Посмотри с другой стороны

— …с чёрной чешуёй, бронзовыми рогами и смертоносным шипастым хвостом, хвосторога является эндемиком Карпатских гор, точнее, самых диких и неприступных регионов на территории Венгрии и Румынии. Холодные зимы, туманы и резкие перепады климата закалили породу, сделав её чешую невероятно плотной, а метаболизм — необычайно эффективным в плане выработки внутреннего жара. Вне Карпат хвосторога встречается исключительно редко и только в самых крупных и хорошо охраняемых заповедниках мира, таких как знаменитый Румынский драконий заповедник, где для них созданы искусственные скальные массивы с усиленными оберегами… — читала я смешным назидательным тоном, болтая ногами и периодически перелистывая страницы сразу в трех книгах. — Хвосторога, как и все драконы беспощадный хищник. Она широко признана одним из самых опасных видов драконов в мире. Встречи двух взрослых хвосторог, кроме короткого брачного периода, всегда заканчиваются смертельной схваткой. Самки более агрессивны и атакуют первыми, без предупреждения, и их пламя считается самым дальнобойным и интенсивным среди всех пород. Обладает высоким интеллектом, быстро обучается, и запоминает маршруты патрулей. Способна распознавать и игнорировать стандартные обманные чары после нескольких столкновений… — я нахмурилась, перелистнув страницы в следующем трактате, — А, вот! Нашла! Период гнездования самое опасное время для любого, кто находится в радиусе двадцати миль от гнезда. Самка откладывает одно-два яйца. Эти яйца имеют цвет темно-серый, или, как называют его маги-зоологи и коллекционеры, цвет потухшего угля. Их скорлупа по твёрдости соперничает с базальтом, чтобы защитить от пламени матери, которое она постоянно извергает вокруг гнезда, поддерживая экстремально высокую температуру… Хагрид, мне кажется, это не хвосторога. — Посмотрела я на черное яйцо, полюбовно уложенное на подушку на столе. — Ну, по-крайней мере, если это она, то я первая сдам вылупившегося детеныша в заповедник. Великан поперхнулся воздухом. Большие черные глаза неверующее сощурились и посмотрели недоверчиво, словно я тот час же побегу рассказывать Северусу или Дамблдору о еще не существующем питомце лесника. — Так, — я опустила взгляд в книги, задумчиво листая страницы, — если это не венгерская хвосторога, то судя по темной расцветке это может быть норвежский горбатый? Отличается глянцево-чёрной чешуёй, пронзительными пурпурными глазами, и крайней территориальностью. Хвост его заканчивается не пучком шипов, как у некоторых сородичей, а острым шипом в форме наконечника стрелы… так, это все лирика… Для комфортного существования ему требуется до ста квадратных миль скалистых побережий, морских проливов и безлюдных вересковых пустошей… Вот! Яйца норвежского горбатого — предмет легенд и вожделения браконьеров. Редкая штука! Они крупные, массивные, обладают сферической формой с твёрдой, бугристой скорлупой цвета чернёного серебра. Поверхность не гладкая, имеет металлический, почти кованый вид… — Я бросила взгляд на яйцо, — Ну, тут есть доля художественного вымысла, видимо. О, а это интересно, слушай, скорлупа обладает уникальными магико-физическими свойствами: она невероятно прочна, устойчива к большинству разрушающих чар и, обладает природной защитой от коррозии… Все остальное так же. Предельные температуры, постоянное тепло и бла-бла-бла… — Значит его можно положить в камин, как и было написано в «Разведении драконов для удовольствия и выгоды», а ты все говорила, «посмотри еще, еще», я и так знал, что делать! — пробухтел полувеликан, аккуратно укладывая яйцо между дров, разжигая камин. — Не соглашусь с тобой! Например, румынские длиннороги в отличие от других драконов высиживают яйца вместе, попарно сменяя друг друга в гнезде. Чаще всего они выбирают для гнездования норы под корнями упавшего древнего бука или дуба, естественные расселины в скалах, завешанные лианами и мхом… И условия высиживания не предполагают огня совсем. Пока одна особь лежит в логове, согревая кладку теплом своего брюха и крыльев, вторая патрулирует территорию и охотится. То есть, положив такое яйцо в огонь, ты скорее убил бы детеныша, потому что он вылупился бы, не успев толком сформировать крылья и чешуйки. Хагрид вновь завозился, ходя из угла в угол по хижине. Я пробежалась взглядом по деревянным балкам, камину с дубовой полкой с вырезанными фигурками магического зверья и соломе, свисавшей кое-где с крыши. М-да. Чувствуется мне, домик в конце концов будет переложен из камня. — И, судя по реакции, — я закинула ногу на ногу, уперев кулак в подбородок. — у тебя нет ни малейшего намерения отдавать его в заповедник, — лесничий наконец на меня посмотрел. И этот взгляд стал красноречивей любых слов: в нем читалась смесь восторга и панической решимости защищать свою находку до последнего. Усталый вздох вырвался из груди помимо воли. Такой же одержимостью и полным игнорированием здравого смысла дышали, казалось все в замке последние недели. Только там объектом фанатизма был не дракон, а образ злодея, которого Поттер, Уизли-младший и… да, и Гермиона, к моей величайшей досаде, выдумали для Северуса. Я видела, как эта идея с каждым днем захватывала их все больше и больше: шепотки за спиной в библиотеке и на уроках становились громче, многозначительные взгляды, когда он проходил мимо, бросались чаще. Мысли «золотого трио» были переполнены философским камнем и тем, что он в «опасности». Мерлин и Моргана, да. Даже Гермиона! Гермиона Грейнджер, чьи мысли в последний, казалось, месяц, заполняли только нескончаемые повторения всех предметов и всего вновь изученного по кругу. Ее попытки втянуть меня в бесконечную подготовку к экзаменам начали казаться не заботой, а попыткой занять разум чем-то еще, лишь бы я не задавала вопросов об их странном поведении. Самым обидным было то, что она начала отводить глаза, когда я просто молча на нее смотрела. Мне становилось не по себе. После пасхальных каникул, которые мы с Северусом провели в тишине дома — он занимался ингредиентами в теплицах, варил что-то на заказ, а вечерами, оставляя на меня лабораторию, трансгрессировал назад в Хогвартс, — эта школьная суета с ее надуманными и преувеличенными драмами стала казаться особенно чуждой. Возвращаться в это кипение сплетен и предвзятости не хотелось вовсе. Я стала избегать Гермионы, видя ее копошения в собственных мыслях и сомнения по поводу нашей дружбы. Еще к этому прибавлялось то, что невозможно было расслабиться, когда рядом с тобой без перерыва вслух повторяют двенадцать способов применения крови дракона или отрабатывает технику движений волшебной палочки так сильно, словно хотят напрямую зарядить в глаз. — И где ты его только достал… — протянула я, позевывая. Ночи, проводимые мной в библиотеке здоровому сну не способствовали. Конечно, выбираться стало сложнее, и вместо того, чтобы под утро возвращаться в спальню, я стала сидеть до утра в гостиной. А все из-за того, что однажды попалась вставшей ночью по зову естественной нужды Дафне, и на ее вопрос «Где ты была?» ответ нашелся один. Наврала с три короба то, что сидела в гостиной и читала. Пришлось соответствовать. Потому что буквально в следующую ночь, когда я хотела выйти за очередным талмудом, увидела спящую в одном из кресел общей залы дремлющую Фарли. Дафна, что б ее. — Да выиграл я его, — свалился полувеликан в кресло, похлопывая себя по коленям. Клык недовольно всхрапнул и перевернулся на другой бок. Я, сидя за столом, сложила голову на сложенные в стопочку талмуды про драконов, — Вчера вечером и выиграл. Пошел вниз, в деревню, посидел там… ну… выпил. А тут незнакомец какой-то, в карты ему сыграть охота. Хотя, если по правде, так он… э-э… даже рад был, что яйцо проиграл, видать, сам не знал, куда его девать-то. — А ты и рад. — хмыкнула я, смотря, как лесник сияет от счастья. Не скрывает широкую улыбку даже кудрявая борода. Квирелл, черт его дери. Кому еще в здравом уме могла прийти в голову мысль сбагрить драконье яйцо за партию в карты? Только тому, кто хотел создать Хагриду колоссальные проблемы или отвлечь внимание золотого трио на что-то шумное и заметное. Мысль была неприятной, как комок холодной глины в желудке. Я поморщилась, разглядывая мечтающего лесника. Она идеально вписывалась в тревожную картину последних недель. Пока Гарри с друзьями строили воздушные замки о кознях Северуса, кое-кто вполне реальный и расчетливый, в прямом и переносном смысле «двуликий» действовал у них под носом. И Хагрид, с его добрым, но наивным сердцем, стал идеальной пешкой. Я отогнала мысли о замке и снова посмотрела на яйцо. Маленькая будущая драконочка, закованная в бронебойную скорлупу, скрежетала меж дров. Яйцо было похоже на тлеющий уголь, готовый разгореться в пожар, который спалит и хижину Хагрида, и его карьеру, и хрупкое спокойствие школы вместе с моей нервной системой. Мысли лениво бежали по накатанной колее: Люциус так и не прислал ответа из Министерства, а значит прошение о возможной защите леса затерялось в бюрократической трясине или было проигнорировано. Надо было сразу писать в заповедники, но… запретный лес и так им считался, это не в их юрисдикции. Время уходило. Оставался один, отчаянный вариант. Кентавры. Они знают лес как свои пять пальцев, и обратиться к ним было бы логично. Они видят то, чего не видят люди, читают судьбы в звездах. Но этот путь был чреват последствиями. Во-первых — кентавры не любят вмешательства в дела людей, да и будем честны — всякое вмешательство не любят, и вопросы о смерти волшебных существ в их лесу они могут счесть оскорблением. Во-вторых, обратиться к ним — значит нарушить десяток негласных правил и… быть исключенной из школы? Потому как узнать степень связи с ними Дамблдора и администрации школы в целом не представлялось возможным. Собственно, последнее и было причиной почему я до сих пор не ушла искать единорога самостоятельно. — Ладно, — вздохнула я, вставая. Хотелось, чтобы только что начавшийся день поскорее закончился, — Делай, как знаешь. И… — я сделала паузу в дверях, — если начнет вылупляться, пришли весточку хоть. Обложим камин камнями… Дверь хижины хлопнула за спиной, и я довольно вдохнула прохладный весенний воздух. Мурашки пробежали по телу, невольно возвращая телу бодрость. У меня оставалось все меньше времени, чтобы понять, что делать. Обратиться к кентаврам было безумием. И воспоминания, всплывающие у меня в памяти, совсем не помогали.

20 апреля 1988 года

Я со страхом втянула в легкие воздух, глядя на вонзившееся в миллиметрах от моего носа древко стрелы. Казалось, замерли все звуки, исчезли запахи и мир сузился до этой тонкой, венчаной белыми перьями смертоносной штуки. — А ну покажись. А то следующая вонзится тебе в голову. — голос, отрывистый и глубокий раздался из зарослей. Но голоса не было. Мыслей не было. Тело отказалось двигаться. Я ведь даже не увидела ее. Не услышала, как она свистит. Ничего, что обычно пишут в книгах или показывают. Подрагивающие колени ударились о землю. Кусты зашуршали, раздался какой-то мерный стук. — Ты совсем с ума сошел, Брэйн! — чьи-то руки раздвинули листву и из нее показалось лицо. Женщина это, или мужчина я не поняла. Широкие большие глаза, заостренный подбородок, острые уши, густые брови и длинные. Серо-белые волосы. — Глядите-ка, это же совсем жеребенок. Выше этого лица появилось другое. Черноволосый, чернобородый. Мужчина. Со злым прищуром, взглянул на меня и сразу исчез. — Риамара, отойди. Кто знает, зачем оно подобралось к нам. — Риамара, он прав, отойди. — другой голос, явно мужской, раздался с другой стороны кустов, и лицо сменилось. Мужчина со странной прической и рыжей бородой. — Выходи. — Отойди-ка ты, Магориан. Смотри, как он напугал ее! Она дрожит, как лист перед грозой. Планеты не предвещали сегодня крови. Лицо… Женщины? Появилось снова, и теперь она более уверенно раздвинула ветки, приближаясь ко мне. Что? Мне что-то говорили? Я скорее автоматически, чем осмысливая свои действия, взялась за женские плечи и тут же вздрогнула. Осознавая высоту, на которой оказалась. — Смотри какая маленькая. А он чуть не попал в нее стрелой! — С тем же успехом к гнезду мог подползти плетущий паутину смерти паук! — огрызнулся тот, что заглядывал в кусты первый. Та, что держала меня на руках, говорила что-то еще, пока я тупо уставилась вниз. На… На грудак и копыта. — П-п-п-п-п-п…. Мысли еще метались в голове испуганными птицами, не позволяя обрести контроль над языком. — Риамара. — я беспомощно столкнулась взглядом с рыжим. Наконец, кобылица? Обратила на меня внимание. — П-п-п-п-п-п-прости-и-и-т-т-т-е, — сорвала я слово в конце фразы. — м-м-можете м-м-м-еня от-т-т-тпустить, пожалуйста? — Смотри, а она уже умеет говорить, — женщина опустила меня на землю, но ноги не держали, поэтому я оказалось сидящей враскорячку у ее…копыт. — Странно, — она не отходила, видимо, поняв, что является моей опорой, — я думала человеческие детеныши учатся ходить в то же время, что и говорить. — Насколько помнят мои глаза, так и есть, — другая кобылица, блондинка, судя по лицу старше, горцуя, подошла ближе, — но глаза мои давно не видели их так близко. Возможно, стрела Брэйна заставила её забыть и то, и другое. В страхе стирается всё, даже писанное в небе. Я сидела на холодной земле, цепляясь взглядом за узор на её шерсти — светлые полосы на боку, повторяющие рисунок берёзовой коры. Мысли наконец начали замедляться, складываясь в почти невозможную картинку. Кентавры. Передо мной, за мной, в ближайших кусах, и за ними стояли настоящие кентавры. Не на иллюстрации в книжке. Я чувствовала исходящее от тела за моей спиной тепло и слышала тихое пофыркивание. — Её разум запутался, как спутанные ветром корни, — негромко произнёс тот, кого назвали Магорианом. Он вышел из чащи полностью, и я невольно откинулась назад. Он был огромен. Его тёмно-рыжая шерсть сливалась с тенями Запретного леса, а в руках он сжимал массивный лук. Блондинка, вставшая перед Риамарой, низко склонилась ко мне, изучая с холодноватым, но не враждебным любопытством. — Она пахнет… как тот старик что приходил давно. В её запахе нет горечи от пыли людских городов. Она совсем маленькая. Риамара положила тёплую, сильную ладонь мне на голову. Я вздрогнула, но не отпрянула. Её прикосновение было неожиданно успокаивающим. — Перестань пугать её своими туманными намёками, Элора. Видишь, она едва дышит. Дитя, — её голос стал мягче, обращаясь ко мне, — что привело тебя под сень этого леса? — Я. — Я открыла рот, но звук снова застрял где-то в груди. Никогда больше не отойду от Хагрида в лесу. Ни-ког-да. — Я шла п-п-посм-мотреть п-п-прыгучие п-п-поганки. Рыжий кентавр, Брэйн, которого я до этого видела лишь мельком, вышел из-за спины Магориана. Его лицо было суровым, а взгляд острым. Когда он сделал шаг вперёд, Риамара инстинктивно прикрыла меня своим боком, от чего я пошатнулась, почти оказываясь у нее под копытами. — Отойди. Она принесла с собой тень. — И где сказано, что эта тень несёт гибель? Или ты, как и Брэйн, видишь лишь то, что хочешь увидеть — угрозу в каждом шорохе, не дождавшись, пока прояснится утреннее небо? — Осторожность хранит табун, — вскинулся тот, который Брэйн, откуда-то из-за спин. Только сейчас я заметила, что на большой поляне, кентавров было много. — А сострадание отличает нас от диких зверей, что воют на луну, не понимая её пути, — парировала Риамара, вытягивая шею. Она снова посмотрела на меня. — Как твое имя, дитя? — Анастейша. — скорее выдохнула я, пытаясь, наконец, обрести равновесие, — А можно я… — я коснулась и тут же отдернула руку от близстоящей ноги. Риамара улыбнулась. Я несмело встала на все еще подрагивающие ноги. — Отведём её к границе леса, — предложил Магориан, осматривая меня и пытаясь оттеснить от Риамары. — К старой сосне. Пусть идёт туда, к людям. Я только жалась ближе, да и женщина не давала возможности «отбить» меня от ее тела. — Пусть так. — она обвела взглядом сородичей, — Отведем. Но поведу ее я. — Риамара, — недовольно начал тот, что стрелял в меня. — Я. — вытянула она шею в его сторону и в доказательство, прогарцевав аккуратно задними копытами, не спрашивая разрешения, ловко и бережно обвила мою талию и приподняла, усадив к себе на спину. Мир снова закачался, я не представляла, за что держаться. — Держись, не имеющая своей тропы.

1991 год

В тот день я просидела у избушки Хагрида до его возвращения. Не знаю, рассказали ли ему о нашей встрече кентавры или нет, но только потом я осознала, что сама того не зная, набрела на лежбище табуна. Потом прочла в книгах, что за такое убивают. Дни проходили как в тумане. Чувство, что времени становилось все меньше и меньше прочно поселилось под лопатками. Профессор Квиррел с каждым днем становился дерганнее. А «трио» видимо вскоре прознало про дракона. Написала ли я к тому моменту Чарли? Конечно, да. Ответом мне стала вложенная в конверт громко хохочущая говорилка и пара статей о норвежском горбатом. Еще через неделю вылупилась «Норберта», но Хагрид, разумеется, был настолько окрылен самим фактом его вылупления, что и подумать не мог, что это могла быть девочка. «Норберт» рос по часам, окруженный запахом бренди (наверное, это одна из тех причин, почему Хагрид не появлялся в замке, так как тоже им пропах от сапог до бороды). В эту же неделю Гермиона перестала со мной даже разговаривать. Зато Драко с дня вылупления Норберты блестел, как начищенные ложечки на профессорском столе. Я шутила: — Скоро начнёшь хвостом помахивать. — его глаза лихорадочно поблескивали. Конечно, он знал, что я знаю о драконе. Каждое утро, спускаясь к завтраку, я ловила его взгляд — Драко едва сдерживался, чтобы не спросить: «Ну что, ещё жив лесник?» Запугивание Поттера и Уизли одним своим знанием приводило его в восторг. Вчера на уроке трансфигурации он умудрился вставить в свой устный ответ упоминание о том, «как чешуя драконов меняет оттенок в зависимости от температуры окружающей среды». Лица Гарри и Гермионы в тот момент надо было видеть. Уизли просто позеленел. Профессор Макгонагалл же подняла бровь так высоко, что, казалось, она вот-вот исчезнет в чёлке. Но не сказала ничего. Просто кивнула, отметив излишнюю метафористичность и поставила ему «Превосходно». И вот я сижу здесь, в пустой, гулкой гостиной, наблюдая за пляской теней от камина на серебряных змейках, расползшихся на стенах. Коллеги Чарли будут возвращаться в Румынию через пару дней, Рональд ходил с распухшей рукой, и Драко, особенно счастливый сегодня ходил с отобранной у Уизли книгой, а значит вся вылазка с попыткой «спасти» дракона, вместе с Хагридом, столкновение с Филчем, состоится достаточно скоро. И вопрос того, как избежать смерти единорога, стоял передо мной особенно остро. Перебирая страницы пронесенной из запретной секции книги, очередного справочника — уже по проклятьям, я прокручивала в голове мысли о том, почему я так прицепилась к этому существу. Говорил ли во мне трепет перед сказкой, которая жила в моем сознании в виде рогатых коней и летающих ящерок или же просто не хотелось, чтобы в войне за мировое господство погибло невинное существо. Письмо от Чарли к брату Малфой отдал мне сам. «….Будет идеально, если вы сможете привести дракона на самую высокую башню замка Хогвартс в субботу в полночь.» Драко своих намерений сильно и не скрывал, хоть и не говорил об этом вслух. Я видела ехидный огонёк в его глазах, тот же, что горел у Люциуса, когда он приходил к Северусу с бутылью огневиски. Он не был злым, скорее азартным. Для него это была блестящая игра, где он держал козырь в руках, а гриффиндорцы оставались с жалкими простаками. Взгляд упал на строку в книге. Кровь единорога, дар, способный повергнуть мир в соблазн. Не алая, как у прочих живых существ, а словно сотканная из рассветных лучей: как расплавленное, тягучее серебро с мерцающими искорками. Глоток из раны единорога может вернуть к жизни того, кто уже переступил порог смерти. Она останавливает кровотечение, заживляет смертельные раны, разгоняет тьму, сгустившуюся в лёгких, и вновь зажигает угасающее пламя души — это чудо, нарушающее сам порядок бытия. Когда кровь единорога касается человеческих губ, воздух вокруг сгущается, словно время замирает в ожидании неизбежного. В этот миг между убийцей и жертвой возникает незримая связь — проклятие, выкованное из гнева природы и скорби погибшего существа. Оно не обрушивается мгновенно, но проникает в плоть и дух медленно, как яд, растекающийся по венам. Сначала приходит холод. Не тот, что сковывает тело в морозную ночь, а ледяной трепет, пробирающий до костей, даже когда вокруг пылает огонь. Затем сны превращаются в пытку: каждую ночь перед внутренним взором встаёт самый страшный кошмар. Со временем природа начинает отворачиваться от проклятого, а потом и сама жизнь. Ничего конкретного. То есть, даже если Квиррел уже напал и смог ранить зверя — увидеть внешние признаки проклятья было невозможно. Книга была захлопнута, а из груди вырвался разочарованный выдох. Я поджала ноги к груди и подумала о том, что если сейчас так сложно переворачивать события с ног на голову, то что будет потом? Недосып живости мыслей не способствовал. — Каве инимикум. — прошептала одними губами, когда со стороны женских спален скрипнула дверь. Сонная Фарли, в глупом калпаке, выглянула в гостиную, кутаясь в халат обошла диван, на котором я сидела и ушла.

***

Через три дня количество очков в часах Слизерина и Гриффиндора заметно поубавилось, но для факультета змей личным оскорблением скорее стало то, как Макгонагалл приволокла Малфоя за ухо в кабинет Северуса. Двадцать штрафных очков — то, что факультет спокойно мог заработать в день. Да и жалкие лица Гриффиндорцев, лишившихся ста пятидесяти — были неплохой наградой. Поттер же… Он, еще вчерашний герой, всеобщий любимец, чье имя звучало с восторженным шепотом в коридорах, в одночасье низвергся в пучину всеобщего презрения. Даже пуффендуйцы и когтевранцы, обычно снисходительные, отвернулись от него с холодной неприязнью. Куда бы Гарри ни пошел, за ним тянулся шлейф из пальцев, тычков и громких, нарочито нешепотных оскорблений. Только слизеринцы, встречая его, начинали иронично аплодировать и кричать: «Мы в долгу, Поттер!». Гермионе и Невиллу тоже было несладко, но в меньшей степени. Хотя с ними и перестали разговаривать, их не преследовала такая всеобщая слава — а значит, и ненависть. Гермиона и вовсе словно в воду канула: она сидела на уроках, не поднимая головы от пергамента, и молча, вопреки своей природе, делала вид, что её не существует. Она намеренно выбирала столы подальше от всех, особенно — от меня, хотя, наверное, она понимала, что вины слизеринцев в том, что их поймал Филч, не было. Она видела, что для Драко, который так же был пойман той ночью, не последовало никаких «социальных санкций». Он так же сидел с нами за столом, был с остальными, можно сказать, даже в центре внимания, в отличие от Поттера, чьё имя на языках теперь звучало как синоним слова «предатель». Она не знала, что самодовольная малфоевская улыбка скрывает мои часовые и нудные расспросы о том, что сказал ему в кабинете Северус. — Он просто спросил, за каким чертом мне понадобилось бегать по ночам и подставлять факультет. — морщился Малфой — Странно, что не кричал. Макгонагалл визжала как резанная, когда пытался рассказать ей про дракона и вылазку львят. Твой же был словно разочарован больше, чем зол. По вечерам, когда каменные стены подземелий начинали давить, а в запретной секции не осталось ничего интересного, я уходила в невербальную библиотеку. Но и там не было покоя. Летающие папирусы складывались в насмешливые заголовки: «Падение Золотого Мальчика», «Межфакультетная Война: Начало». Я машинально искала информацию о кентаврах и единорогах, пыталась строить планы, но мозг, медленно закипавший, сдавал позиции. Усугублялась все тем, что если в стенах Хогвартса бушевали страсти по поводу очков и школьной репутации, то за его пределами, в сумраке Запретного леса, разворачивалась история куда более мрачная и настоящая. С Хагрида, наконец, спала слепая эйфория от статуса «мамочки дракона». Восторг сменился оцепеняющим ужасом, когда во время обходов он начал находить тела. Единорогов. Мертвых. Обескровленных. Спать я стала еще меньше. И эта ночь исключением не стала. Если к коридорам замка в ночное время я привыкла, то холод весеннего воздуха не обволакивает так, как сырость стен, — он проникает, острый и беспощадный, сквозь тонкую одежду до самых костей, и в них селится тихим опасением. В небе светила яркая луна, на нее все время наплывали облака и погружали землю во мрак. Запретный лес же… Спокойствия не внушал. Ветви, сплетенные в немые, корявые арки, не шевелились от ветра, скрыв единственный источник света, и медленно, с мерзким скрипом, тянулись, будто желая схватить краем тени кусок мантии. Воздух пах прелой листвой, влажной землёй и чем-то ещё — холодным металлом, сладковатой гнилью… Или мне, после получаса петляний в лес уже мерещилось? Обостренные нервы выставили «протего» раньше, чем я успела сообразить. Стрела вонзилась в чары и упала на землю вместе с рассеявшимся щитом. — Человеческое дитя, — я обернулась на голос. Шерсть цвета бурого железняка сливалась с ночью, и лишь лунные блики выхватывали массивный торс, тугой лук в руке и суровое, бородатое лицо. Его глаза, тёмные и неотражающие, были прищурены. Он смотрел без злобы. — Несмотря на предупреждения звёзд, ты здесь. Прости за мою стрелу. Всегда первыми жертвами становятся невинные. — Добрый вечер, — сглотнула я, на всякий случай сжав в руках палочку. — Я уже была в этом лесу. Меня зовут Анастейша. За одним кентавром, из мрака за деревьями, возникли ещё двое. Женщина с седыми, заплетёнными в сложные косы волосами и молчаливый, черноволосый, молодой на вид, с луком наготове. — Звёзды не лгут: твоя роль не воин, не целитель. Твоя роль — память. Я знала ее — она была тогда на поляне, но я не знала ее имени. — Я прошу прощения, что пришла без предупреждения, — я медленно выпрямилась. Все еще с опаской посматривала на мужчин с луками. — Мне нужно найти единорогов. Я не желаю зла. — Нет, дитя — голос женщины не допускал возражений, — Твой путь лежит не к источнику смерти. Твой путь — назад, к каменным стенам. Ты увидела то, что должна была. — Нет, — прервала ее я, — я пойду искать. Простите. — спешно извинилась, видя, как недовольно перебирает копытами молодой кентавр. — Ты не встретишь в лесу тень сегодня. — женщина покачала головой. — Ты ищешь не живых, дитя, — её голос был тихим, как шорох листьев, падающих в тёмную воду. — Ты ищешь смерти. Чтобы увидеть её. Чтобы знать её лицо. Это опасное знание. Оно меняет того, кто его несёт. Рыжий кентавр, что выпустил первую стрелу, медленно опустил лук. Его тёмные глаза изучали меня с холодным, безличным интересом, как смотрят на редкое, но нежелательное насекомое. — Я не ищу тень. Я ищу единорога. Или нескольких, если они еще живы. — Я стояла на своем. Наступила тишина. Лес вокруг, казалось, прислушивался. Даже ночные звуки затихли. Седовласая кобылица долго смотрела на меня. Казалось, она читала по линиям моего лица, по дрожи в руках, по упрямому блеску в глазах что-то, недоступное мне самой. — Звёзды говорят о твоём упрямстве, — наконец произнесла она. В её голосе не было одобрения, но и порицания тоже. Была констатация. — Как луна восходит за солнцем каждую ночь, так и ты будешь приходить сюда. Она обменялась долгим, безмолвным взглядом с рыжим сородичем. Тот после паузы отрывисто кивнул. — Мы не поведем тебя, — сказал он. Ее решение было окончательным. — но и не остановим. Лес велик, а тропы невидимы для человеческих глаз. Это не было разрешением. Это был приговор. Приговор моему безумию. Они отступили на шаг, растворяясь в тени деревьев, но не уходили. Они становились частью ночи, частью леса — безмолвными стражами на границе между моим решением и их предсказанием. Голова от недосыпа и загадок чуть кружилась. Казалось, земля под ногами перестала быть тропинкой, а превратившись в спутанный ковёр корней, мха и хвороста. Каждая тень принимала очертания рогов или чьей-то скорченной фигуры. Давая волю воображению и начитанности. «Настя, еще не поздно повернуть к замку» — внутренняя шизофрения тихо подергивала за край мозга, дорисовывая к еще одной коряге, зацепившей косичку, уродливое тело. Про оборотней я старалась не вспоминать, успокаивая себя тем, что как минимум — сегодня не полнолуние. Луна снова спряталась. Я шла почти на ощупь, держа перед собой палочку с едва теплящимся «Люмосом». Его слабый свет не рассеивал мрак, выхватывая из темноты неестественно скрюченные ветви, блестящие, как чьи-то глаза, камни и… пятна. Сначала я думала, это роса. Но роса не бывает такого цвета. На темной подстилке из хвои и листьев, в желтоватом свете заклинания, мерцали крошечные капли. Они были похожи на расплавленное, жидкое серебро. Кровь единорога. Она светилась изнутри крошечными, угасающими искорками, будто в каждой капле еще теплилась частичка души погибшего существа. Выше, на обломанной ветке, висела длинная, светлая прядь. Шерсть. Нежная, почти белая, с едва уловимым серебристым отливом. Она была оборвана и запутана в коре, будто животное в панике метнулось в сторону, зацепившись за сук. Дальше троп не было. Были — высокие кусты и метки, оставленные агонией, когда раненное создание через них пробивалось. Удушающий запах становился сильнее, гуще. От него сводило желудок. Я продралась через очередной кустарник и свет моей палочки выхватил из мрака белое. Я застыла. В небольшой ложбинке, среди примятой травы, каких-то нелепых кочек и острых шипов, лежало то, что некогда было воплощением чистоты. Белоснежная шерсть слиплась в темные комья у корней — там, где плоть разошлась в глубокой ране, обнажив изломанные ребра, похожие на обугленные ветви старого дерева. Кровь, неестественно серебристая даже в смерти, медленно впитывалась в землю, оставляя за собой мерцающий, переливчатый след. Воздух над телом дрожал — плоть вокруг раны слегка подрагивала, будто невидимая кислота продолжала своё дело, растворяя плоть изнутри. Проглатывая ком в горле. Я подошла ближе. Это была самка. Я не могла оторвать взгляд от ран величественного некогда существа. Я присела у мощной головы. Спиральный рог, некогда, наверное, сияющий, еле светился. Глаза, огромные и темные, были широко открыты, в них застыла страшная… беспомощность? Я не чувствовала ног. Не чувствовала рук. Дыхание спёрло в груди, превратившись в короткие, хриплые всхлипы. Знание из книг — это одно. Строки о «проклятии» и «серебристой крови» — это абстракция. Вот она. Смерть. Некрасивая и липкая. Даже для такого величественного существа. Мой взгляд прилип к этому белому пятну во тьме, к этой красоте, растерзанной ради продления чьего-то жалкого, недостойного существования. Грохот копыт и яростное ржание заставили меня вздрогнуть. Я обернулась, плюхаясь рядом с телом и тут же поползла назад. колючая трава впивалась в ладони, шипы царапали спину. Передо мной, уперев копыта в землю так, что из-под них взметнулась влажная почва, застыл живой единорог. Его бок вздымался тяжелыми толчками, ноздри раздувались, выпуская пар, отдающий холодом. Серебристо-белая шерсть на загривке вздыбилась, а глаза — огромные, бездонные, цвета тающего льда — горели не просто гневом. В них плясала боль и любая ненависть. Рог его, острый как лезвие кинжала, опустился ниже. В сознании возникла картинка, как он вонзается мне в грудь. Шиза любезно подкидывала мысль о том. Что «протего» не поможет. Никакой магический щит не выдержит той чистой эссенции, излучаемой рогом единорога. Спина уперлась в мертвые корни. Руки сами вытянулись вперед — жалкая преграда против существа, чье копыто могло раскроить камень. Голос застрял в горле, вырвался шепотом, срываясь на дрожь: — Не я… Единорог мотнул шеей, не двигаясь с места и заржал еще громче. Страшное эхо прогремело по лесу. Ему кружило голову от запаха. От серебристой крови, ещё теплой, застывшей на кончиках моих пальцев. От тени смерти, облепившей мою одежду. Мог ли он различить правду в моих словах? Не важно. Потому что невиновность здесь не имела значения. Была только смерть. И тот, кто оказался рядом с ней. Секунду спустя зверь сорвался с места. Я зажмурилась. Вот так. Останусь тут, рядом с мертвым единорогом, а через пару недель убьют и этого. Но вместо боли было только холодное дыхание у лица, и удар копытом близ щиколотки. Я приоткрыла глаза. Рог замер в сантиметре от моей ключицы, подрагивая. Не от ярости — от напряжения, будто зверь боролся с чем-то невидимым. Дыхание единорога обжигало щеку. Его глаза — ледяные, полные боли — впились в мои. Он принюхался. Медленно. Глубоко. Рог опустился, светясь ярче. Лег кончиком на мою грудь. В пульсирующей от боли и нервов возникла вспышка: тень, закутанная в темную мантию посреди леса. Человек в плаще, лицо скрыто, его не видно. От фигуры в воздух расходятся черные волны. Серебристая кровь брызгам растекается по мантии, когда он приникает к ране, чтобы сделать глоток. А потом — тишина и этот мертвый взгляд долго умирающего зверя. Единорог отступил. Голова закружилась, к горлу подступила тошнота. Одним плавным движением он отпрянул назад, фыркнул — коротко, беззлобно. Посмотрел на меня ещё раз. Долго. Потом — на стремительно серевшее тело. Он развернулся. Копыта мягко, почти бесшумно ступали по зыбкой почве. Меж деревьев он остановился, обернулся, поковыряв копытом землю и всхрапнув. Посмотрел на меня. — Н… — я попыталась что-то сказать. Что? «Надо уходить из леса»? «Надо бежать?» В его взгляде не боль, а что-то похожее на печаль. Он все понимал. И я поняла в тот момент: проклятие — не в том, чтобы пролить кровь единорога. Проклятие — в том, чтобы выжить после этого. Нести в себе знание, что чистота может быть убита. И что даже магия не в силах вернуть её обратно.

***

Как выбиралась из леса я не помнила. Луна уже блекла в небе. Коридоры подземелий отражали мои шаги глухим эхом. Я видела только холодные плиты под ногами, словно плыла сквозь туман, оставив часть себя там, среди серебристых капель и шелеста чащи. Голова опустилась настолько низко, что тень, вставшую у меня на пути, я заметила только когда уткнулась в нее лбом. Высокая, неподвижная, вплетенная в саму ткань темноты подземелий. Сердце упало куда-то в пятки. Я замерла, не в силах поднять взгляд выше чёрной мантии. — Анастейша. Голос не был ни гневным, ни усталым — просто пустым, как высушенный, потрескавшийся котел после зелья. Я медленно подняла глаза. Голова — чугун или свинец. Выбирать не хотелось. Северус стоял посреди коридора. Черные глаза смотрели молча. На растрепанные волосы, пахнущие чем-то горьким, на испачканные колени, на дрожащие пальцы и отсутствующий видимо взгляд. В его взгляде не было вопросов. Не было ни упреков «где ты была» или «вы знаете, сколько времени, юная леди?» Молча выдернул репей из косы. Потом длинные пальцы коснулись ворота рубашки — и аккуратно расстегнули пуговицу. Выдернул еще один и сложил в карман собственной мантии. — В спальни, — сказал он тихо. — Сейчас. Я кивнула, не в силах выдавить ни слова. Повернулась, чтобы пойти, но остановилась — в горле стоял ком, а ноги отказывались слушаться. — Тридцать штрафных очков Слизерину. И я пошла. Его шаги — тихие, с едва уловимой хромотой — последовали за мной до самой арки гостиной. Там он остановился. Не сказал «спокойной ночи». Не пожелал ничего. Просто стоял в полумраке, пока я не скрылась за портретом, будто охраняя порог между кошмаром и сном. И только утром я заметила, что низ мантии был измазан в крови единорога.