Шео, замени меня!

      Больше заданий от леди Шео не было. Была рутина.       Если и думал Сальваторе, мол, хороша царская жизнь: хочешь, пирожно, а хочешь, морожно — то только в детстве, когда тырил конфеты у торговцев. Правильно: королям и императорам воровать не нужно — у них денег достаточно, чтобы купить здоровенный мешок самых дорогих в мире конфет. Вот только…       Повзрослел Дэйл, наслушался легенд — и понял, чего стоят эти самые конфеты и роскошные королевские одеяния. Так и представляется жутковатая картинка. Сидишь ты на троне, одетый в шелка и бриллианты, ешь шоколад, а перед тобой какие-нибудь ходоки из крестьян — серые, чумазые, измождённые, руки все в какой-то саже или грязи, которая не отмывается, и того гляди шлёпнутся в голодный обморок. И тебе надо успеть выслушать их до того, как они это сделают. И хорошо, если виной окажется обычный неурожай, а то, чего доброго, как раз твои шелка и шоколадки…       Или другая, ещё страшнее. Сидишь ты в шелках, с шоколадкой, и дрожишь от страха: чуешь, что к тебе крадутся наёмные убийцы, а стража, как назло, спит или мертва, а живот у тебя крутит, но совсем не от страха: кто-то добавил в миндальную начинку конфеты цианистого калия…       Брр! Нет, лучше уж быть нищим художником: хоть и умрёшь от голода, но сам, а не с помощью добрых людей. И никого за собой на тот свет не утащишь.       Думая так, Советник Мании Сальваторе взял кисть. Работа над портретом шла ни шатко ни валко — мешал народ. Просьбы у народа были странные. У одного урожай градом побило — да не простым, а золотым. Урожай не спасти, так можно ли обломки золотого камня себе оставить?  — Можно, — отмахивается Сальваторе. — Если спляшешь на площади без штанов, — А сам вызывает бригаду строителей: опять алхимик Скрудж напортачил, теперь башню чинить…       Другой утратил радость. Отправить бы чувака в Деменцию, — да как-то страшно: там Мартин, а он, как успел убедиться художник, дурак. Погубит парня ни за что ни про что. Вот и устраивает бедолагу в Пасваль, маки выращивать, знает, что ушлый каджит, владелец фермы, из-под полы торгует феллдью. Хоть какое-то время пацан побудет счастливым, пока Мартин не выйдет из своей депрессии, что к Деменции имеет весьма отдалённое отношение.       И такая дребедень целый день! Какие ни есть безумцы, а всё же люди. Жалко их. А в результате от картины только смутные пятна, покрывающие холст, а ведь в лучшие времена на нём уже можно было бы различить черты человека!       Так вот и работает, да изредка перестукивается с Мартином, посредством гонцов — вроде того ящера с вилкой. И сквозь эйфорию Мании пробивается смутная тревога: неладно с приятелем, ох, неладно…       С Мартином и впрямь было неладно. Давно он не впадал в такую депрессию. Честно говоря, никогда. Даже потеря Лилии так не сказалась. Да и тосковал-то он по ней больше по инерции, потому что так положено. А вот любил ли по-настоящему?       «Ох, не знаю, не знаю», — ворковал внутренний голос. — «Тебе ведь, по большому счёту, были до лампочки её желания. Видел же, что ей надоела твоя вечная элегия, хочется поржать, похулиганить, сходить на бал, на худой конец, сплясать с крестьянами у костра. Но даже пальцем не пошевелил в плане того, чтобы порадовать любимую. Поставил на полку и пылинки сдувал. И называешь это любовью?»       «Но ведь это и есть любовь — беречь», — возражал Мартин.       «Беречь, а не запирать. Ты вспомни, что и к остальным ты так относился, как к картинкам. А они живые! Куда живее твоих стихов. Вот и уходили к тем, кто видел в них людей, а не картинки. Даже если ошибались и были потом несчастливы».       Мартин молчит. Он изучил собственную совесть от начала до конца, и знает: это опять она, и единственный способ не дать ей заговорить, это молчать. И даже петь какие-нибудь глупости.       Такие к примеру.

Не найду полупричины не поведать о былом. Жил да был полумужчина в полугороде одном. В школе был полупримером, и учась всего в полсил, Со своих полууроков полпятёрки приносил. Как-то встретил он девчонку, и в полсердца полюбил. Сочинял ей полупесни, полурозы ей дарил. В полруки её ласкал он, ну и все полудела. Половины было мало, девка к целому ушла... Спросят, что это за птица, чей он муж и чей он брат, И на кой он нужен в песне, этот полуфабрикат. Мы ни в чём не виноваты - всё придумалось само. Пригляделись - стало страшно: полумачо, получмо!*

      Ну вот, даже песня против него, так и намекает, что неправильно он жил, половинчато, и сам во всём виноват.       И потому нет никакого желания вникать в беды своих подданных. Придёт человек, поплачет-пожалуется, а тут самому жизнь не мила. А точнее, не-жизнь, что ещё хуже. Ляпнешь что-нибудь с умным видом и отпускаешь на все четыре стороны. А что в Деменции понемногу воцаряется разруха, так то вроде как и не его вина. Советник печалиться изволит, а печаль такая штука, в одиночку не справиться...       На шестой день Шеогорат изволила почтить их своим визитом. Прогулялась по городским районам. И вызвала на ковер. - Так, братцы-акробатцы, - сказала она. - Я конечно понимаю, что опыта у вас нет. Но раз нет, спросите профессионала! То есть, меня. Как-никак не первый век на троне сижу. Ибо вижу я, справляетесь вы из рук вон. И если Советник Сальваторе ещё старается, и временами делает всё правильно, то у Советника Страстоцвета полный атас. Вы хоть раз из дома выходили, полюбоваться на дело своих рук и языков?       Парни переглянулись и отрицательно замотали головами. При этом в глазах у Дэйла читалась паника, а в глазах у Мартина - обречённость. - Так вот и сходите, поглазейте. И пока не исправите - ко мне не приходите, - Элль устало откинулась на спинку трона, намереваясь прекратить разговор.       Но Дэйл решился: - Неужели за шесть дней мы могли сотворить нечто страшное? - В Тамриэле вы бы не смогли, конечно. Но это Дрожащие Острова! Здесь любой ущерб усиливается многократно, да ещё кругами расходится. Так что не поленитесь, прогуляйтесь по окрестностям.       Уходя, парни расслышали: - Какое счастье, хоть один из двоих умный попался!       Блисс из аккуратной золотой шкатулки превратился... ну в ту же шкатулку, в которой побывали воры. Переворошили всё, раскидали как попало, а потом как попало запихнули.       "Что же я упустил?" - подумал Дэйл. - "Окна выбиты, на мостовой кровь, кое-что похуже, и никто не убирается. А вон тот магазинчик вообще сгорел!"       Весёлых психов прибавилось тоже. Некоторые собрались на небольшой площади, водили хоровод и пели такое, что вроде бы видавший всякое Сальваторе покраснел и заткнул уши. - И давно такое? - спросил он стражницу-аурил. - Да каждую Вторую Ночь что-то случается. Отвлекать-то некому. Предшественник ваш зрелища им устраивал - выходил и мячиками жонглировал на балконе. А теперь он сам по себе, гастролирует по всей Мании. Счастлив по уши. Он-то счастлив, а мы... - золотая девушка безнадёжно махнула рукой, и Дэйл увидел у неё на локте следы от укуса. - Пауль укусил? - спросил он. - Если бы, - вздохнула аурил. - Паренек из работяг, ну из недавней партии попаданцев. Спокойный в общем-то был, только хихикал часто. А тут возвел нашего Пауля в культ, теперь их с десяток по всей Мании бегает на четвереньках и вопят: "Слава ПаулЮ, великому кобелю, да не прервётся вязка его!". И всё в таком духе. А этот пёс смердячий на радостях себя художником возомнил!       "Второй День, значит", - припомнилось Дэйлу. - "Это когда вместо Элль на троне её второе я сидит. Так. Ладно. Попробую поймать этих собакопоклонников, а потом усилю стражу"... - Обретаются они не в Блиссе? - спросил он. И получил ожидаемый ответ: - Нет, в грибной роще у деревеньки Клюквы Забористой** себе храм отгрохали...       При свете дня Крусибл выглядел совсем неказисто. Солнце или то, что его заменяло, безжалостно высветило все недостатки Дементного Района. К слову, он из этих недостатков на девяносто процентов и состоял.       Мартин ощутил удар под дых, хотя и дыха-то у него не было. Это ли то, что заставило его плакать ночью? Да нищие кварталы Имперского Города смотрятся симпатичнее! Да, там грязно, мусор кругом, оборванцы, вонь - но то честная нищета, не притворяющаяся ничем! Здесь же нищета с претензиями. Тот же мусор, грязь, плесень - но удивительно правильных оттенков. Так, словно некий гениальный художник написал это всё на полотне. И от этого особенно плохо. Ощущение, что эти нищие тут и должны быть - неправильное ощущение. Их тут быть не должно! Как и везде. Как и нищеты в целом.       В великой задумчивости Страстоцвет проходил сквозь залежи мусора и зелёных от времени кирпичей, даже не изображая, что перешагивает их, и не заботясь о том, что это видят люди. Но народ здесь не отличался любопытством: бродил, глядя в землю, не замечая ничего вокруг. Иногда слышалось тихое бормотание под нос. - Пица, пица, кул взрывокнет его! - проверещал вдруг кто-то жизнерадостный. Кто ж это такой, и как его занесла нелегкая в этот унылый край? - Привет, Болвинг, - ответил некто аистообразный. - Извини, но я спешу. - Не, подзынь! Клюмундук наш укрямбался. - Опять?! - удивился длинный. - Ага, - кивнул босмер. - Только навдыс. Укрямбался и не воспритыкнулся. Так и лямит стумом. Фланит, фууу! - Замена нашлась, что ли? - высокий озадаченно почесал макушку. - Ага, покок. Хвай его заваратим? - Давай. Только я лопат боюсь. - Шпынькой варать! - махнул рукой босмер, и они пошли куда-то в лабиринт улиц.       "Откуда в Обливионе трупы, и почему они воняют?" - удивился Мартин. - "И вообще, почему здесь так мерзко? В прошлый раз так не было. Такое ощущение, что местные наплевали на себя и живут, как растения. Едят, пьют и гадят. Только этот Болвинг ещё шевелится. И его длинный дружок, видать, недавно попал". - А, Лорд Советник! Здравия, - мурлыкнула тёмная красотка в доспехах. - Снизошли, сталбыть. Только поздно. Этот парень, что на беду свою поиграл в самоубийство, был любимцем Лорда Шеогората. Да, тогда ещё именно Лорда. Ему понравилось, как он изыскивает себе всё новые способы покинуть бренный мир, и он сделал его бессмертным. А теперь это бессмертие отнял. Игрушка устарела. И чует моё даэдрическое сердце, замена не за горами. Куда более изысканная. - А что здесь вообще происходит? - осведомился Мартин. - Ну как что... Вот этого длинного, Хедвига Аиста, ты сам сюда отправил. Он здесь явно лишний. Его фобия скорее манийная. Он скучает и изображает бурную деятельность. А Болвинг, засранец, пользуется. Впрочем, лучше он, чем такой Хедвиг пойдёт и от скуки нагадит на мостовую или разобьет витрину. А таких тут ещё пятеро! - И что, эти пятеро умудрились захламить целый район?! - Ага, местные-то вообще в оцепенение впали. Вот как можно жить в доме с разбитыми окнами? А они ничего, живут. А этим пятерым надоело, и они ушли из города. Куда - не знаю, но думаю, по следу их можно найти...       Найти нужную рощу среди десятка таких было почти непосильней задачей, если бы не деревенька. Её населяли исключительно пьяницы, и пили они исключительно клюквенную настойку. Почему? Да вот было в каком-то году модное поветрие: мол, если употреблять каждый день заспиртованную клюкву, то улучшается пищеварение, сердцебиение и цвет лица. Нашлись такие чудаки, которые эту самую клюкву скупали бочками. И спились в результате. И попали не к Сангвину, а к Шеогорату, ибо - не пьянки ради, здоровья для.       Деревенька даже для Мании выглядела нестандартно. На огороде - сплошная клюква. Домики выкрашены красным и зелёным. А на крышах вместо флюгера - стилизованный стебель с листьями и ягодами, то есть всё та же клюква. И разговаривали жители исключительно о ней: - А, эти, которые псы. Фу! Они не едят клюкву. Как все собаки. Тупые собаки не едят клюкву. А едят мясо. Как можно предпочесть это противное мясо прекраснейшей клюкве! А ещё они ходят на четвереньках и нюхают землю. Голые. Но без хвоста. Не настоящие псы. Может, поймать одного? Пусть вынюхивает для нас клюкву. А мы ему, так и быть, мяса дадим. Как где? Там. Храм у них там из большого гриба. Дырку в нём просверлили и живут. Варвары. Совсем не берегут природу. Поймать и в бочку, вместо клюквы. Или вместе с клюквой. Ха-ха, будет ягодка опять.       И всё в таком духе. Кое-как выпытав у клюквомана местоположение собакопоклонников, Дэйл направился в рощу. А уж найти там продырявленный гриб оказалось совсем плёвым делом.       Вот только увиденное в Храме всё равно оказалось для него неожиданностью...       След безобразий пятерки "маньяков" светился среди серых сумерек Деменции, как след кометы. Только не гас. Это удивило Мартина. И заставило вспомнить, что он, как бы, в Обливионе. Особенно ярко светились брошенные вещи и следы ущерба, нанесенные окружающей среде. Ботинок на толстенной подошве, брошенный посреди дороги - потому что подошва отстала, - и его собрат, за ненадобностью - ярко-зелёное пятно света. Поломанные кусты, будто в них веселилась стая медведей - красное. Ободранная кора на иве - они что, лапти плели? - пурпурное. Кострище, в котором вперемешку толстенные ветки, тряпки и большая бутылка - оранжевое, как и мусор вокруг. Одно целенькое с виду дерево рядом - жёлтое. С чего бы? Потом Мартин сообразил:       "Фу, так они его использовали в качестве туалета! Зуб даю, что там самые настоящие залежи мусора!" И точно - под этим деревом лежала и благоухала такая куча, что даже у призрака потекли слёзы из глаз. Что они ели? Дёготь? Хину? И далеко ли успели уйти? - Кошелек или жизнь? - рявкнул кто-то и приставил Мартину нож к горлу. Но не рассчитал и, пролетел сквозь него, брякнулся в траву. Прямо в зловонную кучу.       Собакопоклонники вели себя именно как стая бродячих собак. Таких, что ещё помнят дом. Первое поколение, в общем. Это второе, родившегося на улице, превратится в хищников, сродни волкам, и станет источником заразы и прочих опасностей. Эти же собаки - ещё пушистые, в память о домашней жизни, но отощавшие от вечной бескормицы, с умоляющими глазами, виляют хвостом, кидаются к каждому похожем, особенно если в его сумке лежит мясо: вдруг погладит, накормит и даже домой возьмёт? Но инстинкты берут верх, и они сбиваются в стаю, а вожака не избирают - им становится самый сильный и удачливый.       Собаки, тьфу, люди лежали, свернувшись клубком для тепла на рваных спецовках. Так определил серые тряпки Дэйл. Некоторые поскуливали во сне. Дрыгали лапами, будто бегут за кем-то. Или от кого-то. Запах стоял неописуемый! Разве что псиной не пахло, ибо шерсть на беднягах не росла; а так, у художника сложилось впечатление, что они пометили все углы небольшого помещения.       Венцом безобразия была янтарная статуэтка - собака с мячиком. Сальваторе аж рот разинув. Помнил он, как дружок из консерватории, босмер Артамир, затащил его в музей. Там он и увидел эту скульптуру, в числе пары-тройки изваяний покрупнее - творения местного гения. Фамилию его, по Имперскому обычаю заканчивающуюся на "ус", и имя, с хвостом "ий", он не запомнил. Зато запомнил статуэтки - как будто живые существа застыли в движении и окаменели, превратившись в солнечный янтарь, таинственный малахит, благородный мрамор... На третий день музей обокрали, стащив все статуэтки поменьше размером, и в их числе - янтарного пса. Стало быть, один из спящих - вор! - Подъём! - рявкнул Дэйл неожиданным для себя полицейским тоном. Был бы он не в Обливионе - тихо взял бы предмет поклонения горе-сектантов и вернул в музей. Но тут у него другая задача. Хотя... собаку с постаменте он всё же взял и только собрался сунуть в мешок, как... - Не губи! - крикнул кто-то, и вся "стая" упала на четвереньки и начала униженно вилять... Хвостов у них не было, и виляли они сами понимаете чем. Картина получалась препохабная. - Сидеть! - скомандовал Дэйл. Все сели на корточки. - Стоять! - Встали на задние лапки. Художнику понравилось. - Танцуй! - Закружились вокруг собственной оси. - Умри! - упали на пол в позе зародыша. - Ко мне! - сгрудились вокруг, пыхтя, и высунули языки. - За мной, в приют, шагом марш!       Вот было зрелище - гордо марширующий по дороге долговязый художник с рыжими усами, разодетый, как клоун, а за ним вприпрыжку на четвереньках с десяток голых, замызганных людей, временами издающих пронзительный собачий лай...       Мартин и пятеро разбойников сидели у костра. Разбойники на бревне, а Мартин - прямо на земле. - А как известно, мы народ горячий! - хрипловато пел один, лихо подыгрывая себе на расстроеной лютне. - И не выносим нежностей телячьих! - творил ему другой. - Но любим мы зато телячьи души! - вклинился третий. - Любим бить людей! И бить баклуши! - подхватывали остальные.***       Мартин сидел тихо, как мышка, чувствуя себя чужим на этом празднике жизни. А ещё полным дураком. Этим господам определённо нечего делать в Деменции. Да и на Дрожащих Островах, если на то пошло. Парни, кем бы они ни были раньше, типичные асоциальные элементы, и больше ничего. В Тамриэле их сковывали по рукам-ногам законы. Кому ж охота сесть в тюрьму за кражу помидорки и разбитое стекло. И если бы Мартин разгадал причину их тоски и отправил в Манию, где к таким весельчакам привыкли и умеют бороться, глядишь, и не случилось бы беды. Но Деменция, с её унынием и безнадёгой, пала, как деревянная крепость перед большим войском, вооружённым факелами. И продолжает падать. Вот сейчас - откуда столько ярких разноцветных бабочек, светящихся в темноте? Садятся на всё подряд целыми стаями, прямо новогодние гирлянды. А поющим "раз-бо-бойникам!" хоть бы хны! - Что грустишь, бродяга? - отвесил Мартину дружеский тычок белобрысый норд. - А ну-ка улыбнись!       Мартин растянул губы в фальшивой улыбке. - Вот и молодец, - добродушно рассмеялся норд. - Меня Фраги зовут. Это Мик, Янис, Фидель и М'Аданн. Мы - ячейка Свободных Людей! Спасибо, что помог нам найти себя. - Я помог? - вяло удивился Мартин. - Ты! - хихикнул Фидель. - Точнее... Вы, Лорд Мартин, - вспомнил он. - Теперь мы стали самими собой! Мы познали, что можем творить всё, что захотим, и ничего нам за это не будет! И даже если нас поймают, мы будем счастливы, потому что не твари дрожащие, а право имели! - Ха-ха, мы имели право, - заржал Мик. - Имели, имеем и будем иметь, - поддакнул ему Янис. - А раз мы имеем право, то, наверно, у него могут быть котята? - самым серьёзным тоном заявил М'Аданн. Хохот грянул с такой силой, что мотыльки испуганно вспорхнули с веток ив, а сами ивы зашелестели листьями. - А пошли с нами, лорд Страстоцвет, - предложил ему Фраги. - Тебе же скучно! Сидишь ты в четырёх стенах, законы дурацкие пишешь, которые на фиг никому не нужны. Да пытаешься пристроить таких дураков, как мы вначале. Я же знаю! Если бы кое-кто не ошибся, мы бы достались лорду Сальваторе, он бы сунул нас в Манию, а там все такие! Там бы нам живо указали наше место - у параши. Тут же мы можем безобразничать сколько угодно! И тебя научим. А то ты такой весь из себя положительный, даже страшно: вдруг съедят?       Мартин думал целых пять минут. И придумал то, что даже ему не казалось гениальным. - Я с вами, - сказал он, а про себя подумал: "Вдруг удастся вывести вас через Пасваль в Манию?" - Так я и знала, что вы накосячите! - всплеснула руками леди Шеогорат при виде стаи "собак". - Ладно, Пауль актер, который вошел в роль, да там и остался. К тому же он играет весёлого пса. Но эти-то грустные! У них как-то сформировался менталитет брошенных собак! Не зря они так радостно за тобой побежали. Пауля того же фиг поймаешь - что хочет, то и делает. Вот ты, - обратилась она к ближайшему "псу". Тот задрал "морду", остальные тихонько заскулили. - Как на улице оказался?       Тот вздрогнул и неожиданно заговорил - хрипло и отрывисто, как заговорила бы собака: - Невеста... брросила... рради... соседа... он богатый... суп... с мясом... ест... а один я... за кварртирру... платить... не смог... выкинули... и пошёл я на фабррику... дуррак... думал, на дом... зарработаю... Ав, ав, ав, уааа! - залаял он. - Вот видишь! У человека типично дементная безнадёга, а ты его в Манию. И если расспросить каждого, ручаюсь, все они на фабрике оказались не от хорошей жизни. Те, кто может и любит работать там, либо вообще сюда не попадают, либо их заносит в Манию. Ну ещё хулиганы всякие. Хотя как раз хулиганов твой друг отправил в Деменцию... - Она замолчала. - Так что, их Мартину отдать? - спросил Дэйл, с грустью рассматривая результат своих неудач. - Мартин ещё не пришёл, а эти господа сейчас в зависшем состоянии, - осадила его Элль. - Теперь им ни там, ни там не место. Но и в человеческий мир им нельзя, ибо безумны. Попробуй придумать сам, а я послушаю...       Художник думал-думал, махнул рукой и сказал: - Да в Пасваль их, куда ещё. И в вольер. Пусть там народ смущают. Пока сами не определятся, где они и кто они. А не определятся - Мартину их подсуну. Кстати, где он? Что-то мне боязно за него, он ведь дурак! - Дурак, увы, - кивнула Шеогорат. - Но человек. С другой стороны, он Советник, что ему сделают Дрожащие Острова? Ты иди пока. С "собачками" пусть мазкен разбираются. Развлеки чем-нибудь своих подданных. И ночью ко мне не ходи, знаешь почему. А утром твой друг найдётся. Наверное...       Сальваторе сделал всё в точности, как говорила Леди. Даже на балкон вышел с мольбертом. "Маньяки" тут же облепили его, как осы мёд, и ночь прошла относительно спокойно - для Второй.       Но Мартин не явился и утром. И тогда встревожилась даже Элль...       Спутники нравились Мартину всё меньше. Они были громкие. Наглые. Злые - к тем, кто попадётся на пути. А ещё неопрятные. И у Мартина к концу следующего дня заболела голова. Это у призрака-то!       Хотя самого поэта они не обижали. Даже подбили на участие в их озорстве. Он поучаствовал. Не понравилось. Даже затошнило от себя самого.       Когда добрались до самого Пасваля, у ребятишек совсем поехала крыша. Они принялись куражиться над каждым встречным. Особенно доставалось своим же ребятам в спецовках, слишком нормальным, чтобы пройти дальше Ворот. Над ними издевались особенно изощрённо - например, одного поставили на колени и заставили кукарекать, а потом лизать ботинки Фраги, другого за штаны повесили на суку...       Но Пасваль не Деменция, и маленький городок довольно быстро ополчился против пятерых бандитов, потом к ним присоединились даэдра. И вскоре пятерка хулиганов, спелёнутая наподобие тюков с соломой, была отправлена в местную тюрьму. Или её подобие. - Проклятая Вторая Ночь, - буркнул мазкен, отирая пот со лба. - Что ж вы натворили, Милорд, а? Притащили сюда бешеных "маньяков". Где мы средства возьмём, все их безобразия исправлять? Стража под лавку загнали и лезвие вырвали - где ж это видано?       Мартин смолчал. И так же молча вошел в благородно отпертые для него Врата Деменции. И побрёл, одинокий и никому не нужный. И брёл, брёл, брёл...       ...Пока не умерла его надежда. Надежда сделать в этой жизни хоть что-то хорошее. Такое бывает, да. Страстоцвет был, в общем-то, неплохим парнем, но именно не-плохим. Хорошим ему не дала стать судьба. Или же - собственная глупость... - Не мельтеши, лорд Сальваторе, - устало произнесла Элль. - Самой тошно. Проклятое пророчество... - Чьё? - буркнул Дэйл. Он сел на корточки. - Не валяй дурака, садись вон... на подлокотник, - предложила Шеогорат и постучала ладошкой по указанному месту. - Как-никак, Советник, а не кувшин с ручкой. Разговор есть. - Так чьё пророчество? - напомнил художник, приземляясь на подлокотник. - Последнего Септима. - Так Септимы же сейчас правят, - хмыкнул Дэйл. - Я имею в виду последнего Императора Тамриэля. Того самого Тамриэля, - со значением произнесла Элль. - Уриэля Септима, что ли? - удивился художник. - Не совсем. Скорее - Мартина Септима. А точнее - их совместное. Уриэль Седьмой видел сны, иногда чёткие и ясные, иногда - размытые и обрывочные. Но даже эти обрывки сбывались - если их правильно объединить. И у Мартина получилось что-то настолько по тем временам невероятное, что он просто отложил это куда-то на дальнюю полку библиотеки Храма Отца Облаков. Храм сгорел, но некоторые записи были спасены, и по иронии судьбы - эта тоже. Потом её так же забросил на дальнюю полку Эсберн. И так поступали в разные времена разные главы Клинков, кто сберегая для императоров новой Империи Людей, кто - от них же. В последнее время именно от них. Империя и Императоры деградируют, впрочем и их вечный соперник, Альдмерский Доминион, тоже. И вот теперь Клинки вытащили это пророчество на свет. В результате тот, кто вытащил его, сошёл с ума. Это действительно пророчество. О войне всех со всеми. Не будет ни Империи, ни Доминиона. И остановят эту войну тот, кто будет вместо Шеогората и тот, кто вернёт к жизни Мартина Первого Септима. И знаешь, приятель, - серым и тусклым голосом закончила она, - я надеялась, что это пророчество будет выполнено иначе. Вы мне понравились, ребята. И я продолжаю надеяться...