Держи меня за руку

Капли настойчиво пробивалась сквозь плотную завесу тумана, надёжно окутавшего от посторонних взглядов замерший в предчувствии скорого лета остров. Мелкая взвесь, казалось, заменила собою воздух и ниточками струилась по серьёзным лицам людей, спешащих в Большой Зал. Влага старым серебром путалась в разномастных бородах мужчин, расшивала недолговечным хрустальным бисером одежды женщин, стеклянно блестела на крышах и шлемах, кожаных доспехах и меховых плащах, оружии и косах... Спрятаться от непогоды не было никакой возможности, кроме как под крышей у огня, пылающего в очаге, но викинги и не к такому привыкли и поэтому, не смотря на промозглую зябкую сырость, на улицах было напряженно людно и шумно. Шутка ли: впервые за семь столетий с момента основания селения на Берке встал вопрос об изгнании сына вождя, да ещё и по такой причине! Деревня бурлила, как закипающая похлёбка в котле, а история, передаваемая из уст в уста, обрастала домыслами и подробностями. Торар, наблюдая это недоброе брожение мыслей, понимал, что Сморкала был прав, говоря, что проступок Хэддока затмит собой его вину. Действительно, новость разлетелась со скоростью лесного пожара и, если те, кто помоложе, сочувствовали влюбленной паре, то старшее поколение было настроено менее лояльно ко всем троим. В разговорах за прошедшие два дня многим вспомнилось своеволие и упрямство Иккинга, его непохожесть и показное неповиновение, но больше, конечно, досталось Астрид. Насмешки, шепотки и оскорбительные речи сопровождали её, стоило девушке показаться на улице и, она, трижды рискнув, закрылась дома и лишь теперь пришла на альтинг в сопровождении отца. Иккинга же Стоик после разговора, более походившего на монолог со стеной, скрепя сердце отправил в соседний со Сморкалой загон. Беззубика юноша предусмотрительно оставил в овраге и взял с Ингермана обещание, что тот позаботится о драконе, если что. В Большом зале было не протолкнуться, когда, не поднимая головы, Астрид тенью прошмыгнула на помост и стала за левым плечом Иккинга, нервно вцепившись в его ладонь. Лёгкое пожатие прохладных пальцев: " Я с тобой, я рядом." Чуть более сильное и теплое в ответ: " Я знаю. Мы справимся." Сморкала, стоящий поодаль, мельком взглянув на них, отвернулся. Он был один. Отец отрёкся от парня, как только узнал о случившемся и теперь, даже если каким - то чудом останется жив, на Берке юноше оставаться не имело смысла: для всех он был равен мертвецу, да и внешне напоминал скорее слугу Хель, нежели живого человека: всклокоченные волосы, бледное, с заострившимися скулами землистого оттенка лицо с глубокими тенями под прозрачными серыми глазами, безобразно раздувшаяся, начинающая гноиться верхняя губа. Смешанные чувства горечи, боли и острого запоздалого сожаления переполняли его изнутри. "О Боги, о чем я вообще думал! Знал же, что она никогда не будет моей по своей воле, никогда не будет смотреть так, как на него, никогда..." Викинги во все времена ценили женщин, сильных духом и Астрид была именно такой, позволяя себе быть мягкой только рядом с Иккингом. Только теперь Сморкала понял, что быть с ним до конца - её собственный и окончательный выбор и так же, не размыкая рук, они будут иди дальше, не смотря ни на что. По обоюдному согласию отцы ( и в туманной перспективе - деды) решили не сообщать остальным об " интересном положении" девушки, ведь незаконнорожденный мальчик ( а Торар яро надеялся на то, что у него будет именно внук, а не внучка) в случае благоприятного решения лагман1, не мог бы стать вождём. В этот раз решать судьбы виноватых будет старейшина, а не тинг, но каждый житель, желая знать, чем все закончится, торопился занять местечко поближе и заодно укрыться от надоедливой измороси. – Готи, готи идёт...– прошёл шепоток среди людей, почтительно расступающихся перед старейшиной. Сгобенная годами и ответственостью спина пожилой женщины, неторопливым шагом направляющейся к ожидающим своей участи молодым людям, казалось, согнулась ещё больше и только посох не даёт её сухонькому телу, скрытому объемной многослойностью одежды переломиться пополам. За ней чуть позади шёл Плевака: именно он должен был сообщить решение лагман, так как лучше всех разбирал её письмена. Целительница, подойдя к ступеням, стала подниматься наверх, поддерживаемая кузнецом под локоть и, дождавшись, пока он расстелит перед её ногами выбеленую шкуру, стала выводить на ней символы. – Что, что она говорит?! Плевака, читай, не томи! – раздались нетерпеливые возгласы из середины. – Тише вы! Разревелись, как Громобои в гон! – прикрикнул на толпу кузнец и, дождавшись короткого кивка, стал читать: – Законом, принятым нашими предками, пред очами Одина Мудрого и людей, собравшихся здесь, за содеянное прелюбодеяние волею своей назначаю Иккингу Хэддоку III по прозвищу Ужасный, сыну Стоика Обширного двадцать плетей и, коли он останется жив, дозволяю ему остаться на Берке, памятуя о его заслугах перед народом. Плевака остановился, перевёл дух, люди зашумели. Кто - то был согласен, кто - то – нет, но большинство довольно щурилось и кивало, признавая решение готи справедливым. Длинный и тонкий, свитый из узких полосок кожи бич с металлическими шариками на конце кисточки не оставит на сухощавой спине парня живого места, вспоров её не хуже меча, а отметины и боль ещё долго, если не всегда будут напоминать о том, что перед законом все равны. Астрид ахнула, Иккинг лишь сильнее поджал губы: все могло быть куда хуже. По крайней мере, он остаётся дома, остаётся с Астрид, а это главное. Сидя взаперти и грызя соломину, перед угрозой изгнания юноша понял, насколько дорог ему этот скалистый, продуваемый всеми ветрами клочок голых скал. Дом. Место, которое он хочет и будет защищать по - прежнему, куда он хочет и будет возвращаться, как бы далеко и надолго не улетал, ведь теперь для этого у него целых две причины. А небо...Небо - вот оно, всегда рядом, в одном взмахе крыла, вечное и холодное, как и одиночество, даруемое свободой. – Также – вновь раздался размеренный голос кузнеца –назначаю и Астрид Хофферсон по прозвищу Бесстрашная, дочери Торара Храброго десять плетей в наказание и назидание другим. Да будет так. " Десять плетей! Ой, лишенько!", " Зато другим неповадно будет, верно готи сказала!", "Неслыханно!", " Десять плетей, слышал?!", " Сурово, но поделом обоим!", " Ох, Фрейя Пресветлая! Изувечат ведь девку!", - загалдела, всколыхнувшись, толпа, едва Плевака умолк. Если для парня наказание посчитали достаточным, то для девушки - излишним, но спорить со старейшиной никто не стал. Никто, кроме Иккинга. - Я никому не позволю ударить Астрид. - негромко, но твердо произнес он, делая шаг вперёд и заслоняя её собой. Люди моментально затихли, ошеломленные его дерзостью. - Никто из вас никогда не притронется к ней. - Иккинг, ты опять?! - вскипел Стоик, уже жалея, что в своё время не драл мальчишку за уши и, видимо, желая восполнить это упущение в воспитании прямо сейчас. Торар довольно крякнул и попридержал друга за плечо. Меньшего от парня, которому решил - таки отдать дочку в жены, старый воин и не ожидал. " Весь в отца, такой же упертый и гордый!" - Я всё сказал, от...вождь. Моя спина в твоём распоряжении. Бей, сколько душе угодно, но Астрид не трогай. Не позволю. - Что скажешь, готи? Уважишь просьбу или нет? Последнее слово, как - никак. – обернулся Плевака к старейшине. Та задумалась, прикрыв глаза. "Хорошо. Где двадцать, там и тридцать." – через пару минут прочёл он. – Благодарю. Что же, не будем откладывать. – легкий поклон, почти кивок в сторону готи и пальцы юноши привычно споро забегали по ремешкам. Зеленая шерстяная рубаха мягко легла на край широкой скамьи, которую для этого тут же принесли и подняли повыше. Молодые женщины и девушки, на которых тут же зашипели мужья и отцы, с нарочитой поспешностью опустили головы, но пару томных вздохов Астрид все же услышала. Следом на доски животом вниз опустился и Иккинг, засунув между зубами, по совету Плеваки угольный карандаш и, сцепив пальцы в замок, обхватил тёплое отполированное дерево. – Иди, Стоик. – вкладывая в руку вождю плеть, говорит Торар.– Лучше ты, а то ведь убью ненароком поганца. О Боги Асгарда, как же больно наказывать своё дитя, наказывать за чувство, но нельзя, нельзя иначе! Вождь защищает свой народ и он же показывает ему, что для него все равны. Раз! Бич со свистом опускается на спину. На белой коже, исперщённой веснушками, появляется первая красная полоса. Два! Иккинг закрывает глаза. В уголках глаз скапливается предательская влага, зубы сильнее вгрызаются в мягкое дерево, рот наполняется вязкой слюной и щепой. Три! Астрид отворачивается и закрывает лицо ладонями, не в силах наблюдать, как пляшет по спине любимого плеть и шепотом просит Фригг облегчить руку Стоика и даровать Иккингу спасительное беспамятство. Три! Глухой, первый и единственный стон невольно срывается из губ. " Терпи. Кричать нельзя". Четыре! Соленая вода щиплет раны, смешивается с первой кровью и нарядными розовыми струйками стекает на светлые сосновые доски помоста. Пять! Народ считает, загибая пальцы или шёпотом про себя, считает отмеренную готи справедливость. Шесть. Семь. Восемь... Удары опускаются один за одним, размеренные и неторопливые и ничем не выдают дрожание отцовских рук. "Тридцать." - шепчет Астрид, резко опускается на колени, обнимая потерявшего на двадцать третьем ударе сознание парня за голову и торопливо проверяет, бьётся ли жилка на его шее. Жив. Она плачет и первый раз в жизни не стыдится своих слёз, с трудом разжимая сведённые пальцы и вытаскивая изгрызенный в лохмотья карандаш, поцелуем прикасается к губам. На спину, превращенную в кровавое месиво, она старается пока не смотреть. Он жив, её Иккинг жив и это главное. Торар помогает ей вынести юношу из Большого Зала к дверям и погрузить драгоценную ношу на Змеевика. Жители провожают их молчанием. – Астрид, ты уходишь? Но как же Сморкала? Ты не хочешь узнать, что решила готи? – взволнованно спрашивает Рыбьеног. - Мне всё равно, что будет с ним. Приведи Беззубика. Иккинг захочет видеть его, когда очнется. - холодно и резко отвечает девушка, запрыгивая в седло. – Громгильда, домой! Быстро!