Встречи

Дверь на первом этаже ощутимо хлопнула. В доме их осталось всего двое, больше никого. Окна зашторены, в комнате из-за этого полумрак, не различить всех деталей, а хотелось бы. На столах и камине фужеры и чашки - следы чужого присутствия. В гостиной совсем недавно звучала речь, а теперь то, что принято за закрытыми дверьми, ночью и в спальне делать. Но и что с того, что у кого там принято? Данковский губы облизывает, нарочно, дразняще. Чертов шейный платок с шеи медленно снимает, открывая засосы и укусы, и еле заметные, и совсем недавние, яркие, на белой коже выделяющиеся. Голову откидывает, взору лучше рассмотреть дает. Артемий воздух вдыхает резко, зажмуривается. А потом снова глаза открывает и смотрит жадно, пристально, голодно. Но подчиняется условиям, не пытается их нарушить, принимает пытку-наслаждение. Пуговицы расстегиваются неспешно, оголяя сантиметр за сантиметром бархатной (о, Артемий точно знает, что бархатной и шелковистой, поцелуями изучил её казалось бы всю, но не надоедает заново повторять, не надоест) кожи. Кладутся запонки на столик, рубашка на пол падает. Ключицы, ребра, живот открыты полностью, их бы коснуться, но нельзя, пока нельзя. «Терпи» - себе Бурах говорит, всю волю собирает. Даниил ближе подходит, на колени Артемию усаживается, ноги разводя. Того перетряхивает с макушки до пят, он напрягается, зубы сжимает, на спинку дивана откидывается подальше от соблазна (соблазнителя). Стоит твердо, так, что больно от мешающей одежды. Данковский замечает, не может не заметить. Он ближе придвигается, трётся о ткань чужих брюк, своим возбуждением к гаруспиковому прямо почти, если бы не одежда, рык животный вызывая. А у самого глаза темные, зрачок радужку закрыл, взгляд ошалелый, дыхание частое, глубокое. За чужую одежду принимается, ещё медленнее, чем от своей избавляется, мучительней, на деле. Не отвести от рук взгляда, от ловких пальцев, от жара внизу растекшегося. Даниил лишь груди Артемиевой касается, а кажется что нутра, сердца самого через грудную клетку. Губами к уху приближается, кожей к коже прилегает, шепчет сладко, тихо, вязко: - Прикоснись ко мне, Артемий, - имя на языке перекатывает, специально тянет, выделяет боле других слов, - возьми меня. Бурах сам себя помучить ещё немного и не против, руки на бедра Даниила кладет, большими пальцами поглаживает, жаром обжигает. На поясницу переходит, а Данковский в ней прогибается, как змея даже, а не кошка. Змей извивается, на затылке одна рука его, вторая на спине, уста алые, манящие, в поцелуй вовлеченные. Выбирается из его не-оков Артемий, для того лишь, чтобы на диван повалить. От легкого, но удара о поверхность у бакалавра дыхание сбивается, глаза ошеломленные. Он лежит расхристанный, открытый, с вороными волосами, непривычно трогательно растрепанными. Бурах с него первым брюки стаскивает, у себя пряжку ремня расстегивает, сам раздевается догола. Член дергается. Артемий Даниила в колено, внутреннюю часть бедра целует, теперь его очередь доставлять сладостную обоим пытку. Слюной пальцы смачивает и растягивает Данковского намеренно медленней, чем тому хочется. Поглаживания по бедру успокаивающие, распаляющие. Даниил нижнюю губу закусывает, к своему возбуждению рукой начинает тянуться, но останавливается, на спинку дивана опускает. Артемий входит осторожно, медленно наполняет, дает время привыкнуть. В шею страстно целует, для ласки по желанию скорее, чем по необходимости. Даниил навстречу подается, обвивается ногами, с первым, пробным толчком, в плечи партнёра пальцами впивается, кожу сминает, от ногтей полумесяцев оставляет следы. Кусает за бледную шею любовника Бурах, сильно кусает, одновременно с этим сильнее внутрь вбивается. По комнате раскатистый стон раздаётся. На спине расцветают полосы, на шее следы зубов, на бедрах синяки. Впору который раз порадоваться, что Данковский в доме живет, а не квартире, не придет Инквизиция, не найдется ещё одной записки в особые папочки. Впрочем, с нынешними связями это не так страшно, Танатику общественность обожает и её основателя чуть ли не боготворит. Артемий же с богом танатологов греху предается, с ним нарушать правила Уклада не страшно, не достанет оступившееся дитя Мать Бодхо, не с этим человеком с горящей головой и безумными целями. Член Даниила меж телами трется, он шире ноги раздвигает, чтобы ближе, глубже. Артемий почти выходит, затем внутрь до основания, со шлепками пошлыми, под просьбы и имя собственное, выстанное голосом невозможным. С ритма срывается Артемий, рычит от наслаждения, у Даниила в истоме рот искривляется. Дорогая обивка теперь белесыми каплями испорчена. Бурах смотрит на неё не отрываясь, на бакалавра, раскрасневшегося, довольно жмурящегося сил смотреть нет, не удержаться ведь. Тот всё понимает и лукаво улыбаясь, спрашивает-утверждает, зная наверняка ответ: - Повторим?