Шео, замени меня!

      «Здравствуй, дед Шеогорат, борода из ваты. Это ты тут виноват, что я весь поддатый»… — такие дурацкие стишки крутились в голове Дэйла Сальваторе, пока взгляд его блуждал: с тёмной половинки зала — на яркую, с яркой — на Шеогорат, с Шеогорат — на тёмную…       И вроде ничего такого ужасного не было в девочке, сидящей на троне. Ну, полуэльфийка, притом явная — так ведь и не такое бывает. У этой хоть сочетание двух половинок вышло вполне симпатичным. Этакая детская милота в сочетании с сексапильностью. То ли мороженым угостить, то ли в постель заманить. Маленькая, изящная, черноволосая, черноглазая. Кожа медового оттенка. Куколка, одним словом. Одежда, правда, странная, как из двух половинок сшита. Никто так не носит, кроме…       …кроме Принца Безумия. Ну, в данном случае, Принцессы.  — Принца, принца, — ехидно улыбнулась девчонка. — Возраст и пол в данном случае значения не имеют. Мы ж, это, не люди, а сущности. А то ишь, слюнки пустил. — погрозила она пальцем художнику. — Ну, где там твоё мороженое?       Прожжёный ловелас вдруг залился краской. «Что за скамп?» — подумал он. — «Эта кукла издевается надо мной? Да ещё мысли читает. А ведь должно быть наоборот — это она должна краснеть от моих намеков! "  — Радость моя, да на твоей наглой рыжей моське все твои мысли написаны! — расхохоталась «Принц». — Ты настолько ярок, что ни разу не изощрён. Зачем? С тобой легко и просто, и ты никому ничего не обещаешь. Кстати, похвально. Люблю таких, простых и открытых… сестринской любовью!       Взор её переместился на призрак Мартина Страстоцвета. Тот стоял угрюмый, опустив очи долу, а пальцы его прозрачных рук нервно танцевали.  — А ты что нос воротишь, красавчик? Нет, я понимаю, разбитое сердце, всё такое. Сама проходила. Но блин, тут перед тобой дама на троне… а он как бука. Хоть бы поклонился!       Призрак отвесил деревянный поклон. Словно всё его тело состояло из дощечек, скреплённых шарнирами.  — Ах да, я же не в твоём вкусе, — вздохнула леди Шеогорат. — Ты же у нас по лебедям…       Тут призрачные щёки Мартина подёрнулись закатным румянцем. Ибо не раз слышал, как девушек лёгкого поведения именовали «лебедями» — вместо неприличного, но справедливого прозвища. «Она знает про Лилию?» — мелькнула мысль.  — Кто ж не знает Лилию — Лилю знают все, — ответила она на его мысль. — Возможно, в будущем вы встретитесь, когда её одержимость мужчинами доведёт её до Дрожащих Островов. А может и нет — это всё же Мания, а не Деменция. Итак, — вдруг стальным голосом произнесла Принцесса Безумия. — Что мы имеем? А имеем мы старое, как Вселенная: «Любовь правит миром». Любовь к женщине. Любовь к искусству. Любовь к ближнему своему. И мне придётся распутать этот клубок, разумеется, с вашей помощью, джентльмены. Упс! Что здесь делает этот труп?  — Леди Шеогорат, он живой, — решился подать голос Дэйл. Мартин сильно побледнел, скулы его заострились.  — Правда? Ну-ка… и впрямь живой, — удивилась жуткая девчонка. — Правда, в таком случае, овощи тоже живые. Санитары, поместите пока его в холодильник… то есть в Бассейн Бесстрастия. А то умрёт, чего доброго. А таскать вам его будет недосуг. И кормить. И пеленки менять…       Теперь покраснели оба.  — Угадала? — весело улыбнулась Леди Шеогорат. — Я даже знаю, чьими стараниями он до сих пор жив. Ну так вот. Вы реально думали, что я вас позвала для приятного времяпрепровождения? Нет, у меня на вас иные планы…       Художник и призрак поэта тревожно переглянулись.       «Что, и здесь то же самое?» — сказали глаза Мартина, ни разу в жизни не работавшего, но видимо, затюканного матерью незадолго до смерти.       «А ты думал, нас на чай с пирожками пригласили?» — ответил ему взгляд Дэйла. — «Я так и знал, что с ихним гостеприимством что-то нечисто. А что это ты так испугался?»       «Так я же… ничего не умею»…       «Понятно всё с тобой, белоручка. Не дрейфь, выплывем».       И оба ни капельки не удивились, что могут читать мысли друг друга. Пока не увидели грустную улыбку Леди Шеогорат.  — Я не только это могу, — кивнула она. — Я могу, например, даровать тело вот этому привидение без мотора, — изящно и совершенно бесцеремонно ткнула она пальцем в Мартина. - А вот что тебе подарить, художник, помимо особых сияющих красок или Кисти Истинного Мастерства, не знаю. Как-то несправедливо получается. Поэтому, поскольку время поджимает, вам будет разом и задание, и награда. Вы должны занять места по обе стороны от трона. Кто какое, думаю, не стоит объяснять. Проблема в том, что эти места уже заняты. Каким образом вы устраните конкурентов, ваша проблема. И ещё… — девушка подалась вперёд, поймав взглядом обоих соискателей, хотя как ей это удалось, вздрогнувшие парни не поняли. — Может случится так… да скорее всего, оно и случится! — что вы застанете на троне не меня, а Истинного Шеогората. И тогда вам обоим придётся тяжко. Ибо сегодня Вторая Ночь. Так что поторопитесь!       Двое Советников стояли по обе стороны от трона. Тонкий, сухопарый бретонец, некогда работавший костоправом и превратившийся в законченного циника, для которого любой человек лишь набор мяса и костей. И толстенький полукровка-имперец с ушами босмера, даже здесь не снимающий красного клоунского носа — профессия довела его до того, что он высмеивал даже откровенную трагедию. Советники менялись каждые сто лет, и всякий раз у них были разные истории. И уходили при малейшем обнаружении сходства с недоброй памяти Тейдоном и Сил. Уходили, растворяясь в Мании и Деменции, соответственно их изначальному безумию. А на их места приходили новые, с незамыленным взглядом, сохранившие, несмотря ни на что, интеллект и добрую душу. Принимая из рук предшественников скверную, собачью работу.       На сей раз всё не так. Уайт и Хидраргиус пока ещё вполне компетентны. И Элль не собирается их менять. Как только всё закончится, независимо от того, чем именно закончится, они вернутся на свои места. Но Дэйл и Мартин не должны этого знать. Пусть стараются.  — Так, господа, — сказала Элль. — Вы прекрасно знаете, что творится в мире. Врата Шеогората стали открываться не в глухих местах, а в местах скопления людей. Вы заметили, какой урожай нынче на рабочих? В прошлом году это были матросы. В позапрошлом — «вольноотпущенные» крестьяне. Ещё раньше — кадеты. Я ещё не до конца поняла принцип, но это ненормально даже для царства Безумия. Оно разрослось настолько, что Пасваль скоро отодвинется от Нью-Шеота на расстояние, равное расстоянию от Брумы до Анвила. А то и дальше! И наше царство поглотит какой-нибудь соседний план.  — А что такого? Ведь это клёво! Спроси любого! — с ужимками запел Хидраргиус.  — Другого клёва ты не встречал никогда? — насмешливо оборвал его Уайт. — И что мы делать будем с этим наплывом мяса? А мясо будет.  — Печально, мой тёмный Советник, но ты прав. Это соблазнительно — расшириться за счёт, к примеру, Мерунеса Дагона, и привить его подданным некоторую эстетику, но куда нам девать бывших обитателей его царства? А точнее, жертв? Они непременно захотят себе лучших условий, по сравнению с прежними, и забудут спросить мнения коренных жителей. И будут мясо, кровь и кости. Так вот, друзья мои. Я ищу замену себе, и это будет один из этих двух. Поэтому подготовьте собственный уход. Как хороший, так и плохой вариант. Они должны в это поверить.  — А как же твой брат-акробат, истинный Шеогорат? — хихикнул бывший клоун.  — Он не захочет сделать прыгалки из наших кишок? — опасливо вращая глазами, добавил бывший костоправ.  — Не волнуйтесь, с ним всё оговорено, — подмигнула им Элль.       На сей раз парочка творческих личностей забрела в Крусибл. Не хотел Сальваторе этого делать, но Блисс кружил голову, и бешеная эйфория очень плохо влияла на способность логически мыслить. Ему требовался толчок в противоположную сторону, от радости к грусти. А что до Мартина, то художник надеялся, что отсутствие рядом собственного почти бездыханного тела несколько облегчит состояние поэта.       Кто знает, может это и было главной ошибкой. А может, всего лишь одним из факторов, повлиявших на… Но об этом позже.       Крусибл ожидаемо не понравился Дэйлу. Ну не любил он «фузу»* в живописи. Даже там, где она была необходима. Оттого даже тени у него сияли и лезли вперёд. А Крусибл был одной сплошной фузой. Что ни зелень — так буроватая и серебристая плесень. Что ни свет — так стальные и охристые грязноватые камни. Что ни тени — то такая глубокая умбра, какая только у болотной водицы встречается. А всё вместе создавало столь унылый ансамбль, что даже непробиваемого холерика Сальваторе пробрало. Зато в мозгу прояснилось.  — Смотри на небо, — сказал он Мартину, и призрак поэта послушно задрал голову к сиренево-розовым туманностям. Даже они здесь были неяркими, приглушёнными, размытыми. Но хотя бы сохранили чистоту цвета. И создавали контраст унылому Печальному Району, делая его ещё печальнее.       Возможно, и это было ошибкой Дэйла, ибо, стоило ему отвернуться, как безвольный Страстоцвет перевел взгляд на землю… потом снова на небо… опять на землю… и заплакал. Тихо, чтобы не услышал друг, погружённый в состояние задумчивости — неслыханное дело! А то схватит, начнёт трясти, ругаться, а у Мартина и без того душа болит. Сейчас-то она болит в меру, как раз то состояние, в котором он стихи писал. Но станет хуже — опять побежит топиться. А призраки не тонут, какая досада…       Тем временем Дэйл пришёл к какой-то мысли и сказал:  — Вперёд, о мой печальный друг. Поговорим с Советниками. И имей в виду — я своего убивать не буду, и тебе не советую. Даже если сам попросит.       Мимо него, как живая иллюстрация или комментарий, пролетело тело, расплющилось о мостовую. Капли крови пролетели сквозь Мартина и забрызгали Дэйлу штаны. Затем, мерзко хихикая, в паре шагов пробежал кто-то маленький, волоча на хребте освежёванную тушу собаки. Та была ещё жива и панически визжала. Потом, что-то бормоча, худая женщина в лохмотьях с капюшоном нырнула в тень.  — Пошли, пошли, — поторопил художник. — А то я живой, зарежут — и что ты делать будешь?       Мартин, сердитый, что ему перебивают лирический настрой, последовал за другом.       Ещё одной ошибкой Дэйла стало то, что он забыл одно из наставлений Элль. Насчёт Второй Ночи. А ему следовало бы помнить! Но он вспомнил что-то, лишь когда узрел пятерку мазкен, бряцающих фиолетовыми бронекупальниками, которые неслись во весь опор в глубь Крусибла. Что там происходило, художник боялся даже представить. Даэдрические красотки вели себя точь-в-точь полицейские, по свистку несущиеся разнимать какую-нибудь грандиозную поножовщину... или уже собирать трупы. Участвовать в этом Сальваторе не собирался, нежный Мартин - тем более, но обоих почему-то захватили предчувствия чего-то нехорошего.       По шуму, крикам, хохоту и стонам Дэйл определил, что предчувствия его не обманули, и, сбежав из Крусибла, они из огня угодили в полымя. Что за скамповщина творится в этом царстве? А ну как беда поджидает их в самом дворце?       Беда их и впрямь поджидала. Звали её Шеогорат. Согласно договору, Элль спряталась в глубинах собственного разума, и выпустила наружу своё Безумие. И теперь на троне сидела не девушка-полуэльфийка, а развесёлый джентльмен с бородкой и жёлтыми змеиными глазами. И глядя на смеющихся, плачущих, орущих и творящих непотребства слуг, он едва не плясал на своём троне. - О, новые души в мою коллекцию! - громогласно захохотал он, но Мартину почудилась в этом смехе вселенская боль. Или сыграла шутку его меланхолия? - Да какие красивые! Так и играют, так и переливаются! Превращу-ка я вас, пожалуй, в камни. Благородный тёмный аметист и сияющий гранат-спессартин! Недаром я ношу эти цвета в своём наряде!       Одежда Безумца была окрашена именно в эти цвета. Яркий апельсиновый и глубокий фиолетовый. Цвета безумной радости и безумной печали. И почему-то именно у Шеогората эти цвета казались особенно яркими. Леди же как будто стеснялась их. - Впрочем, вы гости не мои, а моей ученицы, поэтому я повременю делать из вас украшения, - почти нормальным голосом сказал Шеогорат. - Я даже не буду делать узорную вышивку вашими кишками и ужорную выпивку из вашей крови**. Я просто посмотрю на вас и немножечко поиграю вашими душами. Совсем чуть-чуть. Подойдите поближе, а то тут бегает этот безумный ящер со своей вилкой. Твой коллега, Мартин-Цветок-Страсти. Можешь попытаться отнять его вилку... тьфу, тебе же нечем. В общем, уйдите с дороги этого чешуйчатого паровоза, а то задавит...       Парни послушались. Мартин слегка замешкался, и сквозь него пролетел аргонианин, вооружённый большой вилкой. У Дэйла от такого зрелища ноги совсем обмякли, он потерял над собой контроль и... захихикал. И, хихикая от страха, встретил медный взгляд Принца Безумия.       Он летел сквозь радужные разводы. Цвета перетекали друг в друга так быстро, что будь это наяву, у Дэйла разболелась бы голова. Некоторые не имели даже названия, зато были ослепительно-яркими, непереносимыми для человеческого глаза. И вдруг весь этот калейдоскоп остановился, и...       Комната. Яркая-яркая, освещенная жёлтыми лучами солнца-Магнуса. Оттого и стены, и половицы кажутся рыжими, и всё нестерпимо пахнет лаком и олифой. Только синеет банка краски с воткнутой кистью. И вдруг хочется взять эту кисть и разнообразить половодье рыжего цвета, нарисовать в золотистом море острова, пальмы и синеньких человечков в синеньких юбочках. И пока эти человечки в воображении маленького Дэйла пляшут весёлый танец, его рука тянется к кисти...       Яростные, весёлые языки пламени взмывают к чёрному небу, но нет ощущения свершившейся беды - оно придёт потом, когда никто не позовёт к столу с жареными рыбками и свежим хлебом, не нальёт в кружку оранжевого компота. Сейчас так весело смотреть, как ярко-жёлто-красное растворяет в себе чёрное и озаряет тёмно-синее, и совсем не страшно...       Конфеты. Почему-то именно их особенно приятно воровать, хотя ими и не наешься. Зато они яркие, разноцветные, а через некоторые можно смотреть на солнце, и оно меняет цвет. И ещё игрушки - дешевые, из быстро линяющих тканей и крашеного дерева. Их не продашь, зато весь угол в подвале заставлен ими и радует глаз...       Крыса. Она так смешно пищит! И ещё она умная. Дэйл её приучил за кусок сахара выделывать разные штуки. И ведь она не одна, вот бы их всех обучить и сделать крысиный цирк! Так и развлекается, пока прячется в трюме от матросов и охранников...       Девка в красном платье, размалёванная, как попугай, вдобавок рыжая. Именно такие особенно привлекают Дэйла. И не беда, что именно от таких велика вероятность подцепить болезнь. Однажды так и было - еле выкарабкался. Но не менять же их на бледных домашних молей!       А Мартина жалко. От жалости он его и познакомил с рыжей. Авось повеселее станет и хоть один радостный стих сочинит. Ведь может же. Ну что он такой дурак - пытается переодеть красотку в белое и украсить белым бантом... Доведёт его этот монохром до ручки, к шаманке не ходи...       ...Тронный зал рыжих и фиолетовых цветов. На троне рыже-фиолетовый джентльмен с жёлтыми глазами. - Какая чистая душа, право, даже обидно! Такая эстетика Мании в чистом виде, и никакой крови. Ты хоть раз в жизни плакал по-настоящему, а, приятель? До соплей, до икоты? Вижу, что нет. И не по-настоящему плакал-то недолго. В отличие от твоего цветка... Разбужу-ка я его, пожалуй. А то опять заклинило его на этой блудливой ромашке... тьфу, лилии. И шлёпайте спать, там вам во дворце покои приготовили. Ну как где? Спросите паровоз с вилкой, он у меня за таких гостей отвечает. На такую-то простую вещь его мозгов хватит. Пощекотите его, и он скажет. А как проснётесь, поговорите с Элль. Так её зовут, мою ученицу. Она вас привела, она пусть и разбирается.       Дэйл так и не спросил, что такое видел Мартин, и это было его ошибкой. Впрочем, тут и он был бессилен. Ведь видения Страстоцвета не несли в себе никакой трагедии - кроме смерти матери. Отца он и не помнил, а считать ли трагедией Лилию - это был очень большой вопрос... - А ведь я предупреждала, - сказала Элль. - Поторопились бы, а не пытались собрать в кучу то, чего нет, глядишь, и обошлось бы.       Дэйлу бы оскорбиться, но посмотрел он на бледное лицо Леди Безумия... на синяки под её глазами... и стало ему её так жалко, что слова застряли в горле. Видать, не просто так даётся ей Вторая Ночь. Шеогорат-то в её теле сидит и его же собственным безумным обликом маскирует. А то и хуже - меняет полностью под себя. И каково ей это всё чувствовать и не иметь возможности сбежать от этого? А если учесть, что всё это длится аж с Четвёртый Эпохи...       Мартин решил возмутиться: - А может хватит нас уже оскорблять? Мы кто, по вашему, герои? Мы и меча ни разу в руках не держали. Не говоря уж об учебниках по магии! И вообще, нынче магия ни к чему, всё решает техника! Мы что вам, по взмаху волшебной палочки сразу выдадим решение проблемы? - споткнулся о тяжёлый взгляд Элль и замолк. - Да, магия в наши дни деградировала до примитивно-бытового уровня. Всё решает техника. Пистолеты, паровозы. Один изобрел, остальные используют и не думают, как это работает. А могли бы, - рявкнула она, насколько позволял её детский голосок. - Авось задумались бы и оценили чужой труд. И перестали ныть из-за всякой ерунды, - отвернувшись от Страстоцвета, она всмотрелась в Дэйла. - А вот ты меня удивил. Для "маньяка" в тебе сидит удивительно добрая душа. Обычно представители Мании весьма наплевательски относятся к чужим чувствам, лишь бы самим хорошо было. От "дементных" как правило больше шансов добиться сочувствия. Ну да ладно. Шеогората вы пережили, хотя теперь за целостность вашего рассудка я не поручусь. Чтобы облегчить вам задачу, я назову имена. Советника Мании зовут Хидраргиус, Советника Деменции - Уайт. Ищите их в соответствующих помещениях. Один из них раньше был клоуном, другой костоправом. Думаю, кто из них кто, догадаетесь сами...       Остроухий толстячок в полосатых штанах и с красным носом-помидоркой опасно балансировал на перилах баллюстрады. В руках у него, как показалось художнику, переливалась радуга. На самом деле, это были разноцветные мячики, и их было ровно столько, сколько полос у радуги. Красный, оранжевый, жёлтый, зелёный, голубой, синий, лиловый...       Минут десять, наверное, Дэйл стоял, разинув рот от восхищения, потом крикнул: - Уважаемый артист, не видали ли вы здесь Советника Хидраргиуса?       Пузан ойкнул и чуть не навернулся во двор, но был пойман за шкирку. Его мячики зависли в воздухе, затем попадали вниз и поскакали в разные стороны. Некоторые сразу посыпались во двор. - Я... уф, спасибо, молодой человек! - Я Хидраргиус. Пожалуйста, помоги мне собрать мои мячи - они мне дороги, как память!       И ведь даже мысли не возникло у художника отпустить воротник расписной курточки клоуна-Советника. Ведь, казалось бы, чего проще: уронить нелепого мужичка во двор, что располагался метров на десять ниже баллюстрады*** - авось шею сломает. Но нет, помог ему слезть, сам спустился во двор, долго ползал в траве и декоративных растениях, стараясь их не помять, пока не нашёл все шарики. Потом ещё бежал, сломя голову, за рассеянным полукровкой, который забыл про свои мячики и жонглировал двумя серебряными вазами прямо на ходу.       ...Двое слуг, готовые выскочить на помощь своему господину с толстенным матрацем, выдохнули с облегчением...       Мартин впервые видел кровь в таких количествах. Он никогда не ломал конечностей, не резался об острые предметы. В лучшие времена, когда у него хватало денег на слуг, он даже не готовил. Потом готовили постояльцы - точнее, съёмщики комнат в его доме, чтобы платить меньше. Или он пирожки покупал у торговцев.       А тут сидит, понимаешь, сухопарый дядька и ножом себе вены режет. Весь стол, всю рубаху в крови изляпал. - Устал я, - говорит. - Ты не представляешь, парень, как я устал! Зачем я променял свою любимую работу на эту геморройную должность! Как приятно было взрезать гнойные раны и вычищать из них дрянь! А как музыкально щёлкают кости, когда встают на место! А как прекрасен цвет чистой, незаражённой крови! Позвольте представиться - советник Уайт, - вдруг светским тоном произнёс он. - А разве плохо быть Советником? - удивился Мартин. - Тут хоть нет крови и гноя... - Ах, молодой человек, - покачал головой Советник Деменции. - Гной человеческой души куда омерзительнее, чем гной человеческого тела. Его труднее вычистить, и запах от него противнее. Я весь пропитался этим запахом! А уйти не могу - я нужен Госпоже. Вот сижу, вены режу - может отпустит? Зачем я ей мёртвый нужен?       Слегка обалдевший Страстоцвет, тем не менее, как-то близко к сердцу воспринял слёзные жалобы Советника. К тому же, это реальный шанс без крови занять его место. Ну то есть, не прикладывая к этой крови собственных рук. - Зря ты вены поперёк режешь, - сказал он. - Надо вдоль. Так она быстрее вытечет. И лучше в горячей воде...       ...Этот сценарий был предусмотрен Советником, и в горячей ванне были растворены специальные соли - новое достижение современной алхимии. Целая банка солей, иначе новый претендент не поверит, что его соперник умер...       В ожидании реакции чрезмерно увлёкшегося Советника Мании Дэйл тоже решил покидать мячики. Получилось, ясное дело, плохо. Он потерял пять шариков из семи, жёлтый и синий укатились под диван, красный и зелёный стукнули ему по макушке, а фиолетовый, к его удивлению, приземлился прямо в горлышко серебряного кувшина, подброшенного Хидраргиусом. - Упс, - сказал Советник и поймал свои кувшины. После чего перевернул "пострадавший", вытряхнул оттуда мячик и принялся ползать по полу в поисках оставшихся. - И как ты, с таким настроем, в советники попал? - ехидно спросил его художник. - Как... каком кверху, - отозвался полукровка-имперец и прошелся на руках. - Я так замечательно дрыгал ногами, что развеселил свою Госпожу, когда она была в печали. Она меня и поставила... в это неудобное положение. Я ей, конечно, благодарен, но... кажется, мне пора завязывать. В этой должности я не клоун, а акробат! Так я даже на цирковой арене не раскорячивался! - Устал? - без всякого сочувствия произнёс Дэйл. - А давай меняться. Мне вот позарез нужно в Советники, а то я друга не спасу. А ты со своими мячиками пойдёшь на свободу, людей развлекать... - Урааа! - завопил толстяк. - Давай я тебя расцелую! Ты мой спаситель. Йеху! - и он облобызал опешившего Сальваторе, перепачкав его гримом. После чего, подбрасывая ноги выше головы, поскакал на улицу.       ...На Дэйла натягивали какое-то яркое платье, а он слушал, как с улицы доносится пение:

Я клоун весёлый, источник затей, Я радую взрослых, а также детей! А знаете люди, в чём гордость моя? Никто не умеет так прыгать, как я!

      И это пение сопровождалось игрой на губной гармошке (между песенный строками) и каким-то искусственным писком или кряканьем, а потом раздались аплодисменты - сначала жидкие, потом всё более многочисленные. Клоун Хидраргиус действительно знал своё дело...       Мантия Деменции провалилась сквозь Мартина, и он обескураженно уставился на лежащую под ногами чёрно-фиолетовую кучку бархата. - Ладно, повесьте её пока на трон, а я подожду, когда мне вернут тело, - вздохнул поэт и подошёл к окну. Из окна открывался великолепный вид на Крусибл, который при свете дня выглядел совсем бесприютно.       На душе у Мартина царила тоска - под стать унылому облику Дементного Района. Ведь вроде бы ничего не сделал, а перед глазами - погружённый в кровавую жижу нестарый ещё и довольно симпатичный мужик, стоит, не исчезает, и выть хочется, как будто своими руками перерезал ему вены, а он сопротивлялся.       И невдомёк было Мартину, что если раньше он мог свалить всё на друга, то теперь это была его, и только его ошибка; и также невдомёк ему было, что это и есть ответственность за свои поступки...       ...А ещё он не знал, что это соли из банки окрасили воду в кровавый цвет, а заодно залечили раны Уайта и позволили ему дышать под водой; и пока он тоскует у окна, былого Герцога Деменции выводят через чёрный ход, чтобы спешно отправить в Пасваль - в качестве временного помощника Релмины Вереним...       Элль сидела, прислонясь спиной к боку золотого дракона. За прошедшие Эпохи он стал по-настоящему огромным, почти догнал Алдуина и, наверное, даже самого Акатоша.       Рядом с ней сидел призрак мужчины в мантии Императора Третьей Эпохи. Он был похож на Мартина Страстоцвета, но только внешне. В глазах у него было то, чего никогда не было в глазах тёзки-поэта. Сила.       Мартин Септим - так его звали когда-то. - Мне тоже не нравится то, что придётся сделать, но, как я понимаю, у нас нет выхода? - сказал он.       Элль печально мотнула головой: - Нету, - ответила она. - Мир трещит по швам. Люди не понимают, что загоняют себя в тупик. Так уже было - помнишь? Алинор стал первой ласточкой, целый город едва не стал Царством Безумия на земле, когда живущие там эльфы затосковали о былом могуществе. Чего мне стоило это предотвратить, особенно учитывая нелюбовь местных ко мне, как к символу Империи. А теперь Врата возникают снова, и виной тому - люди и новый порядок, придуманный ими. Богатые стали ещё богаче, бедные - ещё беднее, и счастья это не принесло никому. Если в Безумие погрузится Имперский Город или хотя бы Вивека - всё покатится в пропасть. Нужен кто-то, кто обуздает безумие хотя бы в одном месте. - Но как это смогу сделать я? - недоумение в голосе Мартина Септима было почти осязаемым. - Что я понимаю в этом новом порядке? - Зато в нём понимаю я, - голова Элль склонилась к плечу бывшего Императора. - Но во мне нет твоей харизмы. За то время, пока ты был Хранителем, ты изменился и стал чем-то большим, чем прежний Мартин. Мы сделаем это вместе. И не обязательно для этого быть Императором и Императрицей, хотя кто знает, как повернется ситуация. Осталось одно...       Она помолчала. - И видел Ану, я надеялась, что мы найдём другой выход. Но времени всё меньше, а этот несчастный глупец делает всё, чтобы у нас... получилось именно это!       Последний Император Третьей Эпохи не ответил. Он просто положил ладонь на голову своей подруге и взъерошил ей волосы. И никакая бестелесность ему не помешала. Ему тоже было горько.       Но выхода у них, похоже, действительно не было.