Держи меня за руку

– Хедер, передохни - ка минутку. – Сейчас. Р-р-рах! Деревянный щит раскалывается надвое от мощного удара. Девушка рывком выдергивает глефу из земли, садится на поросший мхом валун и нежно, почти любовно протирает отполированные до зеркального блеска лезвия тряпицей. – Что ты хотел, брат? Говори, я слушаю. – У меня к тебе разговор. Серьёзный. – издалека начал Дагур. Никогда не отличавшийся тактичностью и привыкший сначала делать, а потом ( иногда) думать и анализировать свои действия, рыжеволосый предводитель Берсерков на сей раз осторожно подбирал слова: разозленная Хедер страшнее Шипотеза, охраняющего кладку, уж это он знал наверняка. В ней, как и в нем самом, кровь была горячее лавы неспящего вулкана и неважно, что заставляло её кипеть. Ненависть или любовь, ярость или отчаяние – дети Освальда Разлюбезного любому чувству отдавали себя без остатка, целиком, каждый раз сгорая в шквале эмоций и возрождаясь из пепла несбывшихся надежд, чтобы жить и сражаться опять. – Что - то случилось, что ты прерываешь мою тренировку? Голос Хедер спокоен и ровен, руки сноровисто чистят оружие, глаза опущены, но Дагур видит их отражение в металле. Пепел, но не пламя видит он в их густой зелени. Девушка словно потухла изнутри и ему кажется, что он знает причину. Ладони мужчины непроизвольно сжимаются в кулаки. " Видит Тор, если он обидел её, быть войне. Не прощу!" – Да, дракона мне в печенку, случилось! Ты собираешься улететь к Крылатым Девам, стать одной из них, а я узнаю об этом последним и от посторонних людей! Почему, Хедер? – Война закончилась, деревня восстановлена, жизнь потихоньку налаживается. У тебя есть Мала, вы вдвоём вполне справляетесь с делами. Мне тут нечего делать. Думаю, и мне, и Розе Ветров будет лучше у Атали. Пока на правах гостя, а там посмотрим. Со мной, кстати, полетит Марэг. – И давно ты решила? – Честно говоря, я давно думала об этом, но месяц назад решила окончательно. "Какое поразительное совпадение! И ровно месяц назад Иккинг улетел домой и выглядел, как в воду опущенный." – подумал мужчина, но вслух сказал иное: – Пиши почаще. Я буду волноваться, сестренка. – Спасибо, я знаю. Что - то ещё? –видя, что настырный братец и не думает уходить, недовольно спрашивает девушка. За прошедший с его отлёта месяц её чувство стало походить на шрам застарелой раны: вроде уже и не болит, но все же напоминает о себе постоянно и она, ища спасения, загружала себя работой. Ей и сейчас хочется побыть одной, хочется довести себя до изнеможения тяжелыми выматывающими тренировками, хочется забыться глубоким сном без сновидений о зеленоглазом юноше, хочется забыть его, не знать его, не любить, не желать. – Я всё хотел спросить: ты тогда не пришла проводить Иккинга. Почему? – резко сменив тему и надеясь застать её врасплох, наигранно - удивлённо бросает мужчина. – Вы же довольно близки с ним, так? Щелчком сомкнув лезвия и закинув оружие за спину, Хедер поднимается, поправляет одежду, накидывает капюшон и отворачивается от брата, намереваясь уйти. " Плохо." –хмурится Дагур. – " Насколько бы сильной она не была, слишком многое ей пришлось пережить." – Не пришла и всё. Не захотела. – И все же, почему? Что - то случилось между вами, о чем я не знаю? - продолжал допытываться вождь. – "И не узнаешь." Нет - нет, всё нормально, Дагур, правда. Я пойду, ладно? Хедер делает пару шагов, но Дагур останавливает её, развернув к себе за плечи и слегка встряхивая. От этого движения капюшон сползает и его взгляду открывается бледное лицо сёстры. Глаза её полны влаги, и похожи на лес, отражающийся в подернувшемся первым ледком горном озере. Она ещё не плачет, но, вскинув подбородок выше, безуспешно пытается скрыть от брата эту непрошенную, непозволительную для воина слабость. – Ты думаешь, я совсем идиот и ничего не вижу? – прижав к себе и мягко поглаживая сестру по голове, тихо спрашивает Дагур. – Братишка Иккинг нравится тебе, да? Нравится, не как друг, а как мужчина? – Нет. – дернулась Хедер. – И поэтому ты поцеловала его? –усмехнулся вождь. – Я, может, и был пьян, но не настолько, чтобы этого не увидеть, как и добрая половина наших воинов. Так друзей не целуют, Хедер. Многие из них жизнь бы отдали, чтобы оказаться на его месте, поверь. Так что не лги, сестра, хотя бы мне не лги. Ты любишь его? – Я не нужна ему... – Хедер, я спросил не об этом. Ты любишь его? – Не знаю. Да, наверное. Я запуталась. – Я утром нашел в курительнице остатки любистка. – перебил её Дагур. – Ты была с ним той ночью и поэтому... – Не твоё дело! Я свободная женщина и сама вправе выбирать, с быть и кого любить! – сбрасывая крепкие руки с плеч, зло кричит Хедер. – Ты мне не отец, чтобы указывать! – Значит, не была... – заключил он, игнорируя до боли обидное высказывание. Ради Хедер он изменился, отринув безумие, на долгие годы ставшее целью существования и стал тем, кем был сейчас. Она и Мала были его якорем, пристанью и щитом и Дагур изо всех сил пытался уберечь сестру от подобной участи. Слишком хорошо он помнил, каково это – отдавать, не жалея, всего себя, свою жизнь и жизни других на потеху безумной страсти и, хотя чувство Хедер более светлое, нежели месть, но столь же разрушительно. Берсерки любить иначе не умеют. – Тебе хорошо, у вас с Малой полное понимание. Аж завидно. Ты совсем ручной стал, брат. – совершенно по - детски шмыгнув носом и надувшись, проворчала девушка. – Эх, и поэтому ты решила сбежать? Глупая! – засмеялся Дагур, снова протягивая к себе и делая вид, что не заметил её слёз. – Признаться, и я надеялся, что у вас что - нибудь с братишкой срастется, поэтому и попросил Стоика прислать его, да, видно, не Судьба. Не переживай, сестренка. На Хеддоке свет клином не сошелся, встретишь ещё викинга себе под стать. – Атали так же сказала. Но я все равно улечу. Мне надо подумать. – Хорошо, пусть будет так. Если что, знай, что тут твой дом и мы всегда будем рады тебе и всегда поможем. Мы семья, Хедер, а Берсерки своих не бросают. – Я знаю, Дагур. Я вернусь. Когда - нибудь обязательно вернусь. После разговора девушке стало легче, словно Дагур, уходя, унес с собой и её боль. На следующее утро Хедер, тепло попрощавшись с братом и его женой, покинула дом, направив Гроссмейстера на юг. Впервые за месяц она знала, что делать. ************************************ За стенами воет и беснуется норд: тут, на высоте, его глушат частые скалы, но порывы все равно настолько сильны, что валят с ног и перемещаться по деревянным мосткам по одному невозможно. Снежинки мелкими колючками врезаются в закутанные по самые глаза лица часовых, замерших на своих местах подобно статуям. Селение Крылатых Дев, по крыши засыпанное снегом, спит и лишь в одном доме виден свет. - Давай, девонька, давай ещё раз! Немножко осталось! Побелевшие пальцы до хруста впиваются в края кровати; медные, спутавшиеся от многочасовых метаний волосы в беспорядке разметались по простыни; нагое тело матово блестит от пота. " О Фригг, мать Асов, помоги! Как же больно..." Очередной женский крик. Острая боль во всем теле сменяется непривычной, позабытой за сорок недель лёгкостью и пустотой. Повитуха бережно подхватывает вопяшего младенца под шею и спину, быстрыми, отточеными за много лет движениями смывает с него кровь и, завернув в материнскую юбку, подносит к её лицу. Измученная схватками молодая женщина с улыбкой поворачивает голову, пытаясь разглядеть свое дитя, но в глазах черно. Она слишком устала, слишком измотана, но счастлива. – У тебя мальчик, милая, мальчик! Вот муж - то порадуется! –приговаривает целительница. –Давай я его переложу пока и приведем тебя в порядок. Ещё не всё. "Мальчик... Сын. Мой сын. Спасибо, Фригг. " Повитуха укладывает ребёнка в глубокое долбленое корыто, застеленное шкурой. Тёплой водой она поит и обмывает роженицу, потом помогает одеть длинную свободную рубаху и, возвратив ей малыша, укрывает обоих несколькими одеялами. – Спи, милая. – пододвигая табурет к кровати и ставя на него кувшин с отваром и кружку, говорит женщина. – Я зайду утром. Через три дня, когда Марэг немного пришла в себя, в целительском доме её посетили Атали и Хедер. Пока Хедер с любопытством рассматривала сморщенное личико спящего младенца, а Атали подсела к гостье. – Как ты себя чувствуешь? Ингрид сказала, что роды были тяжёлыми. – Благодарю, что позволила остаться здесь. Мне уже лучше. – Ты действительно решила остаться с нами? – Да. Мне по нраву такая жизнь. – Тогда я даю тебе месяц, чтобы найти сыну семью. Даже такой маленький, он все равно будет беспокоить Шипорезов. – твёрдо сказала воительница, стараясь не глядеть в сторону младенца. –Подумай, готова ли ты к такой жертве. Мне жаль, поверь, но таковы наши законы. Если бы это была девочка... Марэг вздрогнула. " Всего месяц? Так быстро?!" - думала она, наблюдая, как крохотные пальчики проснувшегося сына сжимают палец Хедер. – Он улыбается, Атали! Улыбается мне! – воскликнула Хедер. Видят Боги, как же она ждала, как любила своё дитя, но... Насколько бы не были свободными нравы на их родине, девушку, осмелившуюся родить без мужа, ждало осуждение. Назад пути нет. – Хорошо. – Марэг отвернулась от импровизированной колыбели. - Я знаю место, где его примут, как своего. Я отвезу его туда. Сама. – Хорошо, будь по - твоему. –кивнула Атали. –И где это? – поинтересовалась Хедер, когда воительница вышла, сославшись на дела. – Место, куда ты отдашь его? – В доме его отца ему будет хорошо. Раз я не могу его оставить, то пусть он решает, жить или умереть нашему сыну. И не отговаривай, Хедер. Я так решила. – Разве у тебя нет сердца? – вскричала девушка. – Это же твой ребёнок! Давай вернёмся домой, я поговорю с братом и он поможет тебе! – Нет. Я не вернусь с тобой. – У твоего мальчика зелёные глаза, подруга. Яркие, как весенний луг. – задумчиво произнесла девушка. – Редкий цвет. И волосы, как огонь. Как ты назовешь его? – Никак. Не хочу привыкать. А волосы... Мои. Я рыжая, не забыла? И глаза " Его." тоже мои. – И все же, Марэг: кто его отец? – не отставала девушка. – " Неужели...Неужели Дагур?" – Не спрашивай, не скажу. Я поклялась. – Марэг?! – Я устала. Иди, Хедер. Едва за девушкой закрылась дверь, Марэг, превозмогая тянущую боль в пояснице ( целительница заверила, что через неделю - другую всё пройдёт) подошла к младенцу и, вытащив его из корыта, прижала к груди. По щекам её текли слёзы. - Прости, родной, но там тебе будет лучше. Прости.