Встречи

Артемий честно старался не пропускать ни одного собрания, что получалось далеко не всегда из-за университета и подработок. Ситкин постепенно, надо отдать ему должное, таки перезнакомил его с основным костяком компании. Встречи, кстати, проводились не только у Крачковой, пусть у неё и чаще остальных, особенно выделялись загородные поместья, куда отправлялись как минимум на выходные. Можно было подумать, что Бураху это довольно быстро надоест, пустые разговоры и пьяные гулянья его особо не прельщали, пусть он и приятельствовал с парой-тройкой человек, но было одно но. "Но" звали Данковским, и с ним говорить можно было вообще о чём угодно. И это было интересно. Не только дружеские дискуссии о методах лечения и доверия народным знаниям, но и пустая, легкая болтовня о знакомых, качестве поданного алкоголя и прочитанных книгах. Любовь, или влюбленность, оглушила внезапным осознанием. Мало стало просто говорить, мало пожимать руки, трудно вписываться в модель истинно дружеских, не боле, отношений. Тем не менее, ни Артемий, ни Даниил не стремились как-либо менять ситуацию. Как же, даже если удастся не рассориться вдрызг, в их отношениях к друг другу неумолимо что-то изменится, и изменения эти пускай можно будет игнорировать на словах, но в мыслях — нет, невозможно. Всё сдвинулось с этой мертвой точки летним вечером в начале июля. Все, кто не был обременен делами и остался в городе, выбрались в загородное имение Яши Чёрлина. Проведя весь день в дружной компании из надцати человек, в данный момент Бурах и Даниил стояли на балконе и наблюдали за медленно темнеющим небом, слушали крики птиц и шелест деревьев близлежащего леса. — Знаешь, как же мне всё-таки иногда жаль, что нельзя остаться в одном мгновении навечно. Не вижу я ровно ничего положительного в скоротечности жизни и недоступности прошлого. Ты не ценишь больше моменты жизни, а беспокойно пытаешься сохранить их в памяти, но это же только калька, слепок, — пробило на философию бакалавра. Он смотрел вдаль, но равнодушно, отстраненно. Гаруспик было хотел возразить, сказать, что таков мировой порядок вещей и раз изменить это нельзя, то нечего попусту сокрушаться. Но потом он подумал, что можно было бы стоять на этом балконе, вдыхать хвойный воздух, наслаждаться кажущейся прохладой после полуденного зноя. Видеть так близко лицо всего-лишь-друга, его ключицы, выглядывающие из-под рубашки, мокрые от пота у висков волосы и белую шею. — Да, некоторые моменты стоят того, но только некоторые, — согласился Гаруспик. — Я же и не говорю, что всё. Просто это была бы довольно приятная форма бессмертия. Бесконечное упоение мгновением… Многие отдали бы всё за такое, — Данковский опирался руками о перила, пальцами выстукивал какую-то незнакомую Бураху мелодию. — Мечты мечтами, а всё же это нереализуемо. И потом, что толку в таком бессмертии? — возразил Артемий. — Кое-что и я не прочь переживать вечно. Даже жертвуя возможностями, переменами и одним из центральных смыслов бессмертия, — пожал плечами Даниил. — Ты, да жертвуя таким? Ради чего? — любопытствует студент. — Да хоть ради этого момента. Красивый пейзаж, середина лета, вечер. Мы молоды, вся жизнь впереди, сколько амбиций и воли к изменению жизни, свершениям, не омраченных неудачами. Я разговариваю с тобой наедине и потому говорить мы можем свободно и о чём захотим. Почему бы и не сейчас, не с тобой? Ты один из самых близких мне людей, если не самый, — неожиданно прошептал последнюю фразу бакалавр, сложил беспокойные руки, отвел лицо, будто сам испугавшись своих слов. — За пару месяцев что мы знакомы? Я польщен. — За пару месяцев. Кто бы подумал, да? Я не самый открытый человек, сам знаешь, но с тобой всё как-то так, как надо, правильно. Не верю в эту чушь с единственной, предназначенной богом, вселенной или судьбой «половинкой», но сейчас почти готов признать, — признался Даниил. — Ойнон, ты же не хочешь сказать? — неуверенно, неверяще спросил хирург. — Ты мне нравишься, Артемий. Не только как собеседник, не только как друг, — бакалавр повернулся к студенту и взглянул прямо в глаза. Поджав губы, стиснув пальцами дерево, ожидал ответа или ударом, или как минимум оскорблением. Бурах был в смятении. У Данковского нашлась решимость, чтобы сформулировать свои чувства, сказать почти прямым текстом, не самому себе же, а ему, Артемию. Смотря в глаза не отрываясь, будто не дыша. — Ты мне тоже нравишься. Не знаю как давно, но нравишься. Сильно больше, чем хороший друг, — отрывисто, четко произнес Бурах. Он подошел к Даниилу и взял его ладонь в свои руки, слегка сжал её, не сильно, но ощутимо. Тот, в свою очередь, удивленно хлопнул глазами, а потом выдохнул и сжал ладони Артемия в ответ. — Не смейся только, но это первый раз, когда я в кого-то влюбился. Я вообще не знаю, что делать дальше. Я словно снова впервые из города выехал, вообще ничего не понимаю, — от облегчения и неловкости развеселился Бурах. — В прошлые разы у меня не возникало такой проблемы. Хотя я тоже никогда ни с кем не встречался в общепринятом смысле. Да и не то что бы у меня было особо много свободного времени на это, — задумчиво проговорил бакалавр. — Гхм. Ладно, я хоть немного узнал о твоих бывших отношениях, тоже что-то, — пошутил Бурах. Щеки Даниила чуть порозовели. — Вижу, мне следовало молчать об этом. Вообще-то мы можем, я не знаю, обняться? — он вопросительно посмотрел на собеседника. Тот пожал плечами, мол, «а почему, собственно, и нет» и притянул Данковского ближе. В объятьях было жарко, подбородок бакалавра идеально лёг на плечо Артемия. Обладатель оного был выше и больше, сжимал гибкое, но довольно сильное тело в объятьях, одной рукой поглаживает спину Даниила. Сейчас можно. Теперь можно. В волосы носом, вдыхать запах, трепетать внутри от отнюдь-не-платонических прикосновений. Данковский отстраняется немного, смотрит в лицо и шею Бураха руками обвивает, ещё ближе линет. Ко лбу его своим лбом прижимается, на носочки становясь. Артемий руки вокруг его талии обвивает, прижимает ближе ещё, хотя куда уж. Жарко невыносимо, но и что с того? А Даниил губами к губам тянется, останавливаясь в нескольких миллиметрах. Дыхание смешивается, ведёт уже от томления и Артемий первым срывается, легко, целомудренно лишь губами прикасается. Но язык бакалавра по ним скользит, и как ему отказать? Мокро, волнительно, но мурашки по спине идут и не вздохнуть никак. Зубами по неосторожности Бураха стукаются, Данковский отрывается на миг: — Не спеши так, — и опять в поцелуй вплетается, пока воздух не заканчивается и прерваться не приходится, чтобы отдышаться. На друг друга смотрят, запыхавшиеся, красные, с взлохмаченными волосами и зацелованными губами. И снова сплетаются языками, крепче объятья стискивают, руки в пряди волос зарываются. Край неба темнеет, на небосводе появляются первые звезды. В воздухе разносится запах нагретой древесины и хвои.