Беги

      Хриплый, едва слышимый булькающий стон, собачий скулёж и неяркий солнечный луч, упавший на лицо, будят воина. Он так и просидел всю ночь около, пока усталость и нервное напряжение не взяли своё, и он то ли заснул, то ли потерял сознание. Мужчина трогает лоб девушки и зовёт Трома: надо сменить пропитавшуюся кровью повязку, обтереть пот и напоить её лекарством. Вдвоём они быстро справляются с этой задачей. Так проходит четыре дня. Храйк покидает её лишь по крайней необходимости, вызывая недоумение и вопросы без ответов у Иккинга и остальных. Тот почти ревнует наставника, свалившего на него всю работу, к полумёртвому мальчишке, но пару раз приходит навестить его и каждый раз видит одну и ту же картину: Асвальр бредит, ему нужно идти, очень нужно, и он мечется, зовёт кого-то (жаль, не разобрать!), спутывая светлые волосы в растрёпанной косе. Его руки по-прежнему холодны, а пламя, что сжигает внутренности, окрашивает горячечным румянцем заострившееся белое лицо и разрывает в мясо кожу на губах. Храйк и Верная сидят рядом, слушая и считая каждый его вдох и выдох. Собака отказывается есть, лишь пьёт, и в её глазах море бессловесного, невыразимого отчаяния.       — Пей, Ас. Давай, надо, хоть немного, — приподняв мальчишке голову и поднеся ко рту кружку с тёплым молоком, просит Храйк и в его словах такое же собачье отчаяние. Иккинг никогда не видел друга таким, и, не в силах смотреть на это, уходит, отговорившись делами. Храйк не замечает его ухода, он, кажется, вообще никого и ничего не замечает, кроме этого мальчика.       «Не углядел, не сберёг. Как же так…»       Сладковатая жидкость тонкой струйкой вливается в силой разомкнутые губы. Астрид, выгнувшись дугой, захлебывается кашлем.       — Вот так, молодец, давай ещё немного. Ты будешь жить. Мы ещё поохотимся вместе! — приговаривает мужчина. Ас послушно глотает и засыпает. Пожар на время потушен.       К вечеру пятого дня вновь приходит Иккинг.       — Храйк, мы должны завтра выехать, чтобы поспеть к сроку, больше оставаться здесь нельзя. Я говорил со старостой: Асвальра, Фрайга и Йенса можно будет оставить у него до выздоровления, остальные более-менее в порядке. Он хороший человек и на него можно положиться.       — Мы своих не бросаем, помнишь?       — У меня нет выбора, — опустил голову сотник. — Контракт и сроки связывают меня по рукам, я должен так поступить. И мы же не бросаем их умирать, за ними будут ухаживать и лечить.       — Рано ты стал заключать сделки с совестью, малыш, — покачал головой воин. — Если ты оставишь их тут, я тоже останусь. Все торое из моего десятка.       — Из-за него, да? Из-за него ты готов нарушить присягу, данную королю? Дался тебе этот мальчишка! — воскликнул Иккинг. — Что тебе до него, Храйк?       — Заткнись, Иккинг. Здесь не казарма, а лазарет, не забывай. Я в первую очередь служу твоему отцу, а не тебе или королю, и против чести не пойду. Я всё сказал: если ты оставишь их, я тоже останусь.       — Хорошо, что ты предлагаешь? — с вызовом посмотрел на друга юноша.       — Мы возьмём их с собой до Хрошбарга, а там видно будет.       — Это безумие. Как ты себе это представляешь?       — У нас есть крытый воз на мягких рессорах. Подберем пару спокойных лошадок, разживёмся тряпками и лекарствами, а Тром будет за ними приглядывать.       — Это невозможно. — повторил Иккинг. — Там серебряные слитки весом в два сиата¹ для монетного двора. Куда, по-твоему, я должен деть их? Выкинуть в канаву или, может, раздать?       — Перегрузить в другую повозку, всего и делов-то, — спокойно предложил воин. — Неужели мёртвый металл для тебя ценнее твоих соратников?       — Нет, конечно, и ты это знаешь. Хорошо, пусть будет так. Я сейчас же прикажу перегрузить ящики и замаскировать сеном. Но ты мне нужен там, а не тут. Ты воин, Храйк, а не лекарь, и ничем не сможешь ему помочь.       — Зато ты всегда будешь знать, где меня найти. Пока Асвальр не сможет сидеть на лошади, я буду рядом с ним. И пусть вовремя поданая чаша воды, молитва и чистота — всё, что я могу сделать для него. У Торма и с остальными дел хватает.       — Почему, Храйк? Почему он так дорог тебе?       -«Потому что ты ею не дорожишь совсем», — хотел сказать Храйк, но сказал иное: — Он — сын моего друга, который однажды спас меня и лишился из-за этого ноги. Я возвращаю долг. Иди, Иккинг. Я не изменю своего решения.       Юноша ушёл.       Да, Фергюсон не торопился делиться чужим секретом. Он считал, что, раз девушка скрыла ото всех своё имя, и тем более принадлежность к женскому роду, то у неё на это были веские причины, и он был не вправе лезть туда, куда не просят. Несмотря на кажущуюся грубость и нарочито простецкую манеру держаться, Храйк Кровавый Фергюсон по своему происхождению был почти также знатен, как и юноша и, если и уступал ему в богатстве, то не намного. Но, если Иккинг таким родился, — что отчасти объясняло сквозящие порой высокомерность и нетерпеливость, — то Храйк всего добился сам, продавая свое воинское умение с юных лет. Его родовое имение находилось на границе Чернолесья и Островного края, и он хорошо знал как Стоика, с которым его связывали многолетняя — более пятнадцати зим — дружба и служба, так и Содрэка, к которому случайно попал на праздник в честь дня рождения его дочери чуть больше месяца назад, когда спешил встретить Иккинга с драгоценным грузом в порту Артари, и стал невольным свидетелем некрасивого происшествия со Сторрханном. Виновницу скандала он видел лишь мельком, но голос запомнил очень хорошо, и уже тогда восхитился мужеству, бесстрашию и разумности юной девушки. Такая, как она, достойна жизни, и сейчас воин решил сделать всё возможное и невозможное, чтобы Астрид Хофферсон осталась в подлунном мире и осуществила то, ради чего пустилась в путь.       Полог, закрывающий вход в надстройку на телеге, всколыхнулся и он увидел бритую голову Трома.       — Храйк, я тут знахарку привел. В деревне говорят, что она мёртвого поднять может. Пусть твоих ребят посмотрит, а? Сам знаешь, я не так искусен во врачевании.       — Конечно.       — Заходи, уважаемая. Мальчик у нас тут, стрелой в бок зацепило… — зачастил Тром.       «Чего это он так суетится перед ней? — удивлённо подумал Фергюсон. — Хорошо, если толк будет. Какая-нибудь пройдоха, не иначе».       Скрипнул борт. Знахарка была высокой — Храйку выше плеча — женщиной, опрятно и чисто одетой в тёмно-серую, разрезанную сбоку юбку поверх штанов и волчью доху с глубоким капюшоном. На боку — объемистая сумка через плечо, кинжал на поясе и обтянутая кожей круглая большая фляга, в гладких руках — корзинка с крышкой, на которой лежит пара пестрых пуховых варежек. Когда она сняла капюшон, взору воина открылось довольно красивое, немного узкое в подбородке лицо с высокими скулами, пухлыми, ярко-красными от мороза губами и изящными ноздрями на маленьком носике, которое немного портили большие, близко посаженные и какие-то прозрачные, как затянутое льдом озеро, серо-голубые глаза, густо опушённые, словно ветки инеем, белыми ресницами. Длинные волосы её, напротив, были черны и заплетены в две простых косы.        «Ведьма», — первое, что подумал воин, но по приветствовал знахарку как равную, назвав своё имя.       — Я знаю, как тебя зовут. Тот воин, Тром, что пришёл просить моей помощи, сказал, кто ты. Выйди, я осмотрю больного.       — Я останусь здесь.       — Это не просьба. Выйди, Храйк Фергюсон, — повысив голос, приказала женщина. — Если мои глаза меня не обманывают, то это дитя — девушка, и негоже тебе видеть её нагой. Выйди и не тревожься: я не причиню ни ей, ни другим вреда, клянусь.       В её голосе звучала такая сила и спокойствие, что Храйк подчинился.       «Откуда она знает? Тром сказал? Нет, он не мог. Только бы обошлось, только бы обошлось…»       Минут через десять она позвала его назад и сказала:       — У светловолосого придётся отнять палец — началось заражение, второй лишится глаза, но оба будут жить. А девушка… Ей осталось дня три, не больше. Я сожалею.       — Ты шарлатанка, а не целительница! Убирайся вон! За это время мы успеем добраться до города и настоящие врачи помогут ей!       — Поездка убьет её ещё раньше, — возразила женщина. — Эта рана получена от оружия драуга, и бледная госпожа уже заявила на неё свои права. Ни один врач не исцелит её.       — Неужели совсем ничего нельзя сделать? — вскричал воин.       Ни перед одной из женщин, кроме матери, он не стоял на коленях, никогда, но тут ноги подломились сами:       — Вылечи её, прошу! Я ничего не пожалею: ни золота, ни скота, ни жизни, только вылечи её!       Знахарка брезгливо стряхнула его руки с колен и снова заговорила:       — Слушай меня внимательно. Способ есть, но требует времени и я не ручаюсь, что получится. Оставь её у меня, я попробую, ведь терять ей нечего: и так, и так — всё едино.       — Хорошо, но я останусь с ней.       — Не ты один. Те двое, что лежат в соседней повозке — тоже. Я помогу им.       — Что ты хочешь за лечение?       — Сейчас рано об этом говорить. Поговорим, если дело выгорит. Решай же скорее, каждая секунда дорога.       — Я согласен.       — Ты сказал — я услышала, — склонила голову знахарка. — Возьми всё, что потребуется, предупреди, кого нужно, принеси её вещи, приведи лошадь и хорошенько привяжи к борту. Мы уезжаем сейчас же, не медли. До моего дома недалеко, минут за двадцать доберёмся.       Храйк молча повиновался. Он чувствовал, что незнакомка, так и не назвавшая своего имени, имеет право так разговаривать с ним. Воин понимал, что совершает ошибку: как бы Иккинг не относился к своей нареченной, Астрид была его невестой, и сейчас у него не было никакого права даже надеяться, что, если он будет рядом, будет заботиться о ней, приучит к себе, то, когда (а в этом Храйк не сомневался) договор будет расторгнут, она выберет его. Впервые в жизни мужчина чувствовал себя предателем по отношению к другу. Он всегда относился к юноше, как к сыну и подумать не мог, что стеной, вставшей между ними, будет женская юбка.       Знахарка, вновь скрыв лицо под капюшоном, полезла на козлы и ждала, пока Храйк носил мешки, ходил за лошадьми и прощался.       — Тром, целительница поможет, но я остаюсь с ранеными. Ехать нужно сейчас же, времени нет. Передай Иккингу, что я найду его в столице и помни: никто не должен знать об Асвальре.       — Хорошо, я передам. Бывай, Храйк.       — Удачи в дороге, брат.       Повозка тронулась, почти сразу повернув на широкую, расчищенную от снега и хвороста просеку. Знахарка сама правила лошадью, а Туман и Вьюн (жеребец Храйка) бодро рысили следом.       — Я так понял, что имени ты мне своего не скажешь. Как я могу тебя называть? Знахарка задумалась и медленно ответила:       — Ульфари. Можешь звать меня Ульфари.       — Но это мужское имя!       — Как и Асвальр, но тебя же это не смущает, правда? Слазь, приехали.       Храйк поднял голову.       Полузанесённый снегом бревенчатый домик, примостившийся под лапами огромной ели, вокруг живой изгородью, непролазные чёрные колючие плети ежевики и малины, за ними — кривой плетень с хлипкой калиткой. Если не знать наверняка — пройдёшь мимо и не заметишь.       Ульфари раскрыла борт телеги и вдвоём они как можно быстрее перенесли Астрид в дом и уложили на скамью, Фрайг и Йенс перешли с помощью Храйка. Внутри он был просторнее, чем казался снаружи. В доме, как оказалось, были тёмные длинные сени с лавками вдоль стен, три жилых комнаты и чердак, перестроенный под второй этаж. Когда Ульфари зажгла светильник, оказалось, что в первой комнате, куда они вошли, напротив входной двери и чуть справа стоит большая беленая печь с широким припечком и полатями, рядом сложены сухие дрова и кора в корзине. В центре — чисто выскобленный пустой длинный стол, у окошка справа от двери — ещё один стол поменьше, на котором находился накрытый полотенцем хлеб в корзинке и глиняный горшок. Разноразмерные короба с крышками на скамьях вдоль стен, три запертых окованных сундука, большая бочка с водой и корец рядом, меч — явно под мужскую руку, щит, копье в углу под рогожей, полки от пола до потолка с берестяными туесами, глиняными горшками и коробочками и многочисленные пучки сухих трав, свисающие с ввинченных в потолок и стены крючьев завершали картину. Слева наверх вела неширокая, локтя в три, крутая лестница без перил, сделанная из широких толстых ошкуренных древесных спилов. Закрытые слева и справа двери не давали рассмотреть смежные помещения.       — Я вижу, ты гостеприимна, — хмыкнул воин, увидев несколько лисьих и волчих шкур на стенах.       — Конечно. Одинокая женщина должна уметь постоять за себя, — снимая доху, в тон ему усмехнулась Ульфари и добавила, заметив оценивающий взгляд мужчины, скользнувший по её фигуре: — Если позволишь себе лишнего, то и для твоей шкуры найдётся место и вас — кивнула она на двоих, сидящих у печи, — тоже касается. Раздевайся, здесь тепло, мой руки. Вон таз и полотенце, а в печи есть чугунок с горячей водой. Мне понадобится твоя помощь.       — Понял, не дурак, — улыбнулся Храйк.       «С характером. Интересно, меч от мужа остался?»       Он быстро разделся, повесив меховой плащ на стоящую около входа рогатину, вымыл руки.       — Начнём с Асвальр, вами займусь завтра. Во втором от двери коробе достань красную скатерть и расстели на столе, — велела знахарка, закалывая шпильками толстые косы на затылке. Закатав рукава широкой, мужского кроя рубахи с красной обережной вышивкой по вороту и вымыв руки, она попросила переложить девушку на стол, помогла перевести Фрайга и Йенса в другую комнату, ту, что была справа, и туда же выгнала Храйка. Обстановка была аскетичной: четыре дощатых кровати с соломенными тюфяками, две из которых заняли раненые, стол, полки, три короба, но этого мужчинам было достаточно. Бросив подушку (Храйк поймал), оставив на столе миску с вареной картошкой, ковригу серого хлеба, кувшин с водой и кружку, сказала напоследок:       — Спать будешь здесь, заодно приглядишь и за ними, если что. И не смейте выходить до рассвета, чтобы ни случилось.       — А если живот прихватит? — сощурился Храйк.       — Потерпишь, — фыркнула Ульфари, но через минуту принесла воину шерстяное одеяло и жестяное ведро. Храйк оценил: чувство юмора у целительницы было что надо, да и сама ничего. И всё же, почему она живёт, и по всей видимости одна, в лесу, а не в деревне?       — Я не шучу, Храйк, не смей выходить, чтобы ни случилось и собаку не выпускай. Она будет мешать.       Верная всю дорогу лежала около Астрид, и, едва девушку занесли в дом, вместо того, чтобы изучить незнакомую местность, устроилась рядом на полу, изредка поскуливая и тыкаясь носом в безжизненно свесившуюся руку.       Фергюсон свистнул, подзывая собаку, но та даже не шелохнулась и ему пришлось взять её на руки и занести к себе. Ульфари принесла плошку воды для Верной и, ещё раз наказав мужчине не высовываться, ушла. Верная заскреблась в дверь, попробовала толкнуть, потом поддеть носом, лапой. Закрыто. Тогда она вытянулась в струнку, подняла острую морду вверх и завыла. Чисто, без вульгарного брёха, без единой фальшивой ноты в этом вое-плаче она по-своему молилась и жаловалась своим собачьим богам на несправедливость жизни, разлучившей её с личным божеством.       Выплакавшись, Верная осталась лежать у двери, а Храйк и больные, съев ужин, немного поговорили и, устав прислушиваться к происходящему, задремали. Последней осмысленной мыслью Фергюсона было:       «Только бы получилось. Интересно, как там Иккинг? Зол, наверное, как тысяча морских йотунов…»

***

      Иккинг был не просто зол — он был в ярости.       — Как ушёл, куда? Я же сделал, как он хотел! Мне теперь что, всё назад перетаскивать?!       — Храйк сказал, что догонит тебя в Нордвиге, а пока останется с больными. Он ушёл с целительницей, куда — не знаю.       — Он нужен мне! Разыщи его немедленно и делай, что хочешь, но он должен вернуться! Тролль горбатый, и почему этот мелкий гадёныш прибился к нам именно сейчас! Йотуны понесли меня снимать Асвальра с того дуба!       — Иккинг, не горячись, — осторожно вставил слово Тром, — не в Асвальре дело, Храйк сам так решил. Он отвечает за жизнь этих воинов и поступил, как должно.       — Ладно, тролль с ними! Скажи всем, чтобы к утру были готовы, выезжаем с рассветом, и найди Свена: мне нужен десятник.       В глубине души юноша понимал, что Фергюсон был прав в своём решении, нельзя бросать своих, но смириться с этим ему было непросто. А ещё Иккингу очень хотелось поговорить с другом о случившемся в Волчьей лощине, обсудить дневные заботы и грядущие дела и просто, чтобы Храйк, как всегда, был рядом, в одном шаге позади, готовый помочь, подсказать и осадить, если нужно.       — Похоже, он действительно нашёл нового ученика и намекнул, что кое-кому пора взрослеть и думать самому, без оглядки на других, — вздохнул юноша. — Но что же мне делать, Храйк? Я не готов к такому, просто не готов..

***

      Рана была нехорошей: вокруг красного вспухшего прокола вверх по рёбрам и животу плелась сине-чёрная паутинка, при нажатии выступала сукровица, а след стрелы виднелся багровым жгутом поверх кожи от места входа до выхода наконечника на спине, где было то же самое. Ульфари вздохнула: она уже однажды видела такое, очень давно, и тогда не смогла помочь. Получится ли на этот раз? Надо попробовать, а там — будь что будет. Заказчик предупрежден, она сделает все возможное, а остальное — воля Богов. Девочку жаль, юная совсем.       Ульфари распустила ей волосы, раздела и обмыла, предварительно разведя в воде высушенную ромашку и укрыла краями скатерти, присовокупив волчью шкуру сверху. Теперь оставалось самое сложное: само «лечение». Знахарка расплела косы, разулась и, оставшись в одной рубашке и вознеся просьбу о помощи Фригг, приступила.       Из одного из сундуков Ульфари достала книгу в деревянном переплете. На обложке были выжжены руны: жизнь и смерть причудливо переплетались и перетекали друг в друга, образуя неразрывное единство, вечный круговорот бытия, а в центре их танца была опрокинута руна богов. Целительница, опустившись на край скамьи и придвинув плошку с тлеющим в жиру фитилем осторожно переворачивала ветхие пожелтевшие ломкие страницы, что-то шепча про себя.       — Вот оно, нашла.       Пробежалась глазами по строкам, потом — ладонью по полкам, отбирая нужное и складывая всё в костяную ступку. Зверобой — для силы, мирт — чистота, полынь — душевная стойкость, лепестки тюльпана — радость и нежность, антуриум — храбрость и много других… Подумав, Ульфари добавила редкие, купленные за несусветную цену в три золотых за стебель гордению и жасмин. Последним сверху высыпала зеленую пыльцу амброзии, вымыла руки и, взяв глубокую миску, вышла в комнату слева. Там в клетушке сидели четыре курицы с петухом, на охапке сена лежала коза с недельными козлятами. Примерилась к козе — жалко, молоко нужно будет для больных, козлёнок — тоже много. Прикинула — курицы, пожалуй, хватит и тут же, вытащив сонную птицу из клети, свернула ей шею, а затем — отсекла голову и, сцедив кровь в чашу, вернулась в комнату, где, словно на алтаре, на столе лежала девушка. Короткий взмах и её собственная кровь из рассеченной ладони течёт туда же. Вынув из печи уголек, зажгла травы в ступке, обошла стол против солнца, напевая слова заклинания. Комната наполнилась едким дымом и говорить приходилось едва ли не по слогам, чтобы не вдохнуть глубоко, не закашляться и не сбиться.       Пора. Зола, залитая кровью, недовольно зашипела и погасла. Ульфари, одной рукой мешая получившуюся кашицу, а второй — переворачивая страницы, вполглаза наблюдала за подопечной. Астрид дышала прерывисто, неглубоко и часто, лицо было бледным и влажным от выступивших бисеринок пота. А ещё, она была очень холодной, как мёртвая.       На груди — Уруз, огонь жизни, на печени — Дагаз, перерождение, на лбу — Ансуз, мудрость и память, чуть ниже живота — Беркана, руна девы, плодородие и урожай, на правой ладони — Айваз, сила, на левой — Альгаз — выбор, на ступнях — Райдо и Хагалаз, путь и смерть. Ульфари сверилась с рисунком — вроде всё верно. Женщина отрезает с затылка, там, где не будет видно, длинную прядь и, разделив её надвое, связывает сначала ладони, а затем и ступни больной, вновь закутывает её в простыню. Всё, готово.       Льются слова, прорастая силой в лунных лучах и расцветая в них. В руках у ведьмы серебряный нож, она ждёт гостя и будет бороться за эту жизнь. Далёкий вой был ей ответом.«Пришёл».       – Отдай её мне и я уйду.— Смрадное дыхание из пасти.       – Она — не та.       Гигантский красноглазый пес, соткавшийся прямо в комнате из мрака и лунных лучей, обнюхивает свёрток на столе и, зарычав, тянет вниз.       – Лжёшь, ведьма! Я заберу её! Моё!       Удар. Пёс визжит, чёрная кровь брызжет на пол, на подол светлой рубахи и на свёрток.       – Лжешь, Гарм, моё! Прочь!       Ткань начинает плавиться и смещаться, плотным коконом обвивая тело. Астрид стонет.       «Началось! Получилось!» — обрадованно думает Ульфари, закрывая её собой. — Не отдам. Она — не та, она жива. Поди прочь, трупоед. В десяти милях отсюда в оврагах найдёшь пищу себе.       Гарм скалится, но, будто услыхав хозяйский зов, прижимает уши и, коротко рявкнув, уходит прочь по лунной тропе.       – Я вернусь, ведьма: и ней, и за тобой. Всех не спасешь.       Женщина оборачивается и, привалившись к столу, наблюдает, как красное полотно второй кожей обтягивает тело, как светятся через плотную ткань нанесённые руны, растекаясь поверх, как рождается новая жизнь.       Пламя внутри и такой же обжигающий холод снаружи. Кисти рук, ступни покрыты ледяной корочкой, а в подреберье горит и сыплёт искрами.       «Погасите, погасите, пожалуйста! Больно, мама, как же больно!» — Девушка беззвучно кричит, выгибается, стремясь сбросить удушающую ткань.       Ей кажется, что она тонет в собственной кипящей крови, и двигает руками, пинается, пытается всплыть, вдохнуть, открыть глаза, но тщетно. Теперь ей горячо, очень горячо, холод отступил, и кровь впитывается через поры на место: в вены, в сердце, в кости, разнося тепло по телу и залечивая раны. Кокон распадается лоскутами к трём ночи. Всё это время Ульфари смотрела и запоминала — не каждый день видишь подобное. Осторожно, как и полагается прикасаться к новорожденному, Ульфари вытерла её мягкой влажной тканью, с удовлетворением и сожалением ощутив тепло.       – Почему тогда не получилось?       Тело восстановилось, но в каком состоянии были рассудок и память девушки, до утра целительница сказать не могла. На боку не осталось и следа раны, кожа чиста, но на предплечье краснели четыре тонких полосы. Волосы обрели изначальную длину, бесформенной мокрой массой обрамив лицо. Посетовав, что не хватит сил отнести её наверх, как смогла, вытерла стол и подстелила сухую ткань вниз.       — Мама… — прошептала Асвальр, поворачиваясь на бок и сворачиваясь клубочком под шкурой. Ульфари улыбнулась, погладив её по голове:       — Я здесь. Спи, Асвальр, спи, моя хорошая. Завтра будет новый день.       Выпив корец воды, устроилась рядом, на скамье. Сняв заляпаную кровью рубаху и спрятав её в сундук (пригодится), поплескала на себя, смывая кровь, переоделась, чтобы не смущать поутру мужчин, в чистое, расчесала спутавшиеся волосы, заплела косы, приготовила рубаху для Асвальр и легла.       «Храйк будет доволен. Только готов ли он заплатить ту цену, что я спрошу с него?» — думала она, слушая тихое сопение рядом.