку стула и поднимая на Чимина взгляд, в котором таилась тень беспокойства. Каждый из них завис на лице напротив. И оба понимали, что никто никуда не идёт и не планирует. Мысленная пропасть была повержена вопросом. — Давай прогуляемся? — Чимин сказал это тихо, с ноткой тревожности, засовывая руки в карманы чёрного худи. И только сейчас Юнги обратил внимание на то, что тот уже в джинсах и даже берцах. Аккуратно зашнурованных по металлическим петлям. На бёдрах рукавами была завязана серая вязаная велюровая кофта, словно он боялся, что отморозит задницу деревом стола. — Я бы хотел отказаться, но ты уже одной ногой за дверью. В ответ — хихиканье, Чимин болтнул ступнёй. — Хотел бы, послал бы уже далеко и надолго. Мы уже натеатралились на месяц вперёд, не думаешь? Вздох Юнги пронёсся по всей кухне. Кивок. Спокойное и медленное движение вверх. Ноги немного подкашивались, но Чимин специально не концентрировался на таких вещах. Между ними уже нет спектакля, а вне спектакля открытая забота нужна Юнги только в том случае, если тот сам попросит. А он не попросит. Да это сейчас и не так важно. Выйдя из подъезда, Юнги закурил. Они молчали, будто и слов было им не нужно. Чимин парил электронку, смотрел куда-то: то наверх, то вбок, то на редко проезжающие машины, то на дисплей телефона, чтобы сверить маршрут. В его теле считывалось очевидное напряжение, но сопоставление выявленного сбивало оценку причинно-следственных связей. Пальцы Чимина тапали нервно по экрану, когда карта в очередной раз переворачивалась кверху ногами. Редкие маты сыпались под его нос почти неслышно, но раздражение в коротких репликах — явное. Настоящий оттенок осмысления оставался вне доступа различения системы восприятия Юнги. Он знал, что просто так такая наполненная инсайтами и эмоциями на пределе сцена не пройдёт. Да и сам чувствовал себя морально разбитым, хоть и не показывал. Ещё этот Чонгук. Трепетало, ныло, успокаивалось. И так по кругу. Чимин не нарушал интимное пространство между ними, зная аксиому: нужны время, силы и много внутренней работы, чтобы переварить то, что произошло. Чем меньше возраст, тем проще справиться. Игра в прошлом была игрой больше, чем теперь. Взрослость даёт свою отдачу по головному мозгу, который ещё и умудрился отвыкнуть от них, находящихся вдвоём. Чимин пнул камешек, заблокировав телефон. Остановился, окинул взглядом улицу. Юнги, ощущая ещё на уровне тела перемену в другом, притормозил вместе с ним, наблюдая. Никотин не обжигал, а вот сладкий запах от электронной сигареты заставлял поморщиться. Не противно. Вовсе нет. Просто непривычно. И с каждым новым эпизодом, совместным, приходило осознание, насколько они изменились, но всё равно тянулись друг к другу. Как корни дерева в землю врастают, так и они друг в друга. — Всё нормально? — Юнги застыл глазами на его шее, мышцы которой были перенапряжены. — Да. Секунду, — веки закрылись плотно. Чимин так делал, когда в голове прокручивал какую-то важную информацию. Вспоминал, делил её, умножал, и хуй знает, что ещё с ней делал, но всегда находил… выход. Из ситуации, из критического положения, вплоть до потери своих же навыков ориентирования на местности. Минута молчания пролетела быстро, и тот пришёл в себя, тут же указывая на пешеходный переход, по которому им надо было двигаться дальше. На уровне психики Юнги происходило что-то по типу всем знакомого торга в виде сниженной проницательности к окружающим. Зациклился внутри: хочу быть рядом, но какова цена? Открытость против замкнутости. И то, и то стоило огромных усилий, прилагать которые ему приходилось повсеместно. Чимин как проводник — идеален, как спонсор его контейнирования — вообще беспрекословно прекрасен. А вот тот факт, что он тоже человек и может разъебаться… Чимин споткнулся и грохнулся на асфальт быстрее, чем Юнги успел среагировать, застряв где-то на периферии сознания своего же. — Чимин! — он будто ругал за падение. Не из злости, а из-за страха за него. — Ни дороги, ни тротуары сделать не могут! — цокнул тот и не ухватился за машинально протянутую Юнги руку. Это был порыв помощи, но сейчас не стоит сближаться физически. Телу нужен отдых не меньше, чем разуму. Чимин владел этой информацией лучше всех, поэтому встал, отряхнул колени и махнул в сторону, куда дальше вело их небольшое путешествие. Как если бы ничего и не случилось. Юнги спрятал ладонь в карман кофты. Задумался. Синхронизировался с шагом рядом ненамеренно, казалось, по выученной когда-то схеме. Выкинул окурок в урну, которая оказалась поблизости, не замедляясь. Чимин винил себя. В интонации скользила та самая осторожность, которую нетрудно было распознать. Юнги, по правде говоря, тоже себя винил. За гнев, который направил на него, за их секс, который заимел терапевтические элементы, когда никто не ждал таких выкидонов и приколов. И отчётливо знал одно: не было ужасного умысла. Результата, однако, это не меняло.✗✗✗
Когда Чимин притащил его на крышу, Юнги зажмурился. Потому что солнце уже поднималось ввысь и лучами опаляло горизонт. Одна бессонная ночь на него не повлияет сильно, это однозначно. Особенно, если эта бессонная ночь нужна больше, чем отдых организму. В руках Юнги бутылка пива, в руках Чимина — такая же. Тот самый дурацкий напиток, крафтовый, с нотками миндаля и привкусом лайма, который Чимин притаскивал к нему на квартиру, когда они ещё были подростками. «Зачем ты меня сюда привёл?» — Юнги хотел спросить, но промолчал, наблюдая за тем, как тот, поставив пиво на бетонный выступ, упёрся руками в железное ограждение. Оно было невысоким. Разделяло желание стоять и желание прыгнуть размером в один перешаг. Допотопные кондиционеры гудели, сопровождая застарелую атмосферу. Всё казалось знакомым. Нет, не казалось. Так и было. Юнги подошёл в тот момент, когда Чимин снова взял бутылку и сделал глоток. Небрежно, с блеском в глазах, но без потребности напиться. Хотелось включить анализ, но он не работал. С Чимином вообще всё хреново работает. В том таился самый настоящий дьявол. И если адекватные люди предпочитали это скрывать за тишиной и сдержанностью, то Чимин перекрывал это своей непринуждённой улыбкой, радостью в глазах и умением перевести различное расположение обстоятельств кризисов в абсурдную шутку. В прошлом это выглядело сначала как приступ паники, облачённый в агрессию, но со временем Юнги стал замечать продуманные ходы, мелкие уловки и даже грубые манипуляции. Сейчас Чимин казался немного другим. Не характером, а скорее отсутствием того бремени, которое он нёс ещё с их первой встречи. Но при этом во взгляде то пылал, то тух огонёк, по неясной ему причине. — Знаешь, мы столько времени упустили, — пауза. Чимин вернул бутылку обратно на бетон. — Хотя, с другой стороны, я успел измениться. И встретить Чонгука. Что думаешь? — Думаю, что ты слишком много думаешь, — Юнги тоже поставил пиво рядом с его, но всё ещё держал в ладони горлышко. — А ты мало. Иногда критически мало. Но часто это играло на руку. — Ты о чём? — Да так. — Нет. Чимин, скажи, — голос похолодел, а пальцы сжали стекло. Внутри кольнуло от недосказанности. И почему всегда с ним так сложно? Почему чёртова картинка рисуется не по его велению, не таким же способом, как парадигма удерживания себя на плаву ежеминутно. В ответ глаза закатились, Чимин сделал новый глоток, а потом, слишком резво для уставшего мозга Юнги, залез на выступ. — Слезь, — волнение вклинилось в интонацию жёсткостью. — Чимин, слезь сейчас же. — Прекрати, — он надулся в ответ и прежде, чем его успели схватить или подумать об этом, переступил ограждение. — Ты боишься высоты! Башка закружится! — слова сорвались, и руки сами потянулись взять за лодыжки, но завершить движение он не успел. — Не надо, — голова чуть повернулась вбок. Чимин смотрел прямо в глаза. Так, что передаваемое им чувство было таким, словно могло остановить любую страшную грозу или даже идущий на них смерч. — Я давно её не боюсь. — С каких, блядь, пор?! — Юнги отдёрнул ладони, но во всём теле пробежало током возмущение. В пояснице отозвалась эхом боль. Виду он не подал. Только сильнее зажмурил один глаз. Молчание. Усмешка. Чимин устремил взгляд вперёд, на линию горизонта. Нет, он не хотел напугать. И точно не собирался прыгать. Просто захотелось на секунду ощутить эту свободу и виток адреналина, пролетающий по венам реакцией на возможность упасть, сделай он одно неосторожное движение. — С тех пор, как спикировал почти по отвесному оврагу, получив трещину в левом ребре, — Чимин пожал плечами, засунув руки в карманы худи. «Левое ребро», — щелчок, который никто не слышал, отчётливо ударил в нервах самого Юнги. И эти два слова бились о внутренние стенки черепа, отскакивая, словно резиновые мячики; собирался пыльный пазл, потёртый и с расслоившимися краями от их раздельной жизни. Взгляд опустился сам по себе, ища что-то во флэшбеках. В тех последних моментах, когда они ещё прикасались друг к другу, когда ещё не было предположения, что скоро Чимин пропадёт, не оставив после себя ничего, кроме некоторых вещей, которые без него являлись хламом. — Так это была не драка. Юнги создал вывод, со скрипом в извилинах, пытаясь докопаться до истины. В этом разговоре не всё так просто, как хотелось бы. В этой искренности — что-то большее, чем набор раскаяний и признаний. В груди сдавило смятением и неоднозначностью, которые не хотели уходить ни под каким предлогом, хотя подлинную производную он не знал. Не было информации, которую можно было бы обработать. Вот и всё. — Ну, как сказать, можно назвать и дракой. А потом меня добили камни на земле, — он тихо засмеялся, развязывая кофту на бёдрах и садясь аккуратно вниз. Вещь бросил рядом. Будто этот жест ничего не значил и не весил ничего. Однако — это было приглашение, которое тот принял, с пыхтением преодолевая все препятствия. Выдохнув, Юнги оказался на чём-то мягком. Чимин даже это предусмотрел. Зараза. — Та неделя. Когда мы не могли отлипнуть… Когда ты хуярил забинтованными руками по ванне. Когда истекал ебучей кровью на моей плитке… Где ты был до этого? Юнги всегда мучила эта жуткая загадка. Он никогда не забудет те мокрые щёки, истерический смех, пустоту в зрачках. Бездну. Тогда он по-настоящему понял, что перед ним есть кожа, скелет, мышцы, но не душа. Душа похоронена заживо, и только всполохи боли намекали на то, что она ещё дышит. Не впервые, но он увидел нервный срыв. Именно Чимина, не кого-то другого. Это было знакомое отражение, от которого не отмахнуться, которое не заткнуть ни лаской, ни заботой, ни правильно подобранными словами. Что бы он ни делал, всё летело мимо, рассыпаясь прахом по полу. Не мог его вернуть. Прикосновения, что с нажимом, что без, были настолько бесполезными, что он терялся в догадках, что могло так сильно повлиять на Чимина, чтобы он выглядел именно так… Так плохо, так разрушенно, так ужасающе и пугающе сломленно. Юнги видел его сломанным, но не таким. Он понимал, как поднять его, когда тот не способен был стать опорой. Когда в один из вечеров, придя за порцией покоя и освобождения от собственной агонии, столкнулся с правдой. Что Чимин — не великий и искусный, рано повзрослевший и научившийся брать на себя роль силы, а такой же, как и он. Подросток, которому слишком рано пришлось постигнуть уроки по приспособлению в тех параметрах выживания, в которых кто-то бы давно напился таблеток и сгорел в крематории после. В его памяти вдруг всплыло, как Чимин держался за левое плечо, прося быть аккуратнее. Якобы потянул что-то. Или защемило. Таких тонкостей диалога не отпечаталось в прожитом, как и уверенности в том, что это был только эпизод, который закончится обязательно. А сейчас нужно стать стальным тюком, за который надо держаться едва шевелящимися пальцами. — Красный, — отрезал Чимин. Юнги вздрогнул от этого слова, словно вспыл на поверхность из глубокой реки, утягивающей его течением в неизвестность. Он никак не ожидал услышать подобное. Тот никогда не говорил этого, разве только в контексте описания предметов. Но стоп-слово — то самое, которое могло прекратить всё, — заявляло об одном. Там не просто история, там полный пиздец. Такой, что в речь не перевести и под дулом пистолета. Заковано. Запрятано. Забито гвоздями. И замотано верёвкой с такой натяжкой, что та пропиталась алой кровью того, кто её использовал. — Хорошо. Но… Даже если так. Я хочу понять. Хотя. Сомневаюсь, что это возможно, но всё же. Я же — бросил тебя. Как ты вообще… Да как это возможно? — подозрения в умышленной подтасовке. Он и сам жонглировал правдой, надеясь, что Чимин скажет что-то наподобие: я и сам хотел расстаться, но… — Ты сейчас спрашиваешь, отталкиваясь от логики. А её здесь нет, Юнги. Расслабься. Ответ ты не найдёшь. — Я буквально тебя предал. — Не-а. — Да, блядь, в смысле, — и тут его прошибло. «А ты мало. Критически мало думаешь. Но часто это играло на руку». — Сука, ты… — Юнги схватил его за плечо, дёргая слабо, но так, чтобы тот отреагировал и повернул голову. Грустная улыбка. Никаких слёз. Ничего такого. Только тоска, пропитанная тем же отсветом, который Юнги наблюдал в те уничтожающие здравый смысл и прекрасные пять суток. — Ты подкинул свой телефон специально, — он сглотнул. Ясность была противнее сладкой лжи, выстраданной для выгораживания. Юнги хотел всё испортить, чтобы его начали ненавидеть. Он убедил себя, что делает всё правильно, насколько это возможно. Но не учёл лежащего прямо перед его носом. Его могли обвести вокруг пальца. — Дошло, — Чимин поморщился и взял бутылку, осушил её до дна и всмотрелся в рассвет. Ладонь чужая всё ещё его держала, не отпускала, но уже не так цепко впивалась. Кстати, в то же место, где и остались синяки. — Все те слова в заметке. О том, что тебе больше не хорошо, но ты меня любишь… И что ты… Это, блядь, была ложь? Тот кивнул. Бросил стеклянную тару вниз, проверив до этого, что тротуар пуст. Она разбилась вдребезги об асфальт, как и его сердце когда-то. Склеил, конечно, потому что другого в программе преодоления трудностей не находилось. Так что, кто и кого тут предал — ответ теперь однозначный. И этот ответ просто убрал свои немного замёрзшие ладони в худи, а затем едва слышно прошептал: — Я снял блокировку. Ты просто не мог даже допустить мысли, что это было намеренно. Ведь я хреново врал. А ты купился. Мне это было необходимо. Но я не буду извиняться, потому что другого выхода не было. Да и надеяться на то, что ты захочешь принять это как данное, я не рассчитываю. — Мы тут для этого? — он разжал пальцы на плече Чимина, всё ещё не в силах отвести взгляд от него. Уже свершившееся Юнги рискнул разобрать, чтобы постигнуть хоть часть того, что ему давали в эфемерных фразах. Для чего это было сказано? Чтобы он перестал себя осуждать? Чтобы хотел сам сейчас того сбросить с крыши? Что это вообще за номер? И почему ему ничего не объясняют? Чимин всегда готов был расставить всё по полкам. Но не в этот момент. Обветшалый пазл склеивался клеем-моментом, чтобы ничего не упустить, но в нём недоставало середины. Марево оставалось маревом. Не прояснялось, а вводило в заблуждение, что всё хорошо. — Нет. Но я хотел это сказать, чтобы ты знал. Что ты оттолкнул меня, потому что посчитал, что я этого хочу. Не думай, что ты мразь, это было не твоё решение. — Я и так так не думал, — выплюнул Юнги едко, ногтями проводя по бетону. — Хорошо, — Чимин приблизился к нему, накрывая своей ладонью его, которая продрогла от ледяного искусственного камня. Нет. Юнги думал. И не столько из-за того, что разорвал эти отношения. Сколько от того, как он это сделал, как преподнёс. А ещё, что сам же привёл в это Чимина, заковал в отвратительное пребывание в подвале, теряя любую способность отмотать всё назад и помочь уйти из этого ада. Он оставил его одного — расстался. Потому что последние строчки в том тексте гласили: «Мне бы хотелось, чтобы он помог, но он не сможет. Я хочу остаться, но…» Это был край Чимина. И каждая пауза, каждое движение читались как сигналы к отступлению. Юнги верил, что решения принимал он сам. Верил написанному больше, чем тому, что было в его восприятии. Интерпретация необычных полученных сведений о внешности и их взаимодействиях толковались чужими метаниями в стремлении избавиться от него. Будто Чимин не мог сделать это сам, а он — как тот, кто старше, — должен был взять ответственность на себя и избавить того от терзаний. Ему было страшно. Страшно ошибиться в выборе стратегии, потому что даже не догадывался, что это была чужая постановка, где ему заранее прописали роль. — Повернись, — слишком нежно сказал Чимин, в очередной раз выкидывая тезисы и наступающие на разум парадоксы. Юнги повернулся и встретился с ним взглядом. И утонул. И растворился. И забыл всё, что было озвучено и что могло бы предотвратить то, что уже высечено на них обоих опытом. Но одно но так откликалось непреднамеренной пыткой, что в уголках глаз проступали слёзы. Скрыть их не вышло. Да и зачем? — Почему? — голос Юнги осевший, будто он пробирался сутки через лес, опустошив бутылку с водой ещё в первый час незапланированного путешествия. — Юнги, за это, да, прости. Но я не могу тебя в это посвятить. Ты можешь просто принять меня или сказать, чтобы я ушёл, — он посмотрел на восходящее солнце, сжимая ладонь, которая согрелась теперь от его хватки. Он боялся, что этот шанс после того разлома, недопонимания и просчёта доминации, который он совершил в ванной, может быть тем самым близким по форме к поведению Юнги. — Если бы я хотел, я бы сам ушёл, ты тупишь или прикидываешься? — он словно невзначай и с какой-то своей, знакомой Чимину злостью переплёл их пальцы. — Ты, я, мы — все делают хуйню, иногда специально, иногда — нет, так что просто заткнись. Я всё понял, пусть ты и не всё рассказал. Сердце гулко забилось у Чимина от смеси отступающего страха и облегчения. Он не хотел ничего исправлять, он хотел открыться взамен на то, что расковырял внутри Юнги. Это было намерение быть ближе, когда всё ведёт к разладу, когда обломок лжи рассыпается на мелкую щебёнку, срастаясь с костями. Да, это не то, что можно было бы ожидать от его будничной поддержки в суете сует. Но эта та правда, которая безотлагательно легла в тот момент, когда была нужнее всего и Чимину, и Юнги. Когда одни губы коснулись других, то они прикрыли веки и остались. Первого не было. Они сделали это одновременно. Но не со страстью, а так, чтобы обозначить, что всё, что утеряно, не вернуть, всё, что было, утрачено безвозвратно, а всё, что есть, ещё можно наладить. Это было всего касание, и они восстановили расстояние, которое пока не сократить.✗✗✗
Клубок нераспутанных мыслей нитью тянулся к каждому из них. Чонгук сидел за столом, пытаясь собрать кубик Рубика. Хосок читал сообщения. Чимин и Юнги скинули фотографию, где они сидели на выступе крыши. И никто и ничего не думал. Ни лишнего, ни надуманного, ни чего-то ещё. Все настолько устали, что просто преследовали цель выдохнуть. Перестать хоть на время жить в своих головах, со своим опытом, с личным неприглядным омутом и бесконечной усталостью. Когда двое пришли, не было никакой злости или «Где вы были?», «Почему у тебя синяки под глазами, Юнги?», «Что, чёрт возьми, с вашими губами, вы пытались сожрать друг друга?» Они просто позавтракали, выпили кто кофе, кто чай. Затем разошлись по разным комнатам, предначертанным им условиями проживания изначально. Два плюс два равно четыре, в любом случае. И три плюс один, и, как бы ни было иронично, даже один плюс один давал ту же сумму. Квартира сама начала бояться своих же естественных звуков, поэтому замерла в ожидании действий своих хозяев. Дыхание было почти неслышным, сонным, расслабленным, до каждой мышцы жаждущим не сбиваться от приливов эмоций. Уснуть было проще простого вновь. Мозг сам нашёл успокоение. Юнги с Хосоком. Первый скрутился почти в позу эмбриона на постели, а второй перебирал его пряди и видел напряжённое лицо. Он уже не понимал: то ли это кошмары, то ли тот во сне решал примеры с логарифмами, не находя правильный ответ, который сошёлся бы с числом в конце учебника. И через минут пятнадцать заснул сам, а ладонь расслабилась, оставаясь над головой Юнги лёгким теплом. Чонгук же с Чимином. Чонгук сразу уткнулся носом в затылок, ловя запахи горького апельсина, чего-то лесного и слабого алкоголя. Он поцеловал в шею, где начиналась линия роста волос. Кожа покрылась почти незаметными мурашками, но Чимин не проснулся. Ему казалось, что важнее их связи не может быть ничего и никогда. Кто бы ему ни сказал: «О, нет, твоя судьба только впереди», он не то, что не поверит — пройдёт мимо, обладая знанием, что воздушный шарик однажды из-за его лжи чуть не улетел и не взорвался в воздухе, пока в самый последний момент он не схватился за конец ленточки, держащей его. Намотав на запястье и завязав бант на два узла, он поклялся, что это последняя недомолвка. Ночью он спал крепко. Сначала безопасность составляющих элементов окутала потребностью закрыть глаза. А затем пришёл сон. Не менее глубокий, чем до этого. Два часа дня для всех ознаменовались подъёмом. Солнце уже нагрело асфальт, на улице стало тише. Будний день. Люди, которые собирались на работу с раннего утра, уже там. В доме свежо, потому что Хосок открыл окна на кухне и в гостиной нараспашку, как и двери комнат. Даже приоткрыл чужую спальню. Ему хотелось выгнать затхлый влажный воздух из квартиры, чтобы задышать полной грудью. Хосок поставил молча контейнер с едой напротив Чимина, который встал с кухонного стула, затем поднял сумку со стола и повесил её на плечо. Между ними проскользнула неловкость. Каждый упёрся в своё мнение, как в единственно верное и непоколебимое никакими аргументами. — Спасибо, — Чимин закусил губу, забирая свой будущий ужин, закрывая молнию до самого конца и поднимая взгляд. — На здоровье, — кивнул Хосок, с небольшой дрожью проводя пальцами по своей ладони, создавая еле слышное шуршание. Не посмотрел. Не смог. Не чувствовал вины, но и не чувствовал, что мог не держаться за забор, который сам построил. Калитка открыта, но никто не заходит на его сторону, где он буквально готов отдать всего себя, лишь бы не потерять Чимина. Изломанная логика, но до спёртости в глотке неизбежная. В какой-то степени он прав. Да, у этой правости совсем другие причины, нежели он выучил, но это лежало вне поле его зрения, как лунка, до которой ему не дойти, потому что в гольф он никогда не играл и начинать не собирался. — Хосок, — Чимин выдохнул, поправляя ремень сумки на плече, сделал шаг вперёд и приобнял. Не с запросом. Не с надеждой на то, что что-то можно изменить. А с благодарностью и желанием просто застыть на мгновение и не думать об их разногласиях. Хосок обнял в ответ. Но чуть сильнее. Потерять, он правда может его потерять. Глаза зажмурились, сердце на мгновение пропустило удар. По пересохшим губам прошёлся кончик языка. Но он отпустил. Чтобы тот пришёл снова. Снова. И снова. Пока чужой мир не сдвинется к нему вплотную — не войдёт на его территорию или хотя бы не сломает ограждение. На второе он не рассчитывал. Это больно, сложно разгребать, и после ещё надо будет вынимать щепки из кожи. Они попрощались на тёплой ноте. Чимин спешил на смену, сверяясь с часами и хлопая по своему карману, чтобы убедить себя, что не забыл проездной. Дверь за ним закрылась с хлопком, и трубка домофона упала вниз, растягиваясь витиеватым проводом к полу. Взгляд наблюдал за тем, как та покачивалась, но Хосок не спешил возвращать её на место. Юнги же, пребывая в это время в ванной, вспомнит эту ночь, как что-то важное, но слишком хрупкое, чтобы принять быстро. Нет, он больше не злился на свою слабость и тем более на то, что вышло всё так, как уже случилось. Чимин держал его до последнего в уполномоченной роли не ради себя. А ради того, чтобы он смог отпустить и выйти из сцены, не оставив их обоих в процессе разрушения. Иного выбора не было. Пусть это признать было сложнее всего. Пройдёт неделя, прежде чем между ними дистанция станет меньше. Важная дистанция, где Чимин научится не давить на его найденную рану, целуя в щёку и хихикая, когда очередное смешное видео разрядит обстановку не для тел, а для их душ. Та самая неделя прежде, когда Юнги наконец-то поймёт на уровне постоянно воющего подсознания, как же на самом деле внутри пусто и одиноко именно в той части, до которой докоснулись, не понимая масштабов катастрофы и количества жертв. Жертв, увы, было двое. В один из вечеров Юнги сам потянется к Чимину, пока они буду сидеть на кровати в гостиной, когда тот аккуратно коснётся его шеи, проводя подушечками пальцев по ней и сосредоточенно наблюдая за выражением лица: есть ли дрожь, есть ли сомнения, стоит ли остановиться и разойтись подальше, чтобы не навредить ни одному из них. Чонгук уйдёт с Хосоком за роллами, и Юнги, заметив тянущуюся к нему отдачу, вцепится в Чимина, как утопающий в спасательный круг. В потребности доказать психике, что они в балансе, никто из них не застрял в тех ролях. Они равны и всегда будут, только если никто из них не согласен на другую форму любви и открытости. В этот раз всё будет мягко, интуитивно и без попытки зайти глубже в мысли. Только чувства. Эмоции, расползающиеся в венах. Руки, касающиеся тел, возбуждения. Точки соприкосновения их прошлого и настоящего, длящегося не так долго, но растягивающегося в коротких вдохах и глубоких выдохах, как капля сока, стекающая вдоль сонной артерии, когда персик оказывается чересчур сочным, но таким желанным. Потом прозвучит глупая шутка о нежности Чимина от Юнги, в ванной, когда последний будет спиной сидеть к первому, пока в его волосы вплетаются пальцы, растирая шампунь по прядям. Пена станет такой невесомой, что Чимин подует на неё и смех сорвётся с губ. Юнги будет на мягком полотенце, которое пропитает горячая вода, сделав его тёплым. Прижмётся к груди сзади, к которой будет прилипать футболка. В этот момент Юнги снова вспомнит тот день — первый. Чимин. Слёзы. Боль повсюду, куда ни поверни. Спрячь взгляд в потолок, и там серпантином свисала она, перелетаясь с каждым их позвонком. И Чимин вспомнит его тоже.✗✗✗
Кости болят, мышцы ноют, перед глазами туман. Нет, тумана не было. Погода противно ясная. Лишь редкие облачка прикрывают свет, напоминая о том, что мир не может быть стабильным. Ни сегодня. Ни несколькими часами до. Буквально никогда. Машина тормозит нерезко, но его выводит из состояния полудрёмы скрип шин из-за обострённого восприятия малейших изменений вокруг. Тело не сопротивляется, не отзывается в защите, не откликается на происходящее, улавливая безопасность в одиночестве, и это ранит сильнее всего, что может в данный момент напомнить Чимину, что он чего-то да стоит. Что он вообще кто-то да есть. Слетев по оврагу полчаса назад и разбив вдребезги экран телефона, он с трудом набрал номер Юра. Не потому, что он не знал, кому стоит сообщить о его беде, а потому, что внутренний крик не прекращался ни на секунду. Интуиция тонкой, еле видимой нитью вела к этой девушке, к просьбе. В осиплом голосе, направленном в динамик и сообщающем, что его надо вытащить отсюда, из личного ада. Она не спрашивает. Даже не так. Она не мешает быть пустоте внутри такой ледяной, что шея отказывается держаться прямо, склоняя голову то к одному плечу, то к другому. Всё говорит о плохом, о том, что позвали, потому что могут найти верную интерпретацию его вида только в её опыте. Юра, касаясь подушечками пальцев его виска, вызывает такое отторжение, что, вырываясь из своей темноты, он инстинктивно выпрямляется и поднимает на неё красное лицо: глаза с лопнувшими сосудами, сухие и потрескавшиеся губы и сине-фиолетовые следы, от которых она отводит взгляд. Но не вниз, не в неловкости или смущении, а к его глазам. Как та, кто может остаться, не спрашивая ничего и не делая выводов за него. Пустая трасса. Остановка. Юра молча возвращается к машине, достаёт небольшой клетчатый плед, который всегда был у неё, как неотделимый и важный элемент поездки, пусть и на чужой машине. Перед тем как подойти ближе, она пару раз выдыхает рывками, потом глубоко втягивает воздух носом и делает несколько шагов вперёд, собрав всю свою волю в кулак. Чимин сидит на скамейке, опираясь спиной о стекло. Когда она возвращается, то просит его слегка отстраниться от стекла и накидывает мягкость на его плечи, укрывая. Подаёт бутылку за дно, оставляя остальной пластик нетронутым, и присаживается перед ним на корточки. В этом ритуальном поведении считывается не паника, а отражение, которое нельзя спутать с жалостью. Сопереживание, но спрятанное так далеко в мыслях, чтобы никто и подумать не смог, что ты намекаешь на то, что человек рядом не справится без тебя. Когда ты в кругу анонимных алкоголиков, тебе не нужно подтверждение, что они находятся в той же ситуации, что и ты. Борются с тем же, боясь каждую минуту своей жизни сорваться, что и ты. Так и между Юра и Чимином формируется та самая дуга знаний, которые не требуют доказательств, не требуют улик или расследований. Они просто тут. И это важнее выяснения событий. Уже дома, в её съёмной старой квартире, где всё чистое, но обветшалое, Чимин спустя сутки, заставляя организм принимать пищу, запихивая в него ненавистную овсяную кашу, которая выглядит для него сейчас как экзекуция, обратится к ней: — Можешь дать что-то, чтобы тело просто замолчало. На время, — голос не хрупкий или подавленный. Он такой, когда кто-то прошёл уже через что-то разумом, но не душой. — Чимин, я не хочу, чтобы ты себе вредил, — Юра поправляет спортивные штаны, завязывая узелок плотнее. Не потому, что они плохо держатся. Жест для себя. Для успокоения, заземления и напоминания о рутине, которая держит её каждый день на плаву. — Я хочу побыть с ним, — этой жидкой субстанции сопротивляются даже губы, но он протискивает ложку и сглатывает. Еда продолжает свой путь к желудку, но ком остаётся в горле. — Ты сможешь и позже, дай телу прийти в себя. Она не приближается, в интонации нет осуждения, только забота и… страх, висящий над ней как грозовая туча, которая всё никак не разразится ливнем и бешеным ветром, ломающим ветки и роняющим колкие сучья на тротуар. — Не смогу, — он поднимает взгляд, по которому становится ясно, что это факт, а не допущение. — Либо дашь ты, либо я сам покопаюсь у Исо в аптечке. А я херово разбираюсь в лекарствах. Да. Это манипуляция. Но настолько оголённая, что её даже не пытаются скрыть. Юра тупит взгляд. Уходит в одну из комнат. Их всего было три. Кухня, совмещённый санузел и маленькая спальня, напоминающая больше переоборудованную кладовку. Хотя так и есть. Шприцы и пачка со стеклянными сосудами лежат теперь на столе, накрытом серой тканевой скатертью. — Максимум — два укола в день, — она тянется в сторону, открывает нижний шкафчик и ставит недалеко маленькую бутылку водки в стекле. А потом там оказываются и ватные диски. — Твоя подруга — топ. Надеюсь, что её не привлекут, — смех Чимина хриплый, болезненный. Не потерянный, скорее он полностью утонул в отчаянии, из которого не обещает выбраться ни себе, ни другим. — Чимин, — Юра пододвигает стул ближе, садится и поворачивается к нему корпусом. Тот не делает того же. Продолжает поглощать жижу со скривившимся лицом. Она зовёт его по имени снова. Не игнорирование. Нет. Он просто её не услышал. — А? — взгляд совпадает с её. — Береги себя. Ты важен, даже если сейчас тебе плевать на себя. Я проходила через это, — веки на мгновение сжимаются, но она продолжает, поднимая их. — Ты не вещь. Чимин беззвучно смеётся, роняя ложку в тарелку, вставая со стула слишком резво, будто двигается на желании сбежать от наставлений, которые звучат хуже милосердных фраз. Он собирает то, что попросил ладонями, то, что может помочь ему заглушить физическое и отчасти моральное. — Подожди, — она не прикасается, но жестом просит остановиться. Чимин усталыми глазами задерживается на её лице, прерывая сборы. В мимике не таится беспокойство или жалость, только крупица заботы, и то запрятанная под слоем «ты можешь делать то, что считаешь нужным, но обрати на меня внимание». — У? — он отозывается практически против воли. Воля сейчас вообще отсутствует, по правде говоря. — Шея, давай спрячу? Одинокий кивок. Он даже забыл об этом. И пока Юра ищет нужную косметику, он берёт ранее предложенный ему рюкзак и складывает туда медикаменты уже в более спокойным темпе, чем собирался минутами ранее. Всё происходит быстро, но медленно. Это ощущение многим знакомо. Что-то длится не очень долго, но внутри секунды растягиваются так, что даже дыхание становится слишком тяжёлым, а ноги и руки затекают от потребности встать и размяться. В случае Чимина — уйти. Он сглатывает. Рефлексы дёргают его за нервы. Юра осторожна, предупреждает, куда приложит кисточку, что будет делать дальше, но уставший мозг, не собираясь признавать надёжность контакта, посылает только сигналы: толкнуть и побежать. Однако подавляемые. Чем он и пользуется, пусть тело периодически мелко вздрагивает. Когда она заканчивает, убирая всё в сторону, он благодарит её. Не обнимает. Не может. Пальцы, ладони, предплечья и плечи ходят ходуном, как только он перестаёт сдерживать свои мышцы усилием. За дверью квартиры, не успев выйти на улицу, он зажимает сигарету меж губ. Сердце бьётся быстро, громко, как если бы туфли стучали по паркету. Затяжка выходит слишком глубокой. Кашель не заставляет себя ждать. Лестница под ногами чуть смещается в восприятии, но, успев ухватиться за поручень и удержав сигарету пальцами, он не падает. Собирает себя заново: сшивает куски в целостность номинально. Главное — выглядеть нормально, а там как карта ляжет, так он её и перевернёт. Он опирается о стену спиной. Одинокий смешок вырывается из груди маниакальным продолжающимся смехом. Успокоиться никак не выходит. Запястье приподнято, пепел падает на пол, а он присоединяется к нему секундами позже. Щёки болят от не сходящей с лица улыбки. Новая затяжка помогает остановиться и чуть ли не задохнуться. Это срабатывает переключением внимания, которое выбивает истерику из цепочки реакций. Из кармана он достаёт телефон, проводит пальцам по длинным трещинам и подключает наушники, которые надевает на себя. Уши заполняет приятная и знакомая песня. Ноты растягиваются с надломом. Он не позволяет ни одной слезе упасть, не даёт себе размякнуть, потому что самое хлопотное ещё предстоит. Осматривая почти скуренную сигарету с чётко напечатанной на белом буквой «М», он усмехается по-доброму, стряхивая пепел щелчком. Пачка, которую дала Юра, ей не принадлежит. Она — чужая. Но это уже никогда не будет важным. Ни сегодня, ни завтра, ни… И он исчезает. Из подъезда. С улицы под разбитыми фонарями, где ливень не просто неустанно бьёт по одежде, а проникает своим холодом куда-то внутрь, словно под кожу. Вода заливается за ворот часто, но это вызывает приятную дрожь, которая говорит о том, что он ещё живой. Хорошо, что дождя в этот раз нет, пока он добирается до пункта назначения. Это было бы для него сейчас испытанием. А через пять дней с письмом, выпавшим из книги Юра, которую она перечитывает в четвёртый раз, он исчезает и из банды. Юра плачет. Но никому и ничего не говорит сверх того, что Чимин просит. Ложь. Пишет ему, но номер заблокирован, а профиль удалён. Лишь однажды она появляется у его школы. Живой. В синяках. С разодранной губой и каким-то человеком, который, прикладывая вату к его губам и жестикулируя так, словно владеет жестовым языком, пытается объяснить ему что-то слишком важное. Слишком нужное. Слишком то, что ему надо было объяснить ещё вчера.
