Посмотри с другой стороны

Болтая ногами в воздухе так, словно лежала на пляже под палящим солнцем, я придвинула свечу ближе к книге. …моя жена Пернелла, поражённая не меньше меня, принялась утешать меня и с искренней тревогой расспрашивала, не может ли она как-то помочь мне выбраться из этой передряги. Я не смог удержаться от того, чтобы не выложить ей всё начистоту, — и показал ту самую драгоценную книгу. Едва она взглянула на неё, как тут же прониклась к ней не меньшей страстью, чем я сам. С восторгом разглядывала изящную обложку, любовалась гравюрами, изображениями и портретами. Правда, смысла всего этого она понимала не больше моего. Но для меня уже было большим утешением просто поговорить с ней и порассуждать вслух, как же нам разгадать эти таинственные знаки. В конце концов я распорядился, чтобы на стенах моего жилища в точности воспроизвели рисунки с четвёртого и пятого листов книги. Я показал эти изображения самым учёным мужам Парижа — но они оказались в таком же тупике, как и я. Я объяснил им, что эти рисунки взяты из книги, которая раскрывает тайну Философского камня. Большинство лишь посмеивалось над моими стараниями — и над самим «благословенным камнем», как я его называл. Лишь один человек проявил искренний интерес — мастер Ансельм, лиценциат медицины, который всерьёз занимался этими изысканиями. Ансельм горел желанием увидеть мою книгу воочию — и был готов ради этого на всё. Я, конечно, всякий раз уверял его, что книги у меня нет, — и лишь подробно описывал суть метода….* Конечно, кусок заметок Фламеля, которые я нашла в одной из книг запретной секции нашей библиотеки, ничего мне не дал. Видимо, они были вырваны из его дневников далекого прошлого, на что намекала почти рассыпавшаяся от времени бумага. Но, чары библиотеки ограждали ее от того, чтобы кануть в небытие. Из парочки книг по «Истории магии», «Истории современной алхимии» и неподъёмного талмуда «От алхимии до искусства зельеварения» удалось выяснить, что родился Николас Фламель в 1326 году, молодости обучался в Академии Шармбатон, где и познакомился со своей будущей женой Пернеллой. Некоторые книги писали о том, что после он даже спонсировал строительство и украшение теперь шикарного замка Академии и именно поэтому воды одного из фонтанов на его территории производят омолаживающий и целительный эффект. В «Истории магии» было написано, что, несмотря на преклонный возраст, Николас Фламель не раз лично вступал в борьбу с тёмными силами — в частности, с Грин-де-Вальдом. Одним из самых ярких эпизодов в его жизни стала битва на кладбище Пер-Лашез в 1945-46 годах. К моменту прибытия Фламеля Грин-де-Вальд уже успел применить заклинание «Протего Диаболика» — и город Париж оказался на грани уничтожения. Волшебное заклятие бушевало с невероятной силой, а самые опытные чародеи Министерства были бессильны: никто не знал, как нейтрализовать столь мощную тёмную магию. Но Париж был спасён благодаря гениальному плану алхимика. После этих драматических событий супруги Фламель предпочли спокойную жизнь вдали от магических баталий. Они обосновались в Девоншире, где наслаждались мирной идиллией, а также регулярно посещали оперу — это было их общим увлечением. Однако самая большая загадка, окутывающая фигуру Николаса Фламеля, связана с его «смертностью». Эликсир вечной жизни, созданный великим алхимиком, позволил ему и его супруге преодолеть границы времени. Правда, сейчас о местонахождении легендарного волшебника ничего не известно. Одни пишут, что он скрывается в тайных уголках Европы, другие уверяют, что Фламель путешествует по миру, изучая новые магические практики. Был способ узнать об этом правду — спросить у Дамблдора, но, думаю, услышав от меня специфический вопрос «Где живет Фламель и правда ли существует философский камень?» правдивого ответа я не получу, и мало того, наживу себе проблем в виде постоянной слежки. Я скосила глаза на портрет Эльфриды Клагг, которая, сложив руки на груди, мирно посапывала прислонившись к деревянной кафедре. Первая председательница Совета Колдунов уже неделю терпела меня в запретной секции, отгоняя противного Пивза. Не сказала бы, что мне это нравилось, потому что она в любой момент могла заложить меня любому преподавателю или миссис Пинс, но выхода не оставалось: заклятье невидимости я пока могу использовать только с палочкой в руках. Снова пробежавшись глазами по строчкам, я захлопнула книгу, отчего женщина на портрете вздрогнула, поправила очки, посмотрела на меня и снова задремала. Я вздохнула, поднимаясь, с помощью Левиоссы отправляя книгу на место. Возможно, был толк вернуться в комнату и поискать информацию в своей библиотеке, но тогда был риск проспать первые пары по ЗОТИ, чего не хотелось. А будить меня никто не будет. К тому же, Квиррел после поджога мантии перестал заикаться и трястись. Изменения в его поведении, будто незамеченные остальными, навевали еще больше подозрений. Иногда складывалось впечатление, что он догадывался, что это дело рук одного из учеников, поэтому его взгляд иногда замирал то на одном, то на другом, с затаенным подозрением и злостью. Я поймала один такой на себе. И когда я встретилась с этим взглядом, и хоть режьте меня-хоть пытайте. Это были не глаза Квиррела. На меня смотрел тот, кого он носит под своим тюрбаном. По коже пробежал и тут же успокоился табун мурашек. Спешно подняв с пола свечу, я двинулась вдоль стеллажей. «Плотоядная Флора Британии: Руководство по выживанию и применению» — не то «Инфернальной Магизоологии» — нет «Симбиоз и Паразитизм: Неестественные связи волшебников и магических существ» — фу, здесь и такое есть? «Тёмные твари и где они скрываются: Неавторизованное издание» — опять не то, но книгу я с полки достала, потому что там могло быть что-то интересное. «Магические заповедники и их расположение в современном магическом мире» — идеально! Аккуратно, стараясь не пролить накопившийся в подсвечнике воск, я выцепила пальцами корешок и потянула на себя. Снова усевшись на пол, предварительно трансфигурировав одну из шпилек в новую свечку, пробежавшись глазам по содержанию, я раскрыла книгу посередине: »…Ни одно магическое существо не олицетворяет собой чистоту и благородную дикость северных лесов так, как единорог. Его история в Британии — это история постепенного ухода от мира людей, история, которая могла бы закончиться плачевно, если бы не самоотверженный труд таких магозоологов, как Хевлок Свитинг (1634–1710 г.ж) До эпохи Свитинга охота на единорогов, движимая жаждой заполучить их рог, гриву и, что самое ужасное, их серебряную, светящуюся кровь, поставила популяцию на грань исчезновения. Как метко заметил Ньют Скамандер, поймать взрослого единорога почти невозможно благодаря его стремительному бегу, но против коварства браконьерских силков и темной магии чистота и сила единорога были не всегда действенны. Хевлок Свитинг, чья жизнь пришлась на бурный XVII век, посвятил себя изучению и защите этих существ. Именно он досконально описал их жизненный цикл: от золотистых, дружелюбных жеребят, которые, вопреки расхожему мнению, не столь разборчивы в поле человека, до серебристых подростков, обретающих свой знаменитый спиральный рог к четырем годам, и, наконец, до величественных взрослых особей, чья белизна затмевает свежевыпавший снег. Свитинг понял, что для выживания вида единорогам нужны не просто глухие чащобы, а охраняемые территории, где магическая экосистема была бы сбалансирована и защищена от внешних угроз. Благодаря его титаническим усилиям по всей Британии были созданы первые заповедники, самым известным из которых является «Лесное Ухотье» в Шотландском нагорье. Эти резервации, огороженные незаметными для магглов, но непреодолимыми для большинства темных существ чарами, стали настоящими святилищами. Здесь единороги могли спокойно растить потомство, их грива, переливающаяся, как жемчуг, не становилась мишенью для изготовителей волшебных палочек, а рога — для зельеваров. Указом Министерства Магии от 1680 года, ловля Единорогов, их разведение вне заповедников и убийство — величайшее преступление, влекущее за собой десять лет заключения в Азкабане на средних этажах и лишение лицензии для зельеваров и алхимиков. Интересно, что, несмотря на свою природную робость и предпочтение к обществу волшебниц, единороги способны яростно защищаться. Ярким примером служит инцидент с мистером Олливандером, который, пытаясь самостоятельно добыть волос из хвоста двухметрового самца для того, чтобы смастерить палочку на заказ, едва не пал жертвой собственной дерзости и был госпитализирован в госпиталь. Таким образом, современные заповедники, наследники дела Хевлока Свитинга, — это не просто вольеры, а тщательно поддерживаемые пространства, где магия природы и магия существа находятся в гармонии, позволяя единорогу оставаться не просто источником ценных ингредиентов, но прежде всего — живым символом нетронутой красоты и чуда….» Пролистав еще пару страниц подобного исторического введения и прочей лирики, я дошла, наконец до перечня этих самых «пространств». В Классифицированном реестре магических заповедников для рода Equus monoceros, то есть единорога на 1886 год значились:       «Лесное Ухотье», Шотландия, Великобритания.              Статус: Первый и образцовый заповедник, основанный Хевлоком Свитингом в 1692 году.              Обширная долина в Шотландском нагорье, скрытая Комплексными Заблудительными Чарами. Известна своими серебристыми ручьями, вода которых усиливает магическую чистоту, и полянами луноподобного клевера — основного рациона местной популяции. Заповедник строго патрулируется Специальным Отрядом Магозоологов.              «Брокенское святилище», Гарц, Германская Империя.              Статус: Коронный заповедник Имперского Магического Совета.              Описание: Расположен в окрестностях горы Брокен, знаменитой своей сильной магической аурой. Лес обладает уникальным свойством: раз в год, в Вальпургиеву ночь, туман здесь приобретает свойства мощного Запутывающего Заклятия, естественным образом защищая территорию. Единороги этого региона отличаются особенно длинными и мощными рогами.              «Заповедник «Дымящиеся Холмы», Северная Каролина, Магические Штаты Америки (М.Ш.А.).              Статус: Территория, управляемая Конгрессом Магии М.Ш.А.              Описание: Американские единороги (подвид Equus monoceros americanus), искусственно выведенные от тайно вывезенных мигрантами в 1550х особей, отличаются более коренастым телосложением и рогом с едва заметной золотистой искрой. Они делят заповедник с «громовыми птицами», и различными видами магических рептилий.              «Лес Шамони», Французская Республика.              Статус: Заповедник под юрисдикцией Французского Министерства Магии.              Описание: Расположен у подножия Монблана. Единороги здесь пасутся на высокогорных альпийских лугах рядом с семействами стопоходящих троллей (в целом миролюбивых в этом регионе)              «Урочище Белогорья», Уральские горы, Российская Империя.              Статус: Крупнейший в мире магический заповедник.              Описание: Необъятная территория. Точное местонахождение неизвестно. Российские единороги известны своей густой, почти мохнатой гривой, защищающей их от суровых зим, и необычайной физической силой. Доступ строго ограничен даже для магозоологов.              «Запретный Лес», Хогвартс, Шотландия, Великобритания.              Статус: Де-факто заповедник при Школе Чародейства и Волшебства «Хогвартс».              Описание: Лес служит домом для стаи единорогов. Они делят территорию с кентераврами, акромантулами, фестралами и гиппогрифами. Несмотря на кажущуюся опасность, сложившийся баланс и уважительное расстояние между видами позволяют единорогам процветать. Лес патрулируется лесничим.        М-да. Перед глазами сразу всплыла фигура Хагрида. Вот это конечно гроза всего Запретного леса. Вместе с Клыком. Конечно, меня волновало то, что о просьбе, переданной мной Люциусу, Нарцисса в письмах больше не упоминала. Я боялась, что глава рода Малфоев попросту отмахнулся от неё, счел детской блажью и забыл, отправив в архивы памяти вместе с прочими не стоящими внимания мелочами, но быть слишком навязчивой тоже было опасно, даже заяви я, что насмотревшись на Чарли Уизли, я вдруг прониклась страстью к дикой природе и вознамерилась строить карьеру магозоолога — только, разумеется, не с драконами, а с единорогами, самыми что ни на есть благородными и чистокровными созданиями… Ага, мечтать не вредно. А потом работать преподавателем в Хогвартсе. Перед моим мысленным взором тут же возникла изысканная, бледная Нарцисса, падающая в обморок после этих карьерных перспектив, Нарцисса. Я не сдержала тихого, сдавленного смешка, который прозвучал особенно громко в гробовой тишине пустой библиотеки. Часы на руке громко затикали, намекая приближение утра и первых занятий. И будто в унисон этому тиканью, к горлу предательски подкатил глубокий, сковывающий зевок — спутник моего будущего дня, передающий привет от проведенной за книгами бессонной ночи, вытягивающий из тела последние остатки сил. Я запихнула книги на место и дойдя до выхода из запретной секции задула свечу. — Каве инимикум! — прозвучало слишком громко в оглушающей тишине библиотеки, нарушаемой только поскрипыванием рам. Быстрым шагом я пересекла лабиринт бесконечных стеллажей и скрипнула дверьми в коридоре. Тишина в ночных коридорах Хогвартса была особой — густой и осязаемой, как бархатная портьера. Её нарушало лишь тихое шуршание моих собственных шагов по холодному камню да мерное, ленивое потрескивание догорающих факелов в железных держателях. Их неровный свет колыхался, заставляя тени на стенах пульсировать и извиваться, словно живые существа порхали по стенам, перебегая от одной к другой. Идти в потемках было особенным наслаждением. Иногда мне казалось, что ослепни я — все равно нашла бы дорогу в любой уголок Хогвартса, даже минуя лестницы. Время неумолимо близилось к пяти утра — старосты давно покинули пост дежурства, любвеобильные парочки старшекурсников были отловлены еще до полуночи, и чтобы успеть выспаться перед парами все расходились по своим гостиным. Изредка сквозь высокие стрельчатые окна пробивался бледный лунный свет, ложась на пол призрачными, вытянутыми прямоугольниками. Стены, сложенные из грубого, потемневшего от времени камня, казалось, дышали во сне. Я не представляла, была ли это звуковая галлюцинация, пришедшая ко мне после долгих ночевок в спальнях Слизерина, или замок и вправду оживал в какие-то моменты. Портреты в золоченых рамах давно почивали. Слышалось их ровное, сосредоточенное сопение или даже храп, иногда прерываемый бормотанием или вздохом. Кто-то из рыцарей во сне почесывал затылок, кто-то ворочался, пинался. Дамы вздыхали, прижимая к бюстам шляпы с перьями, фрукты и другие разнообразные и безумные штуки, с которыми они были изображены. На душе было неожиданно светло. Тело, еще не до конца израсходовавшее свои ресурсы, в какие-то моменты казалось совсем невесомым, а я все шла. Дальше и дальше. Мимо спящих доспехов, застывших в немых позах, мимо дверей, за которыми слышалось не было слышно ни шороха, в отличие от шумного дня. Воздух был прохладен и неподвижен, пах старым камнем, воском и сыростью. Едва уловимым ароматом сушеных трав из соседнего кабинета зельеварения. Минуя лестницы, я почти дошла до поворота, ведущего в подземелья, как вдруг замерла. Из-за угла, едва различимый вначале, а затем становясь все четче, донесся звук шагов. Медленных, тяжелых, мерных. Не поспешная походка Макгонагалл, не легкие, парящие дуновения разлетавшихся в ночном замке призраков и не шаркающая походка Филча, сопровождаемая вечным подмяукиванием. Это был кто-то другой. Сердце, выстукивая в висках тревожную дробь, заставило ускорить шаг, Нырнув в нишу между двумя гобеленами, изображавшими каких-то важных магов, я прижалась к прохладной стене и затаила дыхание. Шаги приближались. Шарканье становилось все громче. Из-за угла показалась тень, длинная и уродливая, поползла по противоположной стене, искажая очертания. А затем появился и он. Северус. Он шел не спеша, аккуратно подволакивая ногу — поэтому я и не узнала его поступь. Черная мантия струилась за ним, словно крылья ночной птицы, или как любили сравнивать старшекурсники — крылья летучей мыши. Лицо его, мертвенно-бледное, было отрешенно и неподвижно, точно маска, под которой таилась невыразимая, привычная мигрень. Темные, бездонные глаза, вобравшие в себя весь сумрак подземелий, смотрели прямо перед собой, но видели, казалось, совсем не холодные стены. Меж бровей залегла морщина. Он прошел, так близко, что я почувствовала легкий запах лаванды и чего-то горького, травяного — бесконечный запах зелий, въевшийся в одежду и казалось, саму его кожу. Он не заметил меня. Не повернул головы, не остановился. Его присутствие было настолько плотным и мрачным, что даже воздух вокруг, казалось, сгустился и потемнел. Я не дышала, и стоило ему исчезнуть в следующем коридоре, и грудь снова затопило противное чувство. которое я гнала от себя последние недели. Эйфория от ночных бдений испарилась, сменившись одиночеством, перемешенным с грустью и всезатоплящей виной. Как добралась до гостиной не помню. Пароль, произнесенный мной сдавленным шепотом, заставил портрет Салазара хмыкнуть в пустоту, но отодвинуть створку рамы, впуская меня в знакомую прохладу подземелья. Зеленоватый свет Черного озера, укрытого прозрачным хрустальным панцирем, окрашивал все в призрачные, полупрозрачные тона. В каминах, догорая, тлели угли, отбрасывая тревожные блики на кожаные диваны. Устало плюхнувшись, утонула в одном из них, подбирая под себя ноги и уставилась бессмысленным взглядом на крошечные блики, порхающие по телам серебристых змеек. Мысли лениво порхали вслед за ними. Ноябрь пролетел, покрывшись первым снегом декабря, совсем незаметно. Хогвартс с каждым днем все плотнее укутывался в белоснежные одежды: замковые стены, ещё вчера серые, омываемые через день дождями, теперь сверкали инеем под холодным солнцем, словно выточенные из льда. Тропинки между башнями и теплицами медленно превратились в причудливые лабиринты, припорошённые свежим пушистым снегом Сам замок тоже тихонько превращался в обиталище зимы. В Большом Зале за завтраками пахло хвоей, жареными каштанами и волшебством. Приведения все чаще принимались напевать рождественские песни, Флитвик начал собирать хор для ежевечерних репетиций, и активно зазывал туда первокурсников. Портреты, прихорашиваясь в преддверии праздников, спорили о лучших местах для зимних пейзажей и ворчали на студентов, слишком громко топающих снегом с ботинок. В разговорах студентов все чаще звучало предвкушение от близящихся каникул, радость от скорой встречи с родными и семьями. Старшекурсники все чаще засиживались в библиотеках, чуя приближающиеся зачеты по факультативным предметам. Картинки того, как Хагрид идет по заснеженному лесу, как сквозь сугробы пробираются, вооруженные луками, стада кентавров, шуршат макушки елей в Запретном лесу, тихо мяукает в глубинах замка миссис Норрис под скрежет шагов Филча, как тихо звенят склянки в лаборатории за парой стен от меня. Тихо-тихо звенят… Гермиона Грейнджер Декабрь сковал Хогвартс ледяными объятиями. Я лежала с открытыми глазами, уже пятый раз перепроверяя в уме расписание на день и мысленно раскладывая по карманам мантии всё необходимое. Все ученики с нетерпением ждали каникул и уже не могли думать ни о чем другом, а я считала, сколько времени займет написание последнего в этом семестре эссе по Защите от Темных Искусств. Может быть, это было потому, что в школе было ужасно холодно и всем хотелось разъехаться по теплым уютным домам — всем, кроме Гарри, разумеется. И нет, в общей гостиной Гриффиндора, в спальне и в Большом зале было тепло, потому что ревущее в каминах пламя не угасало ни на минуту, но по утрам на оконных стёклах расцветали причудливые морозные узоры. Приподнявшись на локтях, оглядела спальни — вереница из кроватей тянулась в два ряда — на соседней кровати, раскинувшись, громко сопела Патил, и в остальных тоже не проглядывалось скорого намеренья просыпаться. Поправила сползшую во сне пижаму и стараясь никого не потревожить, пошла в ванную. Уже там, сражаясь с собственным отражением в зеркале, которое не могло расчесать упрямые непослушные кудри, я снова вспомнила череду прошедших дней. Успехи радовали: на Трансфигурации я единственная смогла превратить мышь в табакерку с узнаваемым узором, за что профессор Макгонагалл произнесла редкое «Хорошо сделано, мисс Грейнджер» и оттого было больно видеть в ее глазах разочарование после вылазки с троллем. На Заклинаниях я уже освоила половину учебника. На истории магии за эссе были только «Отлично». Но эти маленькие победы омрачались другими вещами. Например, метел я до сих пор до ужаса боялась, несмотря на то что наблюдать за безумным ритмом квиддича приносило удовольствие. Хуже всего, конечно, нам приходилось на занятиях профессора Снейпа, — расческа, выдрав прядь волос, наконец отстала от головы, — которые проходили в самом сердце остывших еще сильнее подземелий. Вырывавшийся изо ртов пар белым облаком повисал в ледяном воздухе, а мы, забыв об ожогах и прочих опасностях, старались находиться как можно ближе к бурлящим котлам, едва ли не прижимаясь к ним в тщетной попытке согреть закоченевшие пальцы. Но холод зельеварения был ничто по сравнению с ледяными уколами от Драко Малфоя. — Поверить не могу, что кто-то останется в школе на рождественские каникулы, потому что дома их никто не ждет, — громко произнес он на прошлом занятии, глядя на Гарри. — Бедные ребята, мне их жаль… Мерзавец. Как он мог такое сказать? Он ведь прекрасно знает, что родители Гарри погибли и его родственники вовсе не так добры к нему. Еще эти два огромных противных таракана — Крэбб и Гойл, эти две горные глыбы невежества, гоготали над каждой его шуткой и язвительным словом. Гарри, конечно, как воспитанный мальчик, сделал вид, что не слышит его, но я видела, как сжалась его рука на ложке с порошком толченого позвоночника морского льва. После того памятного матча, где Гриффиндор победил благодаря Гарри, Малфой стал в тысячу раз невыносимее, а слизеринцы в коридорах замка — еще злее. Уязвленное самолюбие выливалось в тупые, пошлые шутки про то, что в следующей игре Гарри заменит древесная лягушка — «у нее, видите ли, рот шире». Конечно, наши — гриффиндорцы — за него заступались, но в шутки Малфоя обычно никто не лез, оставляя ему сцену для выступления в соло. Но был кое-кто, кому было все-равно. Как и тогда на зельях. Раздался спокойный, ледяной голос Анастейши: — Драко, твоя болтовня отвлекает. Я не намерена из-за твоего пустозвонства получать «Тролль» за это зелье. Малфой замолк, будто его облили ледяной водой. Он буркнул что-то невнятное, фыркнул и отвернулся. И это повторялось с завидным постоянством. Она, подруга Малфоя, ходившая с ним за руку с первого дня, наследница древнего рода. Заступалась. Через раз. И это было… странно. Мы не подруги. Мы просто сталкиваемся. В библиотеке, где она читает какие-то невероятно сложные книги, мимоходом бросая на мои оценивающий, но не осуждающий взгляд. Или в тот ужасный вечер с троллем. Или под трибунами на матче, где она спасла профессора Снейпа от моего необдуманного поступка и открыла мне глаза на Квиррелла. Почему? Что ей от этого нужно? Эта загадка беспокоила меня почти так же сильно, как и наша общий секрет. Пока я натягивала свитер и мантию, мысли неотступно крутились вокруг нашей троицы. Вернее, вокруг той тайны, что нас объединила. Мы с Роном и Гарри стали чем-то большим, чем просто однокурсниками. Мы были сообщниками. Невыносимые мальчишки, которые бросали обидные до слез комментарии первые два месяца, стали мне настоящими друзьями. Наши поиски Николаса Фламеля зашли в тупик. Мы перерыли все доступные разделы в библиотеке, но мадам Пинс следит за нами как ястреб. А тот случайный намек Хагрида перед матчем только усиливал чувство неполноценности и загадки. «Нечего соваться не в свои дела» — это же прямое подтверждение, что там скрыто что-то очень важное! И его трехголовый пес Пушок… Что может быть настолько ценным, что требует охраны таким свирепым существом? Мы не можем бросить поиски — Гарри останется здесь один, без нашей помощи. И если то, что спрятано за той дверью, представляет опасность… Нет, мы обязательно должны узнать правду о Фламеле! И мальчики — нужно спросить у Рона, уедет ли он на каникулы к семье — должны продолжать поиски даже когда я уеду! Спускаясь по витой лестнице в общую гостиную, я увидела, как за небольшим кухонным столом сидят старшекурсники с учебниками. Та тихое «доброе утро» мне отсалютовали кружкой, вновь погружаясь в знания. Глупцы те, которые говорят, что гриффиндорцы кроме квиддича ничего не видят! В огромном помещении, обычно уже к этому часу наполненном шумом и смехом, царило почти-безмолвие, нарушаемое лишь потрескиванием поленьев в камине, шелестом страниц и кипением чуть посвистывающего чайника. Багровые ковры и стены, украшенные гобеленами, казались приглушенными в утренних сумерках. Устроившись в глубоком кресле у камина, я достала из сумки потрёпанный томик — «История магии» Батильды Бэгшот. Но читать сразу не стала, укуталась в алый плед и погрузилась в чтение, понемногу грея о налитый чай пальцы. Вообще, я считала, что есть и читать одновременно — кощунство! Мокрыми, жирными пальцами можно испачкать странички, испортить старинные фолианты. Папа всегда так говорил. Но иногда… Она позволяла себе это. Потихоньку отпивая горячее варево, я украдкой переворачивала страницы пока никто не видит. Но сосредоточиться было трудно. Мысли снова и снова возвращались к Анастейше Снейп. Я невольно сравнивала ее с собой. Она была успешна, невероятно успешна, особенно на зельеварении. И на чарах. Она услышала разговор парочки когтевранцев, у которых с ними смежные занятия. Когда профессор Снейп в самом начале распределял пары, мне выпало быть с ней. Он не переставлял нас, не пытался перетасовать. И это было прекрасно, каждый раз я чувствовала, что она с этой наукой была не просто на «ты». Она двигалась у котла с такой же уверенностью, с какой я чувствовала себя, листая страницы книг. Легкий трепет в движениях, уверенность в замерах и взвешиваниях ингредиентов, то, как она взмахивала палочкой, когда набирала в котел воду или управляла огнем. Они были точны и экономны, она предвосхищала каждый следующий шаг, и зелья получилось идеальным, такими, как описывали учебники. Но каждый раз, Анастейша словно игнорировала написанное в книжках. Она чувствовала их. Зелья. Профессор Снейп, проходя мимо, бросил на наш котел беглый взгляд, и я видела… ничего. Ни тени одобрения, ни смягчения в его вечно-суровом лице. Только изредка, в самом конце, легкое довольное свечение на дне его черных глаз. После этих занятий, прячась в библиотеке, я вспоминала рассказы своих маггловских подруг, которые учились в классах, где преподавали их родители. По их описаниям это всегда было ужасно: завышенные ожидания, придирки, постоянное сравнение с другими, ощущение, что ты должна быть идеальной, чтобы не опозорить семью. А здесь… Здесь Анастейша, его собственная дочь, судя по всему, не получала от него ни капли снисхождения. Его глаза задерживались на ее работе дольше, его критические замечания, когда они возникали, хоть и произносимые тем же язвительным шепотом, что и для всех, были точнее и безжалостнее. Чего стоил его допрос после нападения тролля? И она принимала это с ледяным спокойствием, без тени обиды или слез. Она просто отвечала ему, кивала, соглашалась и стояла на своем. От одного представление того, что это такое — жить и расти под одной крышей с профессором Снейпом по моим плечам пробегал табун мурашек. Мой папа, когда я приносила из школы «отлично», подбрасывал меня к потолку, а мама пекла мой любимый яблочный пирог. Что получала она? Иронично поднятую бровь? И разве этого достаточно? Я сделала еще один глоток чая, но он словно потерял вкус. Эти мысли о семейной жизни Снейпов не давали мне покоя. Возможно, в мире волшебников всё устроено иначе? Может быть, их отношения — это не отсутствие тепла, а какая-то иная его форма, непонятная мне, выросшей в мире, где любовь выражается объятиями и словами? А Малфои? Может, поэтому этот…этот… Этот. Такой невыносимый. Внезапно дверь в гостиную распахнулась, и внутрь ворвалась оживленная стайка мальчишек первокурсников. Возглавлял их, конечно же, Рон, едва ли не подпрыгивая на месте. — Гермиона! Ты уже здесь! — крикнул он, плюхаясь в кресло напротив. — Слушай, представляешь, Корвин сказал, что на Рождество могут быть пирожные со сливками в форме золотых снитчей! — Тебе лишь бы поесть! — рассмеялась я, но тут же сказала назидательным тоном — Лучше бы ты подумал о том, что еще не сдал профессору Бинсу сочинении по истории магии, Рон. Про гоблинские восстания. Ты же еще даже не начинал. — Добро утро, Гермиона, — Гарри, приглаживая волосы, аккуратно сел на подлокотник кресла Рона. — Доброе утро. Улыбаясь ему, я решила, что сделаю все, чтобы отыскать информацию до своего отъезда. Потому что могла поспорить, они забудут об этом через пять минут, как тронется Хогвартс-Экспресс.