Влип

Сияет, как начищенный пятак. Скептически осматриваю светлые брюки, стильную тёмно-бордовую рубашку, явно новую, потому что топорщится в плечах. Представляю, как через пять минут всё это будет заляпано глиной, и, вздыхая, снимаю с себя рабочий фартук. — Что-то вы слишком нарядный, Владислав Леонидович. Рукава закатайте. — Влад, — поправляет. Уже не в первый раз, кстати. — Прекрати это. Мы не в университете, да и разница в возрасте у нас не такая большая. — Влад? — притворно удивляюсь. — Что, может ещё и на «ты» перейдём? — Да, давай, — подхватывает. — Давно пора! Принимает фартук и, приложив к себе, тут же разворачивается спиной. Замирает, молчаливо прося помочь с завязками. Вот всегда так. Пользуется любой возможностью, чтобы быть ближе. Чтобы касаться. Ужасно тактильный. Ужасно любвеобильный. Стоило только раз проявить лояльность, и это существо, что почувствовало вседозволенность, теперь просто невозможно остановить. Ломает меня. Раз за разом. Так легко, будто вообще без усилий. Принципы, как и попытки сопротивляться, летят к чертям. И я поддаюсь. Как в тот раз, когда он впервые пришёл в эту мастерскую. Шевцов пересмотрел всё готовое добро на полках и чуть не организовал мне приступ тахикардии беспрерывным потоком лести. И доведя до кипения, с лёгкостью утащил в укромный уголок. Целоваться. Или когда заболтал и привёз к себе домой. Накормил котлетами и почти исполнил собственную фантазию, облапав за коленки и забравшись под стол. Еле ноги унёс. И куда только подевалась та робкая бестолочь, что от одного лишь взгляда краснела? …Котлеты, к слову, оказались кошмарными. Пришлось вернуться на следующий день и нажарить нормальных. — Садись за круг, я тут подготовил хороший кусок. Пока ведёт себя прилично. Алчно смотрит в сторону рабочего стола, где всё уже готово для мастер-класса. Я сам подал идею. Сам пригласил на это почти-свидание. Почти, потому что помимо Шевцова мне нужно уделить внимание ещё и печам. Работа не ждёт. Сначала сам пробую глину. Холодная. Бросаю на круг и чуть смачиваю, чтобы легче шла. — Никогда не пробовал, — сообщает Влад и усаживается напротив. Я же запускаю установку, и круг начинает вертеться. — Что будем делать? Горшок? Миску? Вазу? — Как пойдёт. Давай, ладони намочи. — Подчиняется и тут же хватается за кусок вращающейся массы. Та бьётся в руках, и я спешно подтираю водные подтёки, чтобы не пролилось. — Сначала найди центр. Почувствуй. Давай, сильнее. Пробует давить, но ничего предсказуемо не получается. Поэтому накрываю его ладони своими, стараясь, чтобы давление шло равномерно. Выдыхает тихо. — Теперь надо прогнать несколько раз вверх-вниз, — показываю и отпускаю, — осторожно. — Ну, это я умею, — во фразе больше подтекста, чем прямого смысла. — Не болтай, — осаживаю и тут же поправляю себя, чтобы не обиделся: — Руками не болтай. Прижми локти к бокам. Подчиняется тут же. Сосредоточен, и от усердия даже рот приоткрыл. Глаза сияют. Сегодня в линзах, и поэтому другой. Словно более открытый. Замечаю в волосах едва намечающиеся завитки. На самых кончиках. Сейчас коротко пострижен, но как отрастут, наверное, будут здорово кучерявиться. Интересно посмотреть, каким барашком станет к весне... Спустя несколько минут начинает получаться. Шевцов забавляется, пробуя разные формы. И хотя он грубо нарушает технологию, не мешаю. Лишь то и дело убираю лишнюю воду. Не может долго сидеть в тишине. — В группе ты старше остальных, — вспоминает вдруг. Глаза круглит: — Второгодник? — Неа, — качаю головой. А его тут же любопытство разбирает: — Расскажи! Расскажи о себе. — Да о чём рассказывать… — Расскажи, например, почему поступил в художку? У вас парней на потоке раза в три меньше, чем девчонок. — Ну… — пытаюсь нащупать, с чего бы начать. — У меня в родном городе художественный колледж есть. Я туда сначала подался. Закончил «декоративно-прикладное». А поскольку учился на бюджете, послали год отрабатывать на керамический завод, — вспоминаю и содрогаюсь: — Жесть, если честно. Меня не распределили в цех глазировки, а поставили на литьё. Ну, знаешь, когда жидкую глину в формы заливают, она там сохнет, ну и получаются разные интересные изделия. Я же здоровый, вот и заставили таскать тяжелые поддоны с подсохшими горшками и кашпо. А на всё творческое девчонок сажали. Такая вот дискриминация. Слушает внимательно. Да так, что забывается, и выстроенная вазочка от случайного нажатия тут же сминается, и на круге вертится уже один только неопрятный глиняный ком. Вообще не расстраивается и начинает мастерить заново. — А тебе такого было мало, конечно? — После первых двух дней работы думал, что сдохну от тоски. Потом приноровился. Понимаешь, когда делаешь что-то руками, мозг отдыхает. Отключается. А по вечерам я читал, чтобы не деградировать. И рисовал эскизы. — А потом решил, что участь простого работяги не по тебе? — Ну, мне, вообще-то, армия грозила, — неохотно признаюсь. — Поступил ради отсрочки… — Пф, ну да. В армии тебе делать нечего. — А отец не оценил. Ладно! Мне кажется, достаточно. Вместе снимаем заготовку и ставим просушиться. Вазочка выходит изящной, хотя и слегка кособокой. Но для первого раза — вполне. Шевцов тут же просит ещё, и я оставляю его у гончарного круга, а сам принимаюсь за работу. Нужно перегрузить печь. Она у нас одна и поэтому всё время работает. В это утро свободен только я: мои ребята с головой окопались в той самой курсовой по живописи. А вот мне повезло больше: мне рисует Миха. В качестве моральной компенсации. Знал бы Миха, в какую яму меня толкнул… Знал бы я месяц назад, что так безнадёжно вляпаюсь в голубой роман. Точно бы бежал от Шевцова со всех ног. И в то же время чувствую себя обманщиком. Чувствую себя немного помешанным. Потому что позволяю. Потому что в последнее время думаю о Шевцове гораздо чаще, чем следовало бы. Постоянно думаю. Клинит. Когда сам выключает круг, не подаю виду. Шевцов молчит, но хотя бы не мешает. Нутром чувствую, что пялится. Смотрит на меня и теперь делает это в открытую. Теперь точно не отведёт взгляда, если обернусь. — Я вот думаю, — говорит вдруг. — В университете ты — студент, а здесь ты — мужчина. Здесь ты другой. Нравишься даже больше. И это — бесчестное нападение со спины. Тут же внутренности словно кипятком ошпаривает. Нельзя так со мной. Требую пощады. Шевцов же начинает суетиться. Педантично моет руки, снимает фартук и подбирается поближе. — Накачанные. — Лапает за плечи, а потом и вовсе обнимает, вжимаясь носом в шею. Я же усиленно делаю вид, что не замечаю повисшего на мне мужчину. Ставлю в печь последний горшочек, плотно закрываю дверцу и включаю обжиг. Всё, теперь свободен. Или нет. Поцелуями шею обсыпает. И мурашки с головы до ног. — Полегче, — почти умоляю, а он недовольно рычит и сжимает ещё крепче. — Не могу, — шёпотом. — С ума меня сводишь. Завожусь с пол-оборота. — Влад… Мы же договорились, — напоминаю. Ломаюсь, хотя самому хочется. Пока только распластать его по стене и поцеловать. О большем не думаю. Не могу думать. Страшно. — Чёрт, — обиженно. — Сколько можно меня изводить?.. У меня и так давно не было. — Почему давно? — Разворачиваюсь всё-таки. И теперь смотрю прямо в лицо. — Эмоционально трудно ложиться под первого встречного. Особенно, когда влюблён. Снова делает это. Признаётся легко, а у меня дыхание перехватывает. И как такое выносить? Не могу. Это слишком уже. — Дай мне, — просит тут же. Не уточняет, что именно. От робости — ни следа. В глазах — одно лишь желание. — Влад… — Ну, в любом случае ты знаешь, что я хочу на новый год. Кого. — Твой подарок я уже запаковал. Внутри моего, конечно, — набор тарелок. А он пишет сайт. Я случайно подсмотрел. Ужасно не терпится увидеть, что там в итоге получится. — Скажи, а насколько ты уже смирился? — спрашивает вдруг. Очень серьёзно спрашивает. — Со мной? С тем, что я — мужчина? — В процессе, — в жар тут же. Он же смотрит выжидающе, словно на что-то решаясь. — Какие планы на новый год? Не вопрос — предложение. И не то чтобы я не рассчитывал на подобное. Медлю. Как никогда ясно понимаю, что пора уже на что-то решаться. Смех вдруг разбирает. Теоретически, я могу сейчас даже отказаться. Ага. — Наверное, — слова даются с трудом, — хочу провести его с тобой.