Беги

      Серое небо, свинцово-чёрные воды никогда не спящей реки, серебристо-ржавые колонны немых часовых-сосен, выстроившихся вдоль берегов, первые туманы, предвещавшие раннюю весну и заставляющие двигаться практически наощупь, рождали в душе радостное предвкушение обновления. Содрэк любил эту хмурую неласковую землю, людей, живущих на ней, и чувствовал себя ответственным за каждого из них, будь то бонд с родословной длиной в милю или торпарь с клочком земли в локоть. Отправившись по поручению Его Величества в пограничный с Форшем Лестерг, ярл задержался, погрузившись в неразбериху с таможенными декларациями на спирт, и теперь, возвращаясь в Чернолесье после двух месяцев отсутствия, предвкушал радость встречи.       Для своих любимых он привёз подарки: жене — синий, в цвет её глаз, отрез ткани с золототканным растительным орнаментом по кромке, дочери — красивый, сделанный на заказ пояс и богато украшеную жемчугом тесьму с жемчужными же височными подвесками, в дополнение к купленому в столице свадебному наряду. Платье, конечно, нужно будет подогнать — шилось оно на более фигуристую девушку, но с этим Марэг справится и без помощи швеи. Стоя рядом с кормчим и всматриваясь в сизую мглу, он думал о том, как быстро пролетело время: Торару, что сейчас отсыпался внизу после ночного дежурства, почти восемнадцать, и через два года он сам приведёт жену в дом, а пока юноша наслаждался свободой и молодостью. Астрид недавно исполнилось пятнадцать, и в конце года, в тридцатый день Месяца Божественных Даров, рамхат, (дату заключения союза главы семейств обговорили при личной встрече ещё в прошлом году) его дочь уйдёт в чужую семью, и, — в этом мужчина был уверен, — будет самой красивой невестой во всем Хильдмарре. Ярл усмехнулся: а ведь ему самому, кажется, недавно, ещё вчера, — было шестнадцать и он, безусый мальчишка, впервые ступил на борт корабля вместе с отцом, и вот он, Содрэк Хофферсон по прозвищу Чёрный лис уже сорокатрехлетний отец семейства и правая рука короля в Чернолесье. Да, он немного отяжелел и стал грузен, первые седые пряди засеребрились на висках и в бороде, уже так не горячит кровь звон клинков, и всё реже влечёт лукавый женский взгляд, но душа всё так же молода и летит под парусами вслед за ветром. Скоро, ещё несколько поворотов вертлявой Артари, и он увидит свой дом, обнимет жену и дочь. Ярл не стал высылать письмо с нарочным, чтобы сделать сюрприз, но, когда на горизонте, проткнув белёсую пелену, показалась закопченые зубцы смотровой надвратной башни, похолодел: на каменном строении не было ни сигнальных костров, ни флага, ни часовых. Дурное предчувствие охватило его и, едва судно зашуршало днищем по мелководью, Содрэк первым выпрыгнул с оружием в руках и, сделав остальным знак следовать за ним, стал осторожно, прячась за стволами, приближаться к дому. От пристани до крепости, стоящей на холме, было около четверти мили. Содрэк с товарищами быстро преодолели это расстояние. Стены медленно вырастали из дымки: вот и мощеная булыжником подъездная дорога, и громада замка во всем величии…и тишина. Жуткое, подчеркиваемое шумом ветра и всхлипыванием талого снега под ногами, угнетающее безмолвие: ни разговоров, ни смеха не доносилось до их слуха. Содрэк остановился в десяти локтях от распахнутых ворот с поднятой решёткой и, уже предвидя то, что откроется его взгляду, нашёл в себе силы первым пройти вперёд. В глазах потемнело. Мужчина опустил меч, закачался, но выстоял. Десятник, шедший за ним, не смог сдержать эмоций:       — О, Боги, кто посмел?       Полуобглоданные лесным зверьём и расклеванные птицами части тел, присыпанные снегом, застывшие лица, искажённые в предсмертной гримасе и почерневшие от холода. Покрытые сажей каменные стены, остова сожженных хозяйственных построек, разорение и едва уловимый, сладковатый запах тления.       — Отец, что тут… случилось? — подбежавший к мужчине светловолосый и сероглалазый (типичный эйрэн) юноша был взволнован, но в спешке не забыл взять оружие.       — Сторрханн. Он всё же осмелился, — только и сказал Содрэк, отвернулся, глубоко вздохнул и, не пересекая невидимой линии, приказал: — Найди Вигмара.       — Отец, но он не виноват! — воскликнул Торар.       — Я не Кромак и не собираюсь убивать его. Позови его, пусть посмотрит.       Вигмар Сторрханн, лучший друг Торара, старший сын и наследник Кромака, пришёл по первому зову своего бонда. Содрэк развернул его лицом к воротам и приказал:       — Смотри, смотри внимательно: это дело рук твоего отца, и я не оставлю это так. В твоем праве, как сына, отправиться к нему, но сделай это сейчас, а не тогда, когда королевские отряды встанут у стен твоего дома. Решай, я не буду осуждать тебя, что бы ты не выбрал.       Юноша минут десять рассматривал жуткую картину и потом, опустившись на одно колено и склонив голову, произнёс:       — Я останусь верен вам и присяге, лэрд. Враг моего господина — мой враг, я лишь прошу сохранить жизнь моей матери, брату и сестрам.       — Хорошо, я обещаю, но и ты не забудь о сказанном здесь. Поднимись, я верю тебе. Возьми две дюжины воинов и отправь их с посланием в каждое имение, скажи, что Содрек Хофферсон призывает бондов исполнить клятву, и что я жду их у Двуглавой горы на исходе месяца. Коней возьми в Ширрсе, заплати не торгуясь, и старосте скажи, чтобы пришёл ко мне, потолковать надо. А ты, — обратился ярл к десятнику, — бери троих и поезжай в Нордвиг, отвезёшь письмо королю.       — Господин, может, поискать выживших? — почтительно спросил юноша, поднимаясь.       Вигмар тревожился за Астрид: золотоволосая дочка лэрда давно внесла смуту в его сердце и, хотя юноша знал, что девушка обещана другому и держался уважительно, не смея даже взглядом оскорбить её, но сердцу не прикажешь, и сейчас он думал только о ней и той ужасной участи, на которую его отец обрек её. То, что Астрид будет бороться до конца, Вигмар знал точно, но так же хорошо знал и крутой нрав своего родителя, который однажды в ярости приказал заживо закопать дерзкого раба. Парень был искренен, вновь поклявшись Содрэку в верности: ему, ни разу не обагрявшему клинок человеческой кровью, увиденное казалось кошмарным сном.       — Прошло около трёх недель, вряд ли кто-то выжил, но ты прав, я пошлю людей. Сейчас нужно похоронить тела как следует и позаботиться о ночлеге. Иди, Вигмар.       Юноша ушёл выполнять приказ, и уже через два часа от крепости в разные стороны выехало по паре всадников. Лошадей парень позаимствовал, как и было сказано, в ближайшей деревеньке и там же узнал подробности битвы. Староста рассказал, что боя, как такового, не было: Кромак с небольшим отрядом явился на закате и попросил ночлега, а, когда решётка была поднята и они въехали вовнутрь, приказал атаковать. Лучники из засады засыпали двор горящими стрелами, сея панику и неразбериху, небольшой гарнизон даже не успел среагировать, и всё решилось быстро.       — Камень-то не шибко горит и, стало быть, лэрд отстроиться сможет. Людишек вот да, жаль, скотинку тоже. Лошадок и коров господских, что разбежались, мы изловили, вернем как есть, а вот людей живых там не было, мы смотрели, никого не пощадили, изуверы. Своих деревенских мы справили, а остальных на ладью надоть, чай, воины, с оружием ушли, или на костер, но трогать не стали: чего им на морозе сделается-то? Отправили голубя в столицу и ждали весточки, а тут и господин вернулся, — сказал мужчина. — Схоронить, как надо, поможем, пусть не серчает, порядок таков, я закон знаю. Наших много там было, почитай, из каждого двора кто-то работал, вдов и сирот теперь общиной тянуть будем.       Он также рассказал о том, что нападавшие долго выносили сундуки с добром, и что люди видели, как несколько человек под охраной загнали на корабль и он ушёл вниз по реке.       — Там была девушка со светлыми косами? — спросил Вигмар.       — Не видно было, кто, но женщины там точно были, плакали они, десятка с полтора. А корабль тот на юг ушёл. Что, у тебя тоже там был кто-то?       — Сестра.       — Жалко, — посочувствовал староста. — Младшая небось?       — Да.       — Не найдёшь ты её теперича, парень. Если эти и не тронули, так продадут, наши девки у сархабов в цене. Вот и моя невестка служила на кухне, и я не знаю, что сталось с ней. Красивая была, снасильничали небось и прибили, а если и жива, то где её искать… Сын убивается, любил её сильно.       — Благодарю за рассказ. Соберите мужчин, сколько сможете, пусть берут инструменты, помогут с захоронением, и сами собираетесь: лэрд вас ждёт.       Мёртвых хоронили семь дней, женщин и мужчин отдельно. Тех, кого удалось опознать, положили в свежесрубленные ладьи и отдали огню, остальных сложили в общие могилы и насыпали курганы на берегу. Содрэк и Торар, так и не найдя ни Марэг, ни Астрид, среди тел и услышав рассказ старосты, посовещались и решили, что юноша с отрядом в полсотни человек на двух кораблях отправится в погоню, а сам ярл с охраной пойдёт к землям Сторрханна, где его, как он надеялся, будут ждать королевские стражи, и хотя бы несколько бондов с отрядами.       — Вигмара возьмёшь с собой, не хочу, чтобы он присутствовал там, — сказал Содрэк сыну. — Найди их, Торар, живыми или мёртвыми, сделай всё возможное, но твоя мать и сестра должны вернуться домой и ты — тоже.       — Я не подведу, отец, — склонил голову юноша.

***

      Тёмная тёплая комната, очень жесткая неудобная кровать и чей-то тихий голос, напевающий грустную песню о девушке, что не дождалась любимого — первое, что увидела и услышала Астрид после пробуждения. В воздухе витали запахи трав, свежего хлеба и молока. Желудок негодующе заворчал и девушка осознала, что очень проголодалась, но при попытке подняться поняла, что лежит в чем мать родила, причём не в кровати, а почему-то на столе и, поплотнее завернувшись в шкуру, села и заозиралась.       «Печка, как дома на кухне… Крестьянский дом? Но как я оказалась здесь и кто меня раздел?! Где все? — Напрягла память. — Нет, не помню, совсем не помню…»       — Как тебя зовут?       Голос доносился откуда-то сверху.       — Аст… Асвальр Хиффернан.       С незамеченной поначалу лестнице вниз с шитьем в руках спустилась женщина. Черноволосая, статная, красивая, а одета чудно: мужская рубаха и штаны, а поверх — юбка.       — Помнишь? Хорошо. Я не думала, что ты так рано проснёшься, но раз так, давай завтракать. Добро пожаловать в мой дом, Асвальр. Зови меня Ульфари, я целительница. Не бойся, я не враг тебе.       Астрид торопливо оделась и только потом поняла, что не чувствует боли ни в боку, ни в предплечье. Задрала рубаху — ничего, совсем ничего, но она хорошо помнила, как в Волчьей лощине в неё попали, как в глазах все поплыло… и всё, дальше — темнота. Рубашка оказалась чуть широка в плечах, штаны тоже велики, но девушка подвязалась бечёвкой, закатала рукава и штанины, свернула шкуру, пошлёпала босыми ногами к столу у окна и чуть не упала, зацепившись.       — Уй, больно… Что?! Но как, откуда?! — рассматривая собственные волосы, неведомо как вновь ставшие длинными, изумилась она.       — Садись, всё стынет, — позвала её Ульфари, поставила на стол две глиняные миски с кашей и кувшин с молоком. — Ешь, Асвальр, не стесняйся, я всё расскажу. Тебя ко мне принес твой друг, Храйк. Ты умирала и мне пришлось сделать кое-что, чтобы ты осталась жить, и волосы — побочный эффект. Как ты себя чувствуешь?       — Хорошо, очень хорошо, но волосы…       — Не переживай, я научу, как их подворачивать, чтобы было незаметно.       — Не проще отрезать?       — Нельзя, — коротко ответила целительница, и Астрид ей сразу поверила. Ульфари была чем-то неуловимо похожа на маму, такое же спокойствие и достоинство исходило от неё. Каша съедена, молоко выпито, девушку клонит в сон и она украдкой зевает в кулак.       — Пойдём, сон тебе сейчас на пользу.       Ульфари отдернула занавеску, закрывающую широкое спальное место на печи.       — Спать будешь тут, а как проснёшься, поговорим. И да, вот ещё: в доме трое твоих товарищей и ты — снова парень, Ас. Спи.       — Госпожа, я благодарю вас и при первой возможности отдам за лечение, но мне надо идти…       — Спи, все потом, — повторила Ульфари и веки девушки тут же налились свинцовой тяжестью.       — Но га-а-спа-а…— протестующе зевнула Астрид и уснула. Ульфари задернула занавеску, поверила курицу (не пропадать же мясу!), томившуюся в котелке и, нарезав хлеб, пошла будить Фергюсона и остальных.       Едва знахарка вошла, Верная ртутным шариком шмыгнула в комнату, повертелась, ища хозяйку и, найдя родной, и главное — живой запах у печи, заскреблась у входной двери, просясь на улицу. Женщине пришлось вернуться и выпустить её, но отсутствие животного было ей только на руку: процедура предстояла не из приятных.       — Вставай, мне нужна помощь. — растолкав Храйка и указав на Фрайга, сказала она. Воин рывком поднялся и потер глаза: в правой косе женщины вилась белая прядь, которой вчера там ещё не было. Хотел было расспросить, как там Астрид, но, услышав, «Жив. Потом», кивнул и помог перевести и усадить товарища на указанное целительницей место.       — Не уходи пока, — попросила она воина и обратилась к больному: — Слушай и запоминай: я не обещаю, что ты будешь видеть, но я обещаю сделать всё, чтобы ты жил. Если согласен, кивни.       Кивок.       — С этой минуты ты должен молчать, пока я не разрешу говорить. Не произноси ни слова и постарайся не стонать и не кричать. Будет больно, но Боги ничего не дают просто так. Тот в ответ снова кивнул.       Целительница усадила мужчину на табурет лицом к окну, выходяшему на восток, сняла повязку с его правого глаза. Верхнее веко было разорвано, белок красен, и ей было видно, что глаз не вылечить: те же чёрные паутинки, что и у Астрид, окружали рану, и были внутри глазного яблока, но можно попробовать спасти воину жизнь.       — Стань позади и крепко держи ему голову. Если начнёт стонать — не давай и сам молчи.       Вычистив и промыв рану, Ульфари достала пластину горного хрусталя и, дождавшись, пока первый луч светила проткнет серое брюхо неба, направила его свет прямо в глазницу, что-то бормоча. Фрайг вскинулся и захрипел, но Храйк зажал ему рот ладонью и придержал, чтобы тот не вскочил и не вертел головой.       Тошнотворно запахло паленой плотью, чёрные нити стали утоньшаться и светлеть, по лицу Фрайга заходили желваки, на лбу выступил пот. Он, обезумев от боли и позабыв об обещании, пытался вырваться, но Ульфари опустила руку только когда последняя из меток истаяла на его лице, и лишь потом позволила Храйку сделать то же.       Наложив повязку на затянутую свежей розовой кожей глазницу и наказав не трогать и не чесать, села на скамью и, отвернувшись, тихо попросила:       — Там мясо в печи и хлеб на столе, поешь сам и их накорми. Я сейчас передохну немного и потом займусь вторым. И оденься уже, Фергюсон, нечего тут…       И осела, потеряв сознание. В косу на глазах изумленного мужчины вплелась ещё одна белая лента.       Очнулась она на той же скамье, но с подушкой под головой. Напротив на табурете сидел Храйк.       — Ты не просто знахарка. Ты укорачиваешь свою нить, излечивая других, так? Я никогда не слышал о таком.       — Не твоё дело. У нас договор: я лечу, ты платишь, и не надо совать нос куда не просят. Приведи второго, — устало отмахнулась она, поднимаясь и нашаривая ручку корца: пить после такого хотелось всегда.       — Кто ты, Ульфари? — не отступился он.       — Знахарка я, больше тебе знать не надо. Приведи Йенса или иди за дровами для последнего костра.       Мужчина с минуту недовольно сверлил её взглядом, но Ульфари игнорировала его и он, недовольно фыркнув, пошёл за товарищем.       «Вчера ей было не больше двадцати пяти зим, а сейчас она выглядит за сорок. И волосы… Я сам видел, как они в секунду побелели. С кем я связался, кто она?! И Астрид нигде не видно».       — Йенс, проснись, — тронул он друга за плечо, глянул на Фрайга: мужчина спал и выглядел намного лучше, чем два часа назад.       — Я не пойду, не хочу, чтобы она отрезала мне руку. Я — лучник и всю жизнь в стражах. Что я буду делать, чем заниматься?       — Ты умрёшь, если этого не сделать.       — Пусть так.       — Йенс, не дури. Мало ли кто какие увечья получал! Будешь молодых обучать или ещё что! Вставай!       — Не уговаривай его, — произнесла знахарка, входя. — Я не смогу его вылечить, если он сам того не захочет. Покинь мой дом, немёртвым тут не место.       — Но ты сказала…       — К закату твой друг умрет, через луну станет драугом, а им нечего делать среди живых. Покинь мой дом, Йенс, или сражайся, как подобает мужчине.       — Я хочу жить, видит Тор, очень хочу, но вся моя жизнь в служении королю, а без руки какой из меня воин?       — Служить можно по-разному. Твоё время уходит. Ты согласен принять мою помощь?       — Да.       Ульфари и Йенс ушли, а Храйк остался. Надел рубаху, проверил оружие, выпил воды и подошёл к окну. Рассёдланные кони свободно бродили по заснеженному двору, щипали сено из стожка под плохеньким навесом, обкусывали красные гроздья рябины, но не пересекали границ плетня, хотя могли просто перешагнуть его.       «И как не разбежались и не передрались, упряжная-то кобыла. Вечером напоить не забыть бы, — подумал воин. Делать было совершенно нечего и он решил осмотреть животных и заодно принести хвороста: у печи почти не осталось дров. — Выходить не запрещала, так что пойду разомнусь. И все же: кто она?»       В дверях он столкнулся с Ульфари. Женщина, чтобы не упасть, вцепилась в его воротник, а он успел машинально подхватить её.       — Он умер, не боролся, слабый, я не смогла помочь ему. За домом есть поленица, нужно сжечь тело до заката. Сделай, как надо… я не могу, устала… сделай…       Храйк видел, как чёрные её волосы стали белее снега, как глубокие морщины пролегли в уголках сухих губ, щеки сморщились печеным яблоком, руки покрылись коричневыми пятнами. Перемены были столь разительны и внезапны, что воин едва ли не выронил её, но, собравшись, отнес на ближайшую скамью и ушёл выполнять просьбу. Через час на поляне перед домом был сложен погребальный костер. Храйк положил туда всё, что смог: немного хлеба, мяса и молока, лук, меч и колчан со стрелами, несколько серебрушек из кошеля и любимую Йенсом свирель, на которой тот мастерски играл. Вознеся просьбу Одину, чтобы тот благосклонно принял павшего за своим столом, поджёг кору. Дождавшись, пока пламя разгорится, взял верёвку, топор, взнуздал коня, кликнул Верную и ушел в лес. Он уже понял, что Ульфари — не обычная знахарка, и его тревожило, какую цену она запросит за свои услуги, и что будет, если он откажется платить. Мысль о том, чтобы найти Астрид и уйти незаметно Фергюсон отмёл сразу: не в его характере бежать, и он решил поговорить с целительницей об оплате, как только она очнётся, и как можно быстрее покинуть этот дом. Притащив с помощью лошади несколько крупных веток и гору сушняка, немного передохнул на ступеньках и стал рубить (пилу он не нашел) ветки, складывая их рядом с поленицей. Костёр к тому времени уже прогорел, оставив после себя лишь несколько костей, которые Храйк, сгребя пепел в кучку, закидал мерзлой землёй, насыпав небольшой холмик. За делами мужчина не заметил, как день перевалил за половину. Уставший, но довольный, он вернулся в дом, где застал хозяйку, сидящую у печи за прядением. Седые косы Ульфари спрятала под тёмным платком, но лицо закрывать не стала и Храйка передернуло от того, насколько безобразным оно стало, но голос её по-прежнему был молод.       — Фрайг уехал, я не стала держать его. Он забрал двух лошадей и воз и ещё успеет догнать ваш караван, если поторопится. Асвальр спит на печи. Через десятицу я отпущу и её, — сказала она. В её костистых руках с длинными желтыми ногтями свивались красная и синяя шерстяная нити.       — Что я должен тебе, ведьма?       — Имя и свободу.       — Что?!       Ульфари поднялась и, приблизившись, что-то прошептала ему на ухо. Сказать, что Храйк удивился — не сказать ничего, но он выслушал её до конца.       — Твои земли, деньги и ты сам мне без нужды. Ты уйдешь сразу же, как буду уверена, что получилось. Я помогла тебе, всё честно.       — А если я откажусь?       — Воля твоя. Иди, дверь открыта, но девочка останется.       — Астрид уйдёт со мной.       — Отныне имя ей то, что она выбрала себе и, приняв его, она выбрала себе путь. Свободы я прошу для неё.       — Не понял… — озадачился мужчина. — Астрид свободна по праву рождения.       — Не решай за неё. Ты не хуже моего знаешь, что другой должен быть рядом с ней. Она не твоя, смирись. Ты хороший воин, Храйк Фергюсон, так будь её щитом и мечом, стань ей братом, отцом, но вашим нитям не суждено соткаться в единое полотно. Не уподобляйся медведю, ломающему ульи ради капли меда.       «Медведю… Сторрханн! Астрид от него бежит? Но откуда…»       Прозрачные глаза требовательно и с сожалением смотрели прямо в душу.       — Кто ты?       — Ульфари, больше тебе знать не нужно. Не отвечай сейчас, но Асвальр — не для тебя.       — Не для меня, значит? — сощурившись, зло спросил он. — А для кого? Уж не для этого ли строптивца? Ингварр не хочет видеть её своей женой и наверняка откажется от союза и подпишет все бумаги, не читая. Дело в возрасте? Ну да, годами Астрид мне в дочери годится, но это никогда не было помехой браку!       — Не кричи, разбудишь, — осадила его Ульфари. — Я ещё раз говорю: ты можешь уходить, я не держу тебя, но её не трогай.       — Старая карга, — плюнул Храйк и ушёл на улицу.       — Упрямый баран, — не осталась в долгу знахарка. Закончив сучить нитку, она сплела её в простую косичку, потом свила в шнур, надела три деревянных бусины, завязала узел, нанизала ещё три и так до конца. Связав концы вместе, положила браслет на стол.       — Упрямый глупый баран, — повторила она, наблюдая в окно за тем, как Храйк сделает коня. — Никуда ты от меня не денешься, слишком честный. Долг всегда платежом красен.       Через полчаса распогодилось: ледяной дождь вперемешку со снегом одел деревья в тяжелые стеклянные шубы, земля превратилась в скользкую снежно-глинянную кашу. Вьюн беспрестанно спотыкался и норовил перейти с рыси на шаг. Храйк выругался: он совершенно не видел дороги и не только не нашёл тракт и деревню, чтобы купить еды в дорогу, но и окончательно заплутал среди сосен. Казалось, что просека бесконечна. Конь еле тащился, воротил морду от колючих ледяных иголок, бьющих в глаза, всхрапывал, и словно хотел переломать не только собственные ноги, но и шею всаднику. Храйк обернулся: в полумиле позади тепло мерцал жёлтый огонёк и воин, в очередной раз чертыхнувшись, повернул коня.       — Раздевайся и сапоги снимай. — Невозмутимая и невидимая Ульфари, гремящая чугунками за печью, нисколько не удивилась его приходу и мужчина заподозрил, что непогода — её рук дело.       — Прямо сразу, с порога? — Кому-то не терпится, ведьма? Как давно ты одна? — съехидничал воин.       — Я же не спрашиваю, сколько у тебя было женщин, — ответила она, появляясь с ведром в руках. — Просто ты мокрый и грязный, а у меня травы тут и пол только вымыла. Есть будешь?       — Буду, но попозже. Может, у тебя и баня имеется?       — За домом, но топить будешь сам. Коли надо, вон бадья, а в печи вода греется, тебе хватит. Только к себе иди, не надо сырость разводить.       — Точно ведьма. Накормит, напоит, попарит и спать уложит. Жёстко стелешь, Ульфари. Ты дождь накликала? — снимая облепленные грязью сапоги и сбрасывая тяжелый меховой плащ, с которого ручьем текла вода, спросил Храйк.       — Ты согласен? — выгнула бровь знахарка, не отвечая на вопрос.       — Значит, ты, — сделал вывод Храйк.       Подошёл ближе и медленно провёл ладонью вдоль её позвоночника. Худая, даже тощая и безобразная, как Хель, но он привык отдавать долги.       — Если я скажу, что это случайность, ты поверишь? — прошептала она, почувствовав крепкие руки на бедрах и талии.       — Нет, но ты ведь не отпустишь меня, так? — закрыв глаза и стараясь не думать о том, что прикасается к вялой обвисшей груди и ласкает старуху, что по возрасту скорее всего старше, чем его мать, так же тихо ответил он.       На полатях завозилась Астрид, Верная, что пристроилась рядом с печью, подняла голову.       — Не здесь, пойдём наверх. — Ульфари по-девичьи гибко вывернулась из его рук и первая поднялась по ступеням, на середине лестницы обернулась и, улыбнувшись, проговорила: — И умойся, Храйк Фергюсон, хотя бы из уважения к моим сединам: от тебя воняет конским потом.       Храйк усмехнулся и, всё-таки наскоро обтеревшись полотенцем, поднялся следом. Ульфари сидела на широкой, явно для двоих, кровати в одной рубашке, прикрыв ноги одеялом. Храйку понравилось, что она не стала отворачиваться и отводить глаза, когда он стал раздеваться: ему никогда не нравились скромницы. Женщина, по его мнению, должна быть должна быть сладкой, мягкой и послушной, как восковая свеча, чтобы таять и гореть долго и жарко. Ульфари не соответствовала ни одному из этих пунктов: её тело было старым и ни вызывало малейшего желания.       — Не смотри и будь поласковей со мной, хорошо? — прерывисто и тихо выдохнула она, пряча лицо за волосами и ложась на спину. Ульфари не соответствовала ни одному из пунктов, кроме последнего, но то, как она, когда всё закончилось, просто молча отодвинулась, не оставшись, подобно многим, спать рядом, вызвало какую-то непонятную звенящую нежность.       — Иди к себе.       — Я останусь. Зимние ночи долги, а ты тёплая, — подкатившись ближе и целуя острое плечо, пробормотал мужчина.       — Я же сказала, иди к себе. Мы не одни, и ей это ни к чему.       — Ты довольна, ведьма? — с неохотой покидая нагретую постель, поинтересовался Храйк, натягивая штаны.       — Неплохо для первого раза, — фыркнула Ульфари, одеваясь.       — Всего лишь неплохо?       — Да, неплохо, — повторила она, рассматривая руки в лунных лучах: белая чистая и гладкая кожа, длинные ровные пальцы, короткие ноготки.       — Если с каждым моим поцелуем ты будешь так хорошеть, тебе придётся выгонять меня. — произнёс он перед тем, как уйти.       — Поверь, у меня достанет для этого сил. Иди, Храйк.       «Однажды ты уйдёшь сам».

***

      Ульфари сшила для Астрид жилет, мягкий изнутри, а снаружи прошитый цепочками из хитро сплетенных мелких металлических колец. Что-то наподобие, только без ткани, носили поверх кожаных курток стражи, а эту вещь девушка должна была носить под верхними рубашками, к которым знахарка пришила высокие глухие воротники, закрываюшие шею, и подплечники. Она же посоветовала ей понаблюдать за Храйком и перенять несколько типично мужских жестов, таких как руки в карманах или большие пальцы за поясом, потягивание с заложенными за голову руками и другие, немного рассказала о травах и снадобьях, научила хитрым способом убирать волосы на ленту и рассказала, чем мыть голову, чтобы дольше оставалась чистой. Девушка скоро приноровилась и стала заплетать по три косички на висках, потом убирать их наверх, вплетая в косу-гребень, как носили мужчины на Форше, а остальные — подворачивать в сложные узлы по всей длине. Смотрелось интересно: лицо казалось более длинным, скуластым, взрослым и совершенно чужим, волосы укорачивались втрое и становились оружием (если резко повернуть голову и зарядить таким «узелком» по лицу — мало не покажется!), а чёрная краска на веках меняла цвет глаз с синего на серый. Проведя эксперимент с деревенскими жителями, что ежедневно наведывались к Ульфари с просьбами, девушка осталась довольна: ни один из них не признал в ней девушку. Вместо заплечного мешка Ульфари выделила крепкую каркасную кожаную суму с длинным ремнём через плечо, куда Астрид сложила самое необходимое, разместив остальные вещи, которых вместе с продуктами оказалось не так уж и мало, в чересседельных сумках. Кожух по вороту и низу украсили стальные шипы и, самое главное — Храйк показал ей несколько приёмов, с помощью которых можно было легко заставить противника потерять сознание или убить. Астрид сама попросила об этом, будучи уверенной, что, если это будет необходимо, сможет, не колеблясь, отнять жизнь и не мучаться угрызениями совести. Ты или тебя, выбор невелик, а второй раз умирать в ближайшее время она не собиралась: леди должна быть готова ко всему, и в первую очередь должна полагаться только на свои силы, а цель у неё была стоящей. Она и так корила себя за то, что так надолго задержалась.       Ночами же девушка старалась не прислушиваться к происходящему наверху, понимая, что это её никак не касается, но получалось плохо отчасти от того, что кровать у Ульфари была жутко скрипучей, а она сама — громкой, и оттого, что Храйк, не стесняясь, днем сам проявлял к знахарке мужской интерес. Но при ней женщина держалась с неизменным достоинством истинной королевы, и воин то и дело получал по рукам чем придётся при малейшей попытке приласкать её, с лихвой отыгрываясь ночью. Кажется, ему эти кошки-мышки даже нравились. Для себя девушка из этой ситуации уяснила несколько важных вещей, которым не учила её мама: 1) Люди могут делать непристойные вещи ночью и при этом с непроницаемым лицом днём притворяться, что ничего не происходит; 2) И мужчинам, и женщинам необязательно любить, чтобы совокупляться, достаточно взаимного влечения, обоюдного согласия или договорённости (она случайно подслушала их разговор и знала, что таким странным способом Храйк платит за её, Астрид, лечение); 3) Через год ей придётся или полюбить своего нареченного, или просто смириться с тем, что он, подобно Фергюсону, будет частенько расхаживать по дому полунагим (её отец и брат себе подобного никогда не позволяли, а воин отговаривался тем, что ему просто жарко и без смущения демонстрировал себя, вгоняя девушку в краску).       На тренировках Астрид чувствовала себя рядом с воином очень неловко, чего никогда не было с Хофером и не могла полностью сконцентрироваться, когда Фергюсон прикасался к ней, показывая болевую точку на теле или поправляя руку: его касания казались ей грязными. Он, похоже, это понял и делал это тогда, когда слова не помогали. Вечером перед отъездом мужчина отсчитал и отдал ей половину своих стрел, набросал схематичную карту до Нордвига (посовещавшись, они решили, что девушке нужно ехать именно к королю), посоветовав в пути ночевать не на деревьях, а на постоялых дворах или у тропарей. Ульфари, в свою очередь, рассмотрев карту, добавила несколько пометок. Так в суете и делах прошло ещё полторы десятицы.       Утро выдалось слякотным и туманным. Мерин, привыкший к свободе, недовольно жевал удила, зябко вздрагивал и прядал ушами, не желая никуда идти и тем более — бежать. Ульфари тепло обняла девушку, шепнув: «Мы ещё обязательно встретимся», а Храйк неловко потрепал по плечу. Когда Астрид, немного проехав вперёд, оглянулась, они стояли рядом и смотрели ей вслед: знахарка чуть впереди, а Храйк за ней, обнимая за плечи.       «Они похожи на семью».       Как только всадница скрылась из виду, Ульфари повела плечом, сбрасывая его руку и ушла в дом.       Мужчина направился за ней и, усевшись за стол спросил:       — Ты знаешь, что я хотел бы уехать с ней. Когда ты отпустишь меня, ведьма?       — Я не держу тебя. Могу сказать, что ваши нити ещё пересекутся.       — Да, ведь я поеду за Астрид. Я обещал, что буду рядом.       — Асвальр и сама справится.       — Не слишком ли большую цену ты хочешь за свою помощь?       — Не больше, чем ты. Запрись, сегодня мы не ждём гостей.       Еще через пять дней Ульфари собрала ему сумку в дорогу и выставила со словами: «Ты мне более ничего не должен».