Беги

      Перед тем, как выехать, сотник собрал воинов и купцов на инструктаж. В руке он держал тонкую, пальца в два шириной, мягкую длинную цепь, а рядом лежала гора факелов.       — Значит, так, — жёстко и громко сказал он, — слушаем меня один раз, повторять не буду и все вопросы задаём сразу, а не после чьей-нибудь смерти. Всем ясно?       Воцарившаяся тишина, утвердительные кивки и внимание на лицах были ему ответом.       — Хорошо, тогда я продолжу. Итак, мы сегодня будем проезжать через Волчью лощину, так как объездная дорога, как доложили мне вчера, засыпана лавиной и непроходима до глубокой весны. Место гиблое, наверняка каждый из вас наслышан о нём, и вот что мы с Храйком придумали: нас, воинов, пятьдесят семь человек, а вместе с вами, уважаемые купцы, девяносто восемь. Если мы поедем по два человека на телегу, то получится квадрат около каждой. Остальные будут впереди и в хвосте. Таким образом, можно будет контролировать большую часть местности и вовремя подать сигнал остальным, если заметим что-нибудь подозрительное. У каждого должен быть под рукой сухой факел и кресало. И вот ещё что: я предлагаю соединить все подводы цепью. Это позволит сохранить порядок при возможном нападении и задаст упряжным единый темп ходьбы. Возницы должны обмотать копыта лошадей тряпками и проверить, чтобы среди них не было хромых и расковавшихся. То же касается и верховых. Звенящее, блестящее, яркое, — кроме оружия, разумеется, — лучше снять и убрать подальше. Мы не знаем, что нас ждёт, но должны привлекать как можно меньше внимания, стать собственной тенью, поэтому никаких разговоров, шуток, песен и прочего. Всё необходимое сообщаем друг другу условными сигналами и шёпотом. Всем всё понятно?       — Понятно, чего уж тут.       — Ну, тогда готовимся, проверяем оружие, коней и да поможет нам Один. И помните, что выживших в случае оплошности не будет.

***

      В воздухе висел мелкий дождь пополам с туманом: чувствовалось приближение первого весеннего месяца, гайлет, или месяца первых даров. Кони ступали бесшумно, лишь фыркали и всхрапывали порой, скрипели колёса и полозья, приминая выпавший за ночь и отсыревший от влаги снег. Лица людей, беспокойно и настороженно глядящих по сторонам, были серьёзны, мрачны и сосредоточены. Не было слышно ни шуток Храйка, ни ворчания Трома, ни посвиста кнутов и покрикиваний возниц. Лишь шорохи, скрипы, дыхание и шёпот нарушали тишину.       Поначалу держать один темп шага было трудно, но кони быстро приноровились и пошли споро. Дорога на этом участке раздваивалась: первая ветка, по которой они и ехали, проходила вдоль предгорий и была довольно капризна, петляя между высоких холмов и глубоких оврагов, вымытых весенним разливом бурных горных рек, а вторая поднималась вверх и проходила по плоскогорью. Она была длиннее, хоть и спокойнее, но была недоступна. Холмы то и дело закрывали обзор, дождь забивал глаза, и Иккингу пришлось послать троих вперёд, чтобы убедиться, что за очередным крутым поворотом их не ждёт засада. Лес поредел, стал светлее и взобрался повыше, словно подобрал юбки, спасаясь от ям.       — Иккинг, там впереди хижина, прямо возле дороги. По виду —заброшенная, — шёпотом доложил один из вернувшихся воинов, посланных на разведку.       — Едем мимо, не останавливаемся, — коротко приказал юноша.       «Кто будет селиться в такой глуши, да ещё и возле самой дороги?»       — Это не всё. Там внутри кто-то есть. Я заметил свет за ставнями.       — Молодец. Давай вдоль колонны, и передай остальным, чтобы были готовы.       — Да, лэрд.       Воин ускакал назад, а Иккинг, пришпорив Беса, направился к голове каравана. Вскоре в мареве тумана действительно проступили очертания почерневшего от времени соснового домишки: перекошенная дверь болталась на одной петле, труба была разрушена до основания, крестовины окон, некогда затянутых бычьим пузырём, уныло хлопали обрывками при порывах ветра, а колья полусгнившего ветхого забора украшали битые горшки вперемешку с лошадиными черепами и растрепанными корзинками. Калитка сего жилища была гостеприимно распахнута.       «Прямо как зубья взведенного капкана», — пришло на ум юноше невольное сравнение, но что-то тянуло его туда. Любопытство, страх или необходимость то было, он не знал, но решил довериться предчувствию.       Иккинг остановился у калитки, спрыгнул с коня, дав знак остальным двигаться дальше, и вытащил клинок. Сталь успокаивающе зазвенела в ножнах, тускло сверкнула в руке.       — Я с тобой пойду! — горячий шепот где-то внизу. Кивок: времени на споры нет, а уши Асвальру он ещё успеет надрать за то, что оставил свой пост. Хотя бы вечером, на привале.       Юноша задвинул настырного мальчишку за спину, показав знаком, чтобы прикрывал спину и держался ближе, и, беспрестанно оглядываясь и ожидая подвоха, приблизился к обветшалому крыльцу. Тихо. Поднялся, пересек порог, осторожно заглянул вовнутрь и ему показалось, что там, в глубине тьмы и тумана, мелькнул дрожащий огонёк свечи и чей-то силует.       «Что за чертовщина! Кто будет жить в такой развалюхе?»       — Ты прав, никто. Никто, кроме дряхлой, выжившей из ума старухи, — проскрипел голос за спиной. — Здравствуй, мой мальчик. Не хочешь ли узнать свою судьбу?       Иккинг отскочил и резко обернулся, едва не задев лезвием сабли невысокую согбенную старуху. Одета незнакомка была в лохмотья, в руке держала сучковатый посох. На сухом плече её восседал охотничий сокол, дорогая и редкая птица в Хильдмарре. Даже у короля было всего три таких. Иккинг огляделся: Асвальра рядом не было.       — Где мой спутник? — громко спросил юноша. — Отвечай.       — С ним всё хорошо, не беспокойся. Он здесь, просто ему знать это ни к чему и я скрыла нас. Итак, Ингварр, я повторяю свой вопрос: ты хочешь узнать, что предначертали тебе Боги?       — Нет, — передернувшись, как от пощёчины, сухо ответил юноша. — Почему ты спрашиваешь, и откуда тебе ведома моя судьба? Ты ведьма?       — Жаль. У тебя интересная, но трудная дорога, — игнорируя его вопрос, грустно улыбнулась старуха, мельком показав крепкие молодые зубы. — Раз ты желаешь остаться слепым щенком, тогда дам совет: не все, что ты видишь и во что веришь, является таковым на самом деле. Не бегай от судьбы, мальчик. Она найдёт тебя, рано или поздно, так не бойся того, что подарит тебе истинное счастье. Прощай, тебе пора, и да хранят тебя Боги.       — Эй, кто ты? Подожди! — крикнул парень, попытался схватить старуху за руку, но…       — Иккинг, очнись! Да очнись же ты!       Знакомый голос отдается звоном в ушах, тонкие пальцы трясут его за плечи и искренне беспокойство в ясных, цвета летнего неба, глазах. Первая мысль была странной:       «Какие у него ресницы длинные». — Вторая — уже более реальной: «Асвальр. Живой. Слава Тору! А остальные, что с ними?! » Проморгался, но темнота по-прежнему давила на череп своей непроглядностью. — «Слепой щенок… Она забрала моё зрение?!»       — Помоги мне пройти к выходу. Я ничего не вижу, — попросил он мальчика. Асвальр удивлённо спросил:       — Откуда ты хочешь выйти? Мы же ещё не вошли. Подожди, у тебя перо в волосах, глаза закрывает, сейчас уберу.       — Не трожь, я сам.       Действительно, два маховых перышка из соколиного крыла. Узкие, коричневато-пёстрые, с белым пухом у ости и каплей крови на кончике, как выдернутые из раны стрелы. Юноша сунул их за пазуху и коротко бросил:       — Идём назад.       — Но…       — Я сказал: идём назад, к каравану. И кстати, почему ты здесь, а не возле порученной тебе телеги?       — Меня Храйк послал за тобой.       — Ладно, идём.       Они сели на коней (Бес, скотина, успел дважды укусить Тумана за холку и порвать тихому мерину зубами ухо, не терпя рядом даже такого неполноценного соперника) и молча продолжили путь. Догнав караван, Асвальр остался в хвосте рядом с Фергюсоном, а Иккинг двинулся дальше. Перья при каждом вдохе и выдохе кололи рёбра, напоминая о себе и о случившемся. «Возможно ли, что это был дух или какая-нибудь другая, дружественно настроенная сущность?!»       Юноша был прагматиком, верил в книги, науку, в человеческие силы, в то, что мог увидеть, потрогать или ощутить как-то иначе, но совершенно не верил в ведьм и колдунов, призраков, предсказания, приметы и прочую сверхъестественную околомагическую и теологическую чушь. В Богов и то, пожалуй, не очень-то верил. Ему было достаточно знать, что они есть, уповать на их благосклонность, а поговорка «На Тора надейся, но сам не плошай» была практически его девизом по жизни, и на костёр за маловерие, как у тех же франков, его никто бы не потащил.       Религия в Хильдмарре была весьма своеобразной и не требовала ни ежедневных молитв, ни особых ритуалов, ни жертвоприношений, даже не имела прописных догматов. Живи достойно и по средствам, не лги, не воруй, не лжесвидетельствуй, уважай отца и мать, работай в полную силу, сражайся, как в последний раз, но не убивай без нужды, не поворачивайся спиной к врагу в бою и другу в беде, умри, оставив о себе добрую память, — вот, пожалуй, те столпы, на которых держалась больше тысячи лет их вера. Только вера и борьба, каждый день и неважно, с кем: с суровой природой, врагом, зверем или самим собой, но дух битвы тёк в жилах жителей королевства, был их воздухом и пищей, их кровью и поэтому они до сих пор были живы, свободны, и не голодали. Бог-Отец, Одноглазый Один, седобродый мудрец, и его старшие сыновья: рыжебородый Тор, пахарь и воин, слепой Хёд, бесстрастный неподкупный судья, — составляли правящий триумвират и были особо почитаемы, ведь практически каждый мужчина в королевстве был либо воином, либо землепашцем, а каждый бонд на своей земле был судьей. Сокол же был любимой птицей Фригг, матери всех богов, жены Одина, и ей молва приписывала способность менять обличья и любовь вмешиваться в судьбы смертных.       «Неужто меня посетила сама богиня? Она назвала меня по имени, данном при рождении, а его тут знает лишь Храйк. Её слова — какая-то загадка, ребус. Что я могу видеть и не понимать сути этого? А второй совет — это что, про моё нежелание жениться? Какое-то сомнительное счастье: кот, точнее, кошка в мешке. Я взрослый, самостоятельный мужчина, у меня есть право выбора, светлейшая, и я его сделал!»       «Как скажешь, мальчик мой, как скажешь!» — Иккинг задрал голову: показалось или вместе с ветром в высоте прошелестел женский смех?       — Надо убираться отсюда и поскорее, — пробурчал Иккинг и тут раздался крик: — К бою! Иккинг, сзади!       Кричал Храйк. Юноша рефлекторно обернулся и стрела просвистела в двух пальцах от его шеи.       — Ну спасибо, пресветлая! Не мытьем, как катаньем, да?! Тролля с два, всё равно этому союзу не бывать!       Около полутора сотни человек скатывались подобно волне с вершин двух стоящих друг напротив друга холмов, между которыми, как в тисках, был зажат караван. Они скакали молча, лишь земля дрожала от глухих ударов копыт.       — Телеги в круг! Лошадей и воз — в центр! — крикнул Иккинг.       — Нам не развернуться, мы не успеем! У них лучники!       — Поднять щиты! — раздалось сразу в нескольких местах и вовремя: смертоносной деревянный дождь накрыл караван. Костяные наконечники частым градом застучали по деревянным и стальным щитам и доспехам, дико заржали раненые кони, ломая упряжь и сбрасывая седоков, послышались стоны раненых и последние вскрики убитых. Гулкое эхо подхватило и разнесло эти звуки по оврагам, наполнив лес человеческой болью.       — Держать строй! Приготовиться отразить атаку! Раненые есть?       — У меня трое убиты и с десяток раненых, двое — тяжёлых, — привстав в седле, крикнул Храйк.       — Два и пять! — донеслось из середины.       — Без потерь, — ответил Иккинг, оглядев людей вокруг.       — Те, кто может — остаются, остальных — к Трому!       » Много. Слишком много, а ведь мы ещё не сошлись. Один, неужели мы все поляжем тут?»       — «Я могу помочь. Обещай, что не будешь рвать сотканную нить».       — О, женщины! Нет предела вашей хитрости и коварству! — взвыл юноша, узнав голос. — Ради прихоти готовы уничтожить сотню ни в чем неповинных жизней! Ладно, я согласен, только не дай погибнуть им, прошу!       — «Запомни: ты поклялся на крови, Ингварр».       Разбойники всё приближались.       Пять. Храйк вытаскивает из-за плеча второй меч в пару к первому, что носит на поясе. Четыре. Пальцы Астрид сводит от напряжения, но ещё рано.       Три. Тром, что-то ласково шепча, пронзает кинжалом сердце умирающего на его руках воина.       Два. В ушах пульс отбивает барабанную дробь в унисон с перестуком копыт.       Один. Волна с двух сторон ударилась о выстроенные полукругом телеги и… рассыпалась в костяное крошево. Сухой стук и скрежет ржавого металла заглушит шёпот:       — Это были драуги! У нас не было ни единого шанса: нельзя убить тех, что и так мертвы. Не иначе, как сама Фригг спасла нас!       «Угу, спасла из чисто альтруистических побуждений, как же! Держите карман шире! Шантажистка божественного происхождения!»       Довольный смешок, и на грани сознания далекое: «Запомни, ты поклялся на крови!» Иккинг лезет под рубаху и обречённо вздыхает: острая ость одного из перьев окрашена кровью. Его кровью. Клятвы на крови нерушимы, это известно даже ребёнку, а уж клятва, данная самой Фригг…       «Я не сказал, когда, светлейшая. Я не сказал, когда».       До Астрид не сразу доходит, что всё закончилось, не успев начаться. Рука, натягивающая тетиву, медленно отпускает нить, стрела падает к ногам и девушка вслед за ней, зажимая локтем наливающееся красным пятно на боку. Кто-то из воинов подхватывает её и она слышит крик:       — Ещё один тяжёлый!       — Кто?       — Мальчишка. Боюсь, не жилец.       Прежде чем Иккинг успевает что-то сказать, Храйк срывается с места и, почти бегом подойдя к Асвальру, сам относит мальчика к Трому. Иккинг провожает его удивленным взглядом.       «Спрошу потом».       — Строимся и убираемся отсюда, да поживее! Второй раз может не повезти! — кричит он и возницы дружно взмахивают кнутами, торопять оставить проклятое место. Солнце ещё не село, когда Иккингу доложили, что впереди деревня, и он решил остановиться в черте селения на четыре-пять дней: нужно было подлечить раненых и отдать последние почести убитым, пополнить запасы продуктов и воды, сменить лошадей и впервые купцы согласились с ним без возражений. Один, правда потребовал вернуть часть денег за палую лошадь и уехал-таки наутро в гордом одиночестве, проплутав в лесу и вернувшись к вечеру. Вечер и часть ночи юноша взмыленным конем носился по деревне, улаживая дела, и только в третьем часу, упав на лавку в доме старосты, вспомнил о друге, но сил искать его уже не было.

***

      Астрид кажется, что она горит. Медленно, кость за костью. Пальцы, ступни, колени… и вот уже она вся охвачена пламенем. Кожа покрывается волдырями и лопается, кровь не течет, — не успевает, — сворачиваясь коркой на ранах. Астрид хочется жить. Она не знает, зачем, но ей надо жить, и пытается сбить пламя.       — Храйк, поверни и подержи её, надо вытащить стрелу.       Астрид снится отец. Большой, теплый и родной до каждой косички в бороде, до каждой смеющейся морщинки в уголках синих глаз, до каждой мозоли на обнимающих её руках. В них спокойно и надёжно. Тут она в безопасности. Тут нет обжигающей ярости пламени, лишь тепло. Он гладит Астрид по волосам и шепчет:       — Тише, тише, девочка. Сейчас будет легче, сейчас будет легче…       Резкая боль в боку. Астрид вскрикивает и плачет. Слёзы текут по щекам и теряются в отцовской бороде.       — Отец… я…       — Я тут, тут… Сейчас, моя хорошая, мы поможем.       Астрид широко открывает потрескавшиеся губы и ловит дождь. Капля за каплей, медленно, он наращивает обугленные кости, заживляет рубцы, стирает раны вместе с истлевшей кожей, давая прорасти новой. Девушка блаженно улыбается, пьёт дождь и расцветает.       — Кто она тебе?       — Пока — никто, и я прошу…       — Я понял и буду нем, как рыба.       — Спасибо, Тром. Она будет жить?       — Раны я промыл, зашил, перевязал с мазью, в боку вроде ничего важного не задето…       — Не заговаривай мне зубы! Она. Будет. Жить? — рыкнул Храйк.       — Я не знаю. Молодая, сильная, может, и выберется. На всё воля Богов. Иди отдыхай, ночь покажет. Если к утру будет дышать — будет жить.       — Я останусь тут, посижу.       Мужчина бережно опускает хрупкое невесомое тело на шкуру, укрывает второй сверху и садится у стены, положив рядом меч и прикрыв глаза.       — И всё-таки, Храйк: кто она тебе? Дочь?       — Если один глупый мальчишка откажется от неё, в чём я почти уверен, то она будет моей женой. Иди к остальным, и спасибо, Тром.       Около входа слышен скулёж. Верная прыгает, царапается о борт высокой крытой телеги и всхлипывает, как ребёнок, потерявший мать, но сама забраться не может: слишком высоко. Храйк тяжело поднимается и помогает собаке подняться. Та ложится у ног хозяйки.       — Будем охранять вместе, Верная. Не подпускай к ней бледную госпожу.       Собака не реагирует на его слова, даже не поворачивает голову на голос. Все её внимание направлено на хрипло дышащую Астрид и её холодную руку. Верная поддевает носом край шкуры и заползает под неё.       — Хорошая псина, — кивает Храйк, вновь закрывая глаза. — Сторожи и разбуди меня, как светёт. Я буду тут. Я теперь всегда буду рядом с ней, как и ты.