Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

…взгляд ужаса и жалости.

      Рассвет уже давно впечатался в окна всех комнат. Чимин отправился на утреннюю подмену, всего на несколько часов. Хосок — в студию, пообещав вернуться днём. Перед уходом он поцеловал спящего Юнги в висок, пока тот ворчал, чтобы шторы были немедленно задёрнуты, а его оставили в покое. Первое требование Хосок не выполнил, второе — без труда.       Чонгук перебрался на кухню с желанием побыть немного в одиноком интимном пространстве, перетащив из гостиной своё компьютерное кресло, и стал раздражённо настраивать громкость сопровождающей заполнение анкеты музыки. Ползунок съезжал по неизвестной ему причине обратно, пока до него не дошло, что вторая рука лежала аккурат на тачпаде. Выругавшись еле слышно, он сделал всё как надо, нажал на кнопку воспроизведения и задумался над четвёртым пунктом, потому что увидел его первее, чем все остальные.       «Что вы ждёте от встреч?» — ох, да ничего он не ждёт, лишь бы вообще собраться с мыслями и не слететь с катушек в очередной хреновый раз.       Он отвлёкся на недавнее воспоминание: Хосок и Чимин разошлись, как в море корабли, не удостоив друг друга и взглядом. Ели из тарелок в разных углах: первый у холодильника, второй аж в коридоре. Когда они уже покинули квартиру, то Чонгук подошёл к окну и заметил, что даже направились они кто влево, кто вправо, несмотря на то, что идти можно было к остановке и вместе.       Очевидного разлада между ними не наблюдалось — спокойное общение, никакой открытой ругани. Но объятий и касаний не было. Они отдалялись именно физически. Сначала почти незаметно, никто даже не обратил внимания, но затем это переросло в избегание. А в те самые моменты, когда нужно было взаимодействовать в одном помещении, выбор падал на самое дальнее расстояние между ними.       Вернувшись из картинок прошлого, Чонгук начал взглядом скользить снова по строкам. Базовая информация введена, только внутри уколом в сердце таилось нежелание. Сейчас же всё хорошо? Зачем ему что-то пытаться изменить?       Ещё час он просто сидел, листал плейлист и не досушивал ни одну песню до конца, при этом жуя сухой и безвкусный сэндвич. Хотелось развеяться, но не было мотивации. Ровно до того момента как…       Юнги заглянул, его нос показался в проёме, как затем и всё лицо.       — Есть ли у тебя сегодня время?       — Сегодня выходной, — отозвался Чонгук. Бутерброд, кажется, останется сегодня недоеденным. — Вечером у меня семинар по работе. Но сейчас я свободен.       — Тогда, может, сходим вместе в магазин? Нужно купить что-то вкусное и полезное для Юра, — Юнги чуть улыбнулся, пытаясь выглядеть дружелюбнее, несмотря на то, что между ними с каждой секундой увеличивалась интенсивность напряжения.       — Звучит отлично, — он кивнул, убирая ладони в сторону, стряхивая с них крошки и следом опуская крышку ноутбука.       Приглашение вывело его из кокона собственных переживаний. А их было много. Хватило бы на три тяжёлых мешка с рисом.       С того самого вечера они не пробовали снова сблизиться. В Чонгуке что-то остановилось и боялось потревожить не только себя, но и Юнги. В последнем объятии было много тепла, оставшегося внутри напоминаем, что любовь — это не только порыв. Что Юнги может быть больно. Так больно оттого, что он с ним рядом, но не вместе. Это проявлялось в скованных движениях, словно он сам выгонял себя из спальни. Исчезновение из комнаты откликалось страхом потери.       «Для меня эксперимент. А для него?»       Мучение. Надежда на близкий контакт. На ответные чувства. Горько не от факта, что их может не быть. Горько оттого, что, разрешив себе больше, можно нанести рану, источником которой станет сам он.       В магазине они брели вдоль длинных стеллажей, без лишней суеты выбирали всё, что могло бы пригодиться беременной Юра: сочные фрукты, мягкие орехи, упаковки травяного чая в аккуратных коробочках. Чонгук неожиданно взял с нижней полки старую игру — тетрис в ярко-синем пластиковом корпусе.       — Она говорила, что в детстве любила в него играть, — сказал он с лёгкой улыбкой, объясняя свой выбор, пока Юнги читал состав печенья.       Реакции не последовало.       В машине с фоновой музыкой и мягким светом они направились в больницу. Они не разговаривали. И это было важно. Среди этого молчания зарождалась первая составляющая понимания их связи. Она укреплялась именно из-за того, что никто из них не пытался что-то преобразовывать или перенастраивать течение событий с выгодой только для себя.       Это стало ключом. Ключом к соприкосновению без слов.       Пока они были в пути, общая квартира дышала безмолвием. Чимин вернулся, разделся, кинул кроссовки в сторону, сумку оставил на полу и сразу прошёл в гостиную. Сел на диван, поджал ноги под себя и включил сериал на минимальном уровне громкости. На экране — знакомые лица и повторяющийся сюжет. Декорация, чтобы не чувствовать одиночества. Он пролистал уведомления и открыл последнее сообщение.       Чонгук:       Поехали с Юнги к Юра. Будем к пяти.       Чимин смотрел в экран, что-то быстро ответил и прикрыл глаза. Усталость держалась в теле. Ему необходимо было лечь и отключиться. В голове медленно текли помыслы о горячей ванне, креме для тела и уютной пижаме, пока он не услышал, как поворачивается ключ в замке. Звук был чёткий. И не было сомнений, что это — Хосок.       Чимин тут же встал, резко, почти не дыша, выключил телевизор. Выйдя из комнаты, прошёл в спальню. Закрыл дверь неслышно, прислонился к ней на секунду, словно ждал удара, которого не последовало.       Он взялся за телефон — открыл список нужного. Порошок, влажные салфетки, губки, средство для душа, пакеты для мусора… Всё по мелочи, всё важно, всё для быта и их комфортного существования.       Оформил заказ. После остановился на мгновение, будто не знал, что написать ещё Чонгуку, но пальцы сами начали двигаться.       Чимин:       Жду тебя очень.       Он положил телефон на тумбочку, опустился с выдохом на кровать и лёг, запрокинув руку на глаза. Плотно прикрыл веки. Позволил себе исчезнуть — ненадолго. Уйти в сон, где всё было проще, где всё было лишь иллюзией. Там не было условий, там никто и ничего от него не ждал. Пусть так будет хотя бы несколько часов.

✗✗✗

      Чонгук вернулся с Юнги домой, как и обещал. Опоздание уложилось ровно в шесть минут. В квартире царила густая тишина — все определённо спали. Хосок лежал прямо на диване, обняв подушку, на которой обычно спал Юнги, как если бы по инерции искал его запах, а найдя — обрёл и успокоение для души.       Чимин был в глубокой дрёме, словно под водой. Даже уведомления, вспыхивавшие на экране рядом, не пробивали эту толщу сна. Не то чтобы он устал именно от дел, скорее от самого себя и разума, где вспыхивали ежеминутно мысли о том, как ему хочется, чтобы с Хосоком всё наладилось без всяких тупых требований и ещё более тупых ограничений.       На следующий день Чимин и Хосок снова использовали разные пути следования на работу, только теперь ещё и в разное время, но оба на полную смену. В доме остались только двое. Юнги, потянувшись лениво, словно кот, на продавленном диване, бросил взгляд на Чонгука, сидевшего рядом.       — Давай сыграем во что-нибудь? Немного отвлечёмся.       Чонгук кивнул, с радостью принимая предложение. Они устроились на полу гостиной, где свет дневного солнца мягко отражался от полок стеллажа, разделяющего это пространство с импровизированной зоной отдыха. На полу разложили карточки, фишки и кубики — эта простая игра казалась маленьким островком безопасности в бурном море их жизней.       Чонгук морщился, не понимая правила до конца, пока Юнги терпеливо их объяснял. На десятом проигрыше Чонгук откинулся на пол, поднимая руки вверх и оглашая всей комнате и ведущему, что сдаётся. Так и не разобрался — мозг вскипел, заставив голову разболеться от очередной попытки уяснить, как можно победить там, где недоступен смысл. Что уж говорить о лазейках, которые из-за неопытности другого Юнги давались на раз-два.       Пока Юнги складывал поле, домофон зазвонил привычной трелью. Чонгук удивился, приподнимаясь и смотря в упор в глаза напротив. Но тот не отвлекался, сортируя фишки по пакетикам, мысленно считая их в уме, чтобы их количество было точно верным.       — Открой, пожалуйста. Там курьер. Всё оплачено, — будто невзначай отозвался тот, наконец-то закрывая крышку коробки с игрой и относя её на стеллаж.       Прошло пару минут. Хлопок двери. Шершавые звуки. Затем голые ступни оказались на ковре. Удивление, смешанное с непониманием.       — Что это? — спросил Чонгук с увесистой коробкой в крафтовой обёртке.       Юнги уже сидел, разминая плечи, казалось, готовился не только к вопросу, но и к ответу на него.       — Это я недавно продал ещё одну песню. Деньги пришли — вот и решил нас всех порадовать.       Затем легко кивнул на коробку.       — Давай, открывай. Мне же тоже интересно.       Чонгук со всей своей яростной жаждой отгадать загадку не скупился на то, чтобы скотч рвать руками. Канцелярский нож неизвестно где, а любопытство было сильнее, чем желание тратить время на поиски полезной вещицы.       Его глаза широко распахнулись, когда перед ним оказалось то, что он не ожидал увидеть нигде, кроме как на полках магазинов с огромными суммами на ценниках. С такими суммами, которые он не держал в денежном эквиваленте ни на руках, ни на карте — никогда.       Внутри оказалась новенькая игровая приставка. Блестящий корпус, запечатанный комплект геймпадов, яркие иконки на упаковке. Это стоило дорого. Достаточно дорого. Поэтому он не смог не отреагировать соответствующим образом.       Он чувствовал, как тряслись его пальцы, когда снимал защитный мягкий серый пакет с джойстика. И в нём родился совершенно логичный вопрос:       — Кто покупает твои песни?       — Как-нибудь позже сходим на его концерт, — подмигнул Юнги, пересаживаясь поближе.       Он наблюдал. За детским восторгом, за тем, как хлопали ресницы Чонгука, как искренняя улыбка светилась на лице. Невинное и открытое счастье. Оно проникало куда-то глубоко, настолько, что сердце сжималось. Отвернулся. Даже самому Юнги было неведомо, что сейчас творилось в его голове, но того, чего бы ему хотелось, точно не случится — не здесь и не сейчас.       Они быстро подключили консоль, включили телевизор, и звук первых уровней эхом заполнил квартиру. В комнате тут же вспыхнула настоящая дружеская битва: смех, громкие крики, комментирование, соревнование, взаимные подколы и неожиданные взрывы виртуальных монстров. Час за часом они рубились, забывая о времени.       Когда сумерки окутали окна мягкой синевой, Чонгук наконец глубоко вздохнул и с неохотой отложил контроллер.       — Всё, мне пора на семинар. Сегодня вечер посвящён работе.       Юнги кивнул.       — Будь осторожнее.       Чонгук поднялся, коротко бросил «да» и вышел в коридор, накидывая тут же куртку. Щемило. Ладони нырнули в карманы, кожа на внутренней стороне вспотела. Это то чувство или не то? Он не стал разбираться. Просто вернулся, остановился в проёме двери и посмотрел на Юнги.       — Спасибо за день. Было… хорошо, — Чонгук сглотнул, потупив взгляд. И всё-таки, как бы они ни старались это скрыть, что-то да происходило.       Юнги улыбнулся грустно в ответ.       — Всегда пожалуйста.       И эту эмоцию Чонгук поймал ударом под дых. Необходимость подойти, успокоить, сказать «спасибо» иначе — другим языком, не фразами, телом, теплом — засвербела в горле. Упала камнем в живот. Затянула узел где-то в районе желудка, вызывая спазм.       Но он развернулся, обулся и вышел. На улице часто задышал, приложив ладонь к груди. Крутил для себя фразу по кругу: «Всё хорошо» целую минуту, не переставая, пока дыхание не начало выравниваться. Для него все те эпизоды срыва покрылись дымкой. Он не был готов с ними что-то делать, но вот готов ли он терпеть то, что врастает в его душу новыми побегами?       Первым с работы вернулся Чимин. Он тихо поздоровался с Юнги, который уже устроился на диване, и тут же заметил новую приставку — она лежала аккуратно у телевизора, словно трофей с поля боя.       Он сбросил рюкзак, будто скинул десятки лишних килограммов, и бросился в комнату, моргая чаще, чем нужно, не веря своим глазам.       — Откуда?! — пальцы ощупывали гладкий белый корпус, а когда он случайно включил устройство, увидев синюю подсветку, казалось, мог схватить в свои крепкие объятья эту технику и унести к себе в комнату, как ту самую «прелесть», которую хер кому отдашь.       — Продал песню, — ответил Юнги с лукавой улыбкой.       — Нихрена себе! — Чимин уже нажимал на кнопки контроллера для получения базового удовольствия от их мягкости.       — Мы с Чонгуком до вечера рубились, хочешь?       Чимин поднял взгляд, а-ля, у тебя ещё язык поднимается спрашивать такую туфту.       — Пять минут. Пять минут, — кинул он уже на ходу и ринулся в ванную.       Конечно, на самом деле это заняло не пять минут, а пятнадцать. Но спустя это время он снова ворвался в гостиную, мокрый и бодрый.       — Во что хочешь? — спросил Юнги, уже листая красивые обложки на телевизоре ленивым жестом, опираясь спиной о подушку, которая была придвинута вплотную к нижней части дивана. Вторая — в десятке сантиметров от него.       — Да всё равно. Ты только что исполнил мечту. Я и забыл, что она у меня вообще была, — ответил Чимин, рассмеявшись, и сразу плюхнулся рядом.       Первый блин — комом. Чимин проиграл и тут же спихнул свою оплошность на неверный выбор игры, и так-то он ещё и к джойстику не привык. Оказалось, что в исполнение мечты входило также поражение Юнги.       Выходил неконтролируемый поток энергии из каждого в виде упорной и вовлечённой борьбы, матов и даже ругани не всерьёз. Когда у Юнги нагло отобрали его джойстик и сказали, что он чувствительнее, так что пусть берёт другой и не жалуется, тот ухмыльнулся. Ну, если его лучше, так уж и быть.       И они снова растворились в шуме сражений и вспышках с экрана. Адаптация и синхронизация прошли успешно, и настал обмен короткими, понятными только им репликами.       В это время Хосок открыл дверь квартиры, но никто этого банально не услышал, сосредоточив своё внимание на счёте десять к пяти.       Он тихо снял обувь и подошёл к двери комнаты, надеясь на приветствие, но ни Чимин, ни Юнги не заметили его. Словно лишнее звено. От этого он ощутил на себе такую тяжесть, будто кто-то пропитал водой одеяло и накинул на него, дабы он тащил это бремя, пока оно не высохнет. Пока не пересохнет.       Конечно, Хосок увидел приставку, а ещё играющих и смотрящих в экран без отрыва. Картинка была поделённой на части, но не разрозненной, отнюдь нет. Он вспомнил, как они играли с Чимином в прошлом. Но это было не то, не так, слишком буднично и осторожно, где любое слово может стать помехой их связи.       Он невольно нахмурился. Хотел спросить: «Откуда приставка?», но это застряло в горле. Этот эпизод открытости и увлечённости выковыривал в районе желудка дырку. Выскабливал все жизненно важные органы, оставляя пустоту.       Чимин и Юнги были как два сливающихся потока — их смех другой, обмены взглядами не то чтобы влюблённые, а такие как: «Я тебя вижу, и ты — пиздецки охуенен». Следом он уловил шутки про разницу в их росте в сантиметр и предупреждение о том, чтобы Юнги не отвлекался от экрана, а то сейчас коснётся, где не надо, и всё перерастёт в другую плоскость юмора.       Были и те самые паузы, в которых не неловко молчать.       Хосок не мог оторвать себя от этого зрелища, осознавая с болезненной точностью: этот Чимин — не его. Этот Чимин видим только Юнги. Тот, который искренне расслаблен. Не колется, не защищается, не берёт роль. Не вымеряет миллиметрами поступки, не ведёт, а участвует на равных.       Просто живёт.       Кольнуло отчуждением где-то под веками, которые Хосок прикрыл. Затем проморгался и ушёл в ванную, оставляя то, за чем наблюдал, обычным наблюдением. Помылся, собрался с мыслями, которые текли вязкой слюной куда-то в горло. Не сглотнуть, не выплюнуть, трахея словно сдавлена. Вернувшись в гостиную, где всё ещё слышались звуки битвы, он выговорил тяжёлое для него и короткое:       — Привет.       Юнги и Чимин ответили быстро, Чимин даже помахал левой рукой, пока нажимал с большой скоростью на кнопки правой, но ни один не обернулся. Как если бы они были в каком-то другом общем времени, нерушимом кем-то третьим.       Хосок медленно сел за стеллаж, переодеваясь почти машинально, но каждое действие давалось с трудом. Он сдержанно поглядывал в их сторону… на гармонию, тепло и свет, которые так и не были для него. И если с Чимином у них напряжение, то с Юнги же… нет. Так почему тот настолько сосредоточен, что не дал ему хоть каплю себя?       В голове мелькали мысли — он так хотел обнаружить ту самую сторону, ту, что покоряется только Юнги. И — о, боже — это не ревность, не собственничество — простое и острое желание понять и почувствовать Чимина глубже, проникнуться им сильнее, узнать его настоящего, уязвимого. Того, которого от него скрывали любыми способами, словно ему могли причинить непоправимый вред.              Юнги решил выйти покурить, тихо бросив взгляд в сторону окна. А Чимин, не теряя момента, достал электронку с тем самым вызывающим выражением — почти победным. Раскинулся на диване и закурил медленно, демонстративно, делая вид, что наслаждается каждой затяжкой.       — Я это говно точно курить не буду, — буркнул Юнги, уже исчезая в прихожей.       Сладкий запах начал выветриваться сквозь приоткрытую форточку, но воздух всё равно оставался густым, как перед грозой. В комнате восстал из углей стресс. Они на расстоянии, но всё равно ощущали, что пар срывается не только с губ Чимина, но и сочится из черепа Хосока, накаляя обстановку.       Хосок смотрел на то, как Чимин непринуждённо прикладывал электронку ко рту. На то, как втягивал пар, как слегка прищуривал глаза и уходил в себя, сбрасывая по кирпичику волнение.       Если ничего не происходит, значит, никто не будет ломать эту безмятежность.       Но Чимин ошибся.       У Хосока засвербело внутри. Не от злости. От… несправедливости. Он жаждал, чтобы Чимин открылся ему. Показал то, что показывал Юнги. Но тот не пускал. Не доверял. И теперь он знал точно, что Чимин просто боялся. Но как?.. Как заставить его поверить, что Хосок — это не тот, кого стоило бояться? Это же бред. Они долго дружили, столько близости было, хоть и не интимной, столько шуток, споров, беспечных прогулок и неловких ситуаций. А как только всплыла романтика — какая-то завеса? В чём причина?       Когда Юнги вернулся с лёгким шлейфом табака, с привычно уставшим взглядом, но ясным, то Хосок встал. Подошёл твёрдым шагом и остановился у дивана, на котором уже сидели Чимин и Юнги, склонясь для лучшего обзора к экрану. И вот они вновь проигнорировали его существование, запуская очередную, сейчас, по мнению Хосока, помойную игру.       Он умышленно пододвинул Чимина, сев вплотную, не удостоив никого из них взглядом.       — Хочу посмотреть, как балуетесь, — голос был глухой, как сквозь вату, но более чем уверенный.       Чимин напрягся, но Юнги остался в своём репертуаре, не реагируя ни одним мускулом на колкость.       — Тоже хочешь? — Юнги чуть повернул джойстик в его сторону, держась пальцами за край. Для него не было какого-то подтекста, однако он был очевиден.       — Нет. Играть — нет. Просто посмотреть, — тот пожал плечами, откидываясь назад, запрокидывая руки и упираясь затылком в свои ладони.       Чимин инстинктивно отодвинулся, упираясь правым плечом в спинку дивана, ближе к Юнги, словно баррикадируясь. Выстроил ментальный и физический барьер. Чтобы этот новый участник, которому точно насрать на игру, даже не подумал приблизиться. Не допустил мысли, что можно попробовать до него дотронуться.       Так прошло минут сорок.       Игры сменялись одна за другой, экран мигал, гудел звук, но натянутые нервы, по которым бегал ток у Чимина, вот-вот его подсобят влепить джойстик в пол и свалить в спальню, где он защёлкнет тысячу замков, хотя он лишь один.       Но пока контроль был в теле, поэтому Юнги в очередной раз проиграл, раздосадованно выругался, а Чимин победно усмехнулся.       — Объявляю перерыв. Курить пойду, — сказал Юнги, поднимаясь. — Но ты не вздумай мне поддаваться! — палец пригрозил прямо перед носом соигрока, а тот, не удержавшись, прикусил его, на что Юнги зашипел: — Я собаку не заводил! — и быстро ретировался из помещения под хихиканье Чимина.       Когда входная дверь закрылась, Чимин повернулся, не собираясь больше выдерживать затягивающийся в животе узел тревоги.       — Зачем ты сел? — выплюнул он, взглядом сверля глаза Хосока.       — Всё ещё жду твоего «да», — без стеснения заявил тот.       — Не заметил, что две буквы превратились в три? — зубы скрипнули.       — Чимин, ты упрямый. Я знаю. И что изолируешься от меня, потому что боишься. Теперь это тоже знаю. Но рано или поздно… ты ведь сдашься?       — Это вопрос?       — Не уверен.       — Просто скажи, зачем это тебе? Знаешь, как мне тебя, блин, не хватает? Просто тебя. Даже без романтики. Почему ты так упёрся в это? Что тебе это даст?       — Тебя, Чимин. Я хочу просто тебя. Узнать, что есть не только такой Чимин, но и другой. Тот, которого ты показываешь только Юнги.       — Ну, ты видел. Когда Юнги меня держал, когда я злился. Когда ты сказал, что я тронутый. Сказал, что позвонишь Чонгуку.       — Я ошибался.       — Нет. Ты не ошибался. Ты не принял. Не принял, когда вместо железа увидел голую кожу. Меня, вывернутого наизнанку. Ты был напуган.       — Ты сломал стул.       — Сломал.       — И ты хочешь сказать, это твоя слабость?       — Нет. Это скорее предвестник распада. И единственный, до кого дошло, — это Юнги. Ты же готов был вызвать дурку, а мне было тупо невыносимо больно.       — Но ты как-то жил раньше без него? Как ты справлялся?       — Немного хреново, Хосок. Немного хреново. Как и он без меня. Может быть, в итоге я как-то бы с этим разобрался. Но сейчас… меня устраивает всё. Понимаешь? Я не хочу ничего менять.       — А меня — нет, — твёрдо.       — Хоши, пожалуйста… давай просто помиримся. Почему ты меня к этому склоняешь? Хочешь довести до расставания?       — Не манипулируй. Я не хочу тебя принуждать. Я хочу, чтобы ты сам захотел. Без страха. Я просто не понимаю, почему ты меня боишься.       — Не тебя. А того, как ты на меня посмотришь. Не хочу жалости, паники, ужаса. Не хочу сцен. Не хочу в твоём взгляде сочувствия. У Юнги этого нет. Он знает, что мне оно не нужно.       — То есть, если я не буду жалеть… если просто посмотрю как есть — ты позволишь? Хотя бы взглянуть? Хотя бы немного.       Чимин почувствовал, как колени затряслись. Он обрадовался, что не надо отвечать. Проглотил тяжёлый ком, неловко улыбнулся, ведь в этот момент вернулся Юнги, принеся с собой свежий запах улицы и сигарет, успокаивающий его раздражённость.       Хосок становился всё ближе. Он сидел, почти не шевелясь, но Чимин ощущал его. Разрядами по позвоночнику. Вот микродвижение — Чимин отшатнулся. Но поздно. Хосок придвинулся вновь. Тишина между ними смотрела укором не как недосказанность, а как сопротивление двух течений в реке, идущих в разные стороны.       Чимин держался ровно до того момента, пока не заметил, что почти прижался к Юнги. Он резко отпрянул, но Хосок уже оказался ближе. Так, чтобы Чимину было некуда отступать.       Он пытался всеми силами спрятаться в игре, в её механике, в звуках. Но пальцы предательски дрожали. Нажимали не те кнопки, а взгляд падал в расфокус. Юнги принял это за то, что наконец-то понял, как играть, чтобы победить Чимина.       Чимин вздрогнул. Выронил джойстик.       Хосок молча потянулся к нему, схватил за пояс штанов, надавив пальцем чуть выше тазовой кости. Это было как вспышка — остро, глубоко, не в тему. Под худи напряглась кожа. Чимин застыл. Его щёки стали краснеть — и Хосоку стало стыдно от собственной власти.       Он встал. Сделал шаг назад.       — Надо бы выключить свет, — пробормотал он. — Глаза устали. И вообще, уже пора заканчивать.       Чимин принял это за то, что элемент его опасности пойдёт отдыхать, но нет. Только он успел поднять джойстик, как тот снова оказался вплотную.       — Но я ещё посмотрю. Затягивает, — почти шепнул он, глядя в телевизор.       Тень от экрана дрожала на лице Чимина. Он не шевелился. Только моргнул. Потом ещё раз. Он хотел встать, но не мог. Его придавило своим же телом, вжало в несчастную обивку, которую давно стоило бы поменять.       Две минуты покоя — прежде чем Хосок скользнул пальцами под худи и футболку. Проверял: уйдёт ли Чимин? Остановит? Кричать начнёт?       Но ничего не происходило. Будто ему разрешили. И, несмотря на борющиеся в нём свет и тьму, он смешал их, надеясь, что жёлтой краски окажется больше и чёрная её не поглотит.       Хосок провёл по коже ногтями. В самый неожиданный момент. И Юнги снова победил. Чимин сжал бёдра, сердце забилось в горле.       — Хосок, хватит, — Чимин это выдавил, берясь за его руку и останавливая.       Тело не выдерживало напора. Уже явно, без возможности скрыть он не мог продолжать делать вид, что всё в порядке. Если покрасневшие лицо и шею прятала темнота комнаты, то то, как он не мог ровно говорить, выдавало всё.       — Вы чего? — голос со стороны был чётким для Хосока, но размытым для Чимина.       Юнги посмотрел на них обоих, пробуя разобраться в сложившейся ситуации. И только сейчас заметил, что Чимин прерывисто дышит. Как если бы ему не хватало воздуха, чтобы вдохнуть полной грудью. Глаза стеклянные. На грани.       До Юнги дошло, что делал Хосок всё это время. Пробивал защиту Чимина. Прямо при нём. Потому что рядом с ним Чимин не может бояться полностью. И, судя по скатившейся слезе, точно пробил.       — Хосок, правда, хватит, — Юнги отодвинул его руку от Чимина, пальцы же того не могли даже разжаться. И он сделал это сам. Не резко. Но жёстко.       — Почему? — Хосок выдохнул так громко, что разочарование вклинилось в воздух.       — Чимин мне рассказал, чего ты добиваешься. Просто не надо.       — Почему ты говоришь за него?       — Потому что он вжимается в меня и закрыл глаза, боясь увидеть твои.       — Не присваивай его слабость себе. Не ты один можешь это видеть. Я тоже имею право, если он разрешит, — Хосок инстинктивно наклонился вперёд. Это получилось на Чимина, хотя он хотел передать всё своё недовольство именно тому, в кого тот упирался спиной.       — Думаешь, он разрешает? — ухмылка.       Юнги обнял кольцом Чимина, который молчал всё это время, видимо, надеясь на защиту. А потом и вовсе подтянул ноги и вдавился в него крепче.       Хосок попробовал снова:       — Чимин, ну почему? Открой просто глаза. Я не сочувствую тебе. Не осуждаю. Я не в ужасе, блядь. Неужели ты не видишь? Юнги, ты можешь хотя бы сейчас сказать ему, что это правда?       Юнги медленно гладил Чимина по ткани предплечий ограниченными движениями, потому что пальцы вцепились в его запястья, как в спасательный круг, не намереваясь отказываться от укрытия.       Юнги прошептал так, чтобы слышал только Чимин:       — Хочешь, просто уйдём?       Чимин помотал головой отрицательно. Он и сам ещё не понял почему. То ли из-за того, что ощущал себя мешком, который придётся тащить по полу, то ли из-за непробиваемых амбиций Хосока, которого он собирался поставить на место, как только сможет прийти в себя.       — Ему тебя не жалко. У него такой, ну, нормальный взгляд. Я не лгу, — губы коснулись горячей мочки уха.       — Врёшь, — сказал Чимин. Громко. Чётко. Как факт, который нельзя было оспорить ни одним судом.       Юнги думал. О них всех. Всех троих. По какой-то причине Хосок надеялся, что Чимин сможет ему открыться так же, как и Юнги, невзирая на то, что они гораздо больше времени провели вместе и больше прошли, владея слабостями друг друга, но понимая, что никогда с заранее обдуманным намерением не ударят по этим точкам. Их альянс не был священным, но он был выстрадан физическими увечьями и моральными преодолениями обструкций.       Схема создана. Неприкасаема. На уровне их тел чуть ли не самая явственно нелицемерная и подлинная. Срослась так, что не разрастись.       И о себе, кому досталось это всё разгребать.       И всё же. Хосок был. Тоже настоящий. Добрый. И пусть он отказался от Чимина изначально, это было не из плохих побуждений, а чтобы не нанести новых ран, которые нитками не зашьёшь и бетадином не подлечишь.       Юнги разжал объятия. Медленно. Почти осторожно. Потом уткнулся носом в шею Чимина сзади.       Ошибка может стоить дохуя плохих последствий.       Выдохнул. Долго. Тепло.       Толпа мурашек разошлась по Чимину.       — Сам посмотри, — Юнги нащупал пульт сзади и выключил телевизор, убирая излишнее освещение.       Просчёт ещё можно обернуть в свою сторону. Схватить Чимина и избавить от пытки, если она таковой окажется.       Чимин с трудом открыл глаза.       Полумрак — тусклый, мягкий, почти давящий — сползал по стенам, как дым после пожара. Воздух был вязким и неподатливым, будто сопротивлялся при входе в лёгкие. Чимин не двигался, не дышал громко — просто ждал. Ни одного лишнего жеста. Только тишина, в которой сердце стучало как-то особенно беспомощно, особенно отчаянно.       Юнги, наблюдая, ощущал, как неспешно — очень размеренно и постепенно — мышцы Чимина расслаблялись. Тело всё ещё было в боевой готовности, как перед ударом, но больше не дрожало от паники. Этого было достаточно, чтобы осторожно придвинуть его ближе к Хосоку.       Хосок коснулся его щеки пальцами — легко, как ветер.       Улыбнулся. Та самая улыбка — тёплая, узнаваемая, от которой у Чимина всегда дёргался уголок губ, даже когда он не хотел.       Глаза — полные понимания, принятия, неуверенной, но настоящей любви.       Чимин не мог тянуться в ответ. Он застрял.       Между ними. Между прошлым, от которого не хотел отдаляться, и настоящим, к которому манило. Между желанием схватиться за Юнги и оказаться ближе к Хосоку, который видел его, но ещё не понял, где границы.       Глаза заметались в поиске, за что зацепиться: то ли за джойстик на полу, то ли за свою зацепку на худи, но ничего не помогало, поэтому он зажмурился.       — И… и что теперь? — выдохнул он, голос срывался, губы тряслись. — Юнги должен уйти, а мы тут с тобой в чувствах разбираться?       Пустота прошлась по позвоночнику, ледяная, как вода в трещинах весной.       Холодно.       Пусто.       Юнги будто недосягаем — как призрак, как что-то, что ушло и уже не вернётся.       И это бесило. До злости. До кома в горле. До сдавленного кома в горле.       Хосок сглотнул. Колеблясь, снова коснулся — на этот раз шеи. Бегло, как бы невзначай, словно не верил, что имеет на это право.       — А ты что хочешь?.. — голос Хосока пролез куда-то в грудь и стал колом вбиваться в щемящую мышцу.       — Да, ты чего сам хочешь? — Юнги прошептал это у виска. Близко. Настолько, что тело заходило ходуном. Он тоже коснулся. Но через ткань. Осторожно. Чуждо. Как будто прощаясь.       Два прикосновения. Такие разные. Но оба — нужные.       Они держали его на плаву.       Чимин глубоко вдохнул. Ответа внутри не было. Только жар. Пульс. Мысли терялись. Когда они ненарочно прикоснулись одновременно, ему показалось, что сейчас он взлетит куда-то дальше, чем позволял разум. Кол проткнул сердце, но ладонь сжала в этом районе грудь. Рука Хосока легла сверху, дерево исчезло, оставив тающие внутри щепки.       Если он скажет, обратно дороги не будет. Если он скажет, то у него отнимут возможность отмотать всё назад. Нет, он сам заберёт её, присвоит, оставит. Она — его. И ничья другая. Ответственность.       — Хочу обоих, — он выдохнул, боясь снова слететь с обрыва, но душой.       Два слова были пронзительными. Как приговор. Или как освобождение.       Плевать. Пусть сгорит всё.       Безопасность от Юнги множилась вожделением Хосока. Лоб, предплечья, ноги — да всё горело до ломоты от потребности быть разобранным на части и собранным обратно. Казалось, ещё немного — и кожа вспыхнет от перенапряжения.       Хосок перевёл взгляд на Юнги. Молча. Просил — не у Чимина, а у него. Будто только он знал, как держать этого человека.       — Юнги?       Юнги кивнул. Спокойно для человека, у которого тоже пылал внутри целый мир. И не только мир, но и беспокойство. Не починит. Но не позволит разрушить. Так он решил. Он придвинулся ближе, прошёлся губами по шее нежно, осторожно и прислонился к уху:       — Я не дам тебе сломаться. Просто отпусти. Как всегда это делал.       В груди Чимина — битва. Тревога с желанием схлестнулись в неистовом бою, готовые разорвать рациональность и сердце. Воздух в комнате наполнился насыщенным предчувствием.       Да, Юнги знал нужные слова. Но Хосок — он только пробовал. А значит, мог провалить миссию. Мог травмировать. Это твердил разум. Он бился в висках, пульсировал, запутывал мысли, как кабели в горящем щитке. Но тело… тело уже не слушало. Оно принадлежало телесным сигналам.       Хосок чувственно провёл по худи, приподнимая его вместе с футболкой. Пальцы горячие, чуть дрожащие — словно он сам не до конца врубался, насколько жадно тянулся к нему. И тут Чимин уловил, будто сработал чей-то предохранитель. Ткань вернулась на своё место. Даже сквозь закрытые, почти зажмуренные глаза Чимин понял, что произошло. Это был Юнги. Он держал ситуацию. Держал Чимина.       Контролировал всё.       Юнги не даст ничего сделать Хосоку, что он бы не сделал сам.       И поэтому Чимин немного отпустил. Он не мог полностью доверять. Но мог… позволять.       Беспокойство не проигрывало, но явно теряло силы в схватке с внутренней тягой. Которая только росла, мерцая усилившимся кровоснабжением к низу живота, вспыхивала под кожей, отзывалась в дыхании. Она становилась невыносимой, претендующей.       Чимин не открывал глаза уже не потому, что чего-то избегал, а потому, что усиливались ощущения. Темнота делала прикосновения более сильными, а кожа становилась более податливой, чуть ли не вибрирующей от ласк.       Он слышал, как Юнги спросил, всё ли хорошо. Он кивнул. И в следующий момент — ладонь Хосока. На члене. Поверх штанов. Бережно, но настойчиво. Словно спрашивая разрешения и всё же зная ответ.       Стон.       Он прозвучал сладко и однозначно в помещении, где слышны только прерывистое дыхание и шорохи ткани. Юнги заметил, как тело Чимина выгнулось — не от резкости, а от нужды. Но это уже вовсе не его работа. Не его инициатива. Это Хосок. Он разрешал Хосоку.       Как же Чимин хотел, чтобы сейчас здесь был Чонгук. Чтобы не пришлось объяснять, как важно не срывать с него одежду. Как хочется просто раствориться. Через слой. Через ткань. Без обнажения. Трогать везде, но не оголённого его, и он уже сойдёт с ума. Его организм горел сдержанным напряжением, которое переходило в трепет.       Он привык, что Юнги его брал в этой уязвимости. Но не хотел, чтобы это делал Хосок. Направить. Дать ему возможность, но по-своему. И Чимин понял, что должен сказать. Для Юнги это непривычно, Хосок вообще не в теме. Но ему уже по барабану, ибо губы Юнги накрыли его, утаскивая в напористый поцелуй. Он на его коленях затылком.       Он почувствовал Хосока, притянул к себе за плечи, заставляя нависнуть над собой и упереться руками в диван по обе стороны от него. И решился.       Чимин разорвал поцелуй. Встретился взглядом. В обоих — поволока. Единение.       Теперь уже Хосок вклинился в губы, не понимая, что сейчас должен сделать, но, чуть отпрянув, случайно дал волю Чимину, который поднял колено, упираясь между его ног и заставляя нагнуться с влажным стоном к нему. Прошептал еле слышно. Насколько мог. Пусть тон сорвался, но он смог сказать, что хотел.       Он провёл коленом. И ещё раз.       Услышал сдавленное «блядь», как обратил внимание, что Юнги собственнически выхватил Хосока и поцеловал прямо над ним. Чимин улыбнулся. Во рту — вкусно, как от персика или солнца. Не оттого, что они оба на него смотрят или друг на друга. А оттого, что они все трое — любят. Все трое — часть одной замкнутой, дрожащей, светящейся системы. Он чувствовал это каждым нервом. И знал: Юнги тоже скучал по Хосоку. Как и он сам.