Стеклянные цветы

Сложно быть послушной девочкой, когда тебе всего четыре. Особенно сложно, когда мама идет рядом и постоянно напоминает о поведении. Становится просто невыносимо: хочется прыгать по траве в прохладе тени, гоняясь за той красивой бабочкой, что вальяжно порхает совсем рядом. Кажется, протяни только руку — и она твоя. Девочка осторожно вытягивает ладошку, но наглая красавица лишь надменно, словно усмехнувшись, взмахивает крыльями и улетает отдохнуть на соседний цветок. Она так и манит — огромная, с переливчатым рисунком на тончайших крылышках, несколько неуклюже из-за своих размеров садящаяся на маленький бутон. Но самое притягивающее в ней даже не это. Бабочка… светится. Испускает тусклое белесое сияние, которое едва заметно, но все же есть. И не только у бабочки. У цветка, на который упрямая красавица в очередной раз пытается сесть, у дерева неподалеку, у травы и камней, которые девочка пинает по дороге тайком от мамы. У всего, у каждого есть этот странный белесый свет. Вот только где-то он яркий, где-то более тусклый. Но бабочка привлекает больше, потому что живая. Потому что ее можно потрогать и посмотреть, не исчезнет ли свет. Но бабочка уже далеко, а мама снова смотрит строгим взглядом и просит быть послушной девочкой. Они куда-то идут уже довольно долгое время. Гулять — это, конечно, очень весело, но постепенно их путешествие все меньше напоминает прогулку. Девочка устает, о чем уже неоднократно сообщает маме, на что та в который раз просит потерпеть еще немного. И девочка покорно обещает сделать это. Они идут странной дорогой, где по пути нет ни лавочек с игрушками и сладостями, большими красивыми фруктами и разноцветными тканями, красочными книжками или блестящими острыми штуками, которые девочке не разрешают трогать — только смотреть, как мама примеряет в ладони очередную нужную ей «колючку». Тропа на удивление пустынна, даже люди практически не встречаются. Малышке скучно, вот она и пытается как-то развлечь себя, пока мама занята обдумыванием чего-то. Но если пинать камушки получается незаметно, то втайне пытаться схватить бабочку не удалось, как и сорвать какой-то одинокий цветочек, растущий на обочине среди густой ярко-зеленой травы. Мама снова отвлекается от своих мыслей, чтобы одарить дочку несколько вымученным взглядом потускневших, несмотря на молодой возраст, глаз, и терпеливо просит не баловаться. — Скучно! — не выдерживает девочка, топая ножкой, обутой в темную сандалию. Она останавливается, надув щеки и потянув маму за руку. Та опускается перед дочерью на колени и внимательно смотрит, аккуратно и ласково погладив по волосам, скромно перевязанных желтой лентой — чтобы длинная челка, которую девочка с воем и слезами просила не отрезать, не лезла в глаза. Малышка не прекращает дуться, но и руку матери не отпускает. — Кагами, — с улыбкой — не натянутой, но просто очень сложно дающейся в последнее время — сложное для них обеих. — Кагами, пожалуйста. Осталось совсем чуть-чуть. Видишь вон те деревья? — Женщина указывает рукой на зеленые верхушки на горизонте, которые пока что едва ли больше ладошки самой девочки. — Нам туда. Скоро мы дойдем до них, и там ты сможешь поиграть. — Обещаешь? — малышка недоверчиво смотрит на маму, но та кивает и наконец улыбается так чисто и ярко, что ей невозможно не верить. К тому же она никогда не обманывает дочку. Значит, надо вести себя очень хорошо оставшийся отрезок пути, тогда, возможно, мама поиграет с ней. Девочка издает какой-то непонятный щелкающий звук и радостно бросается на шею не ожидавшей такого матери. Она прижимает дочь к себе, утыкается лицом в ее плечико, рукой сжимая ее платьице — чуть сильнее, чем нужно, чем должно быть. Женщина едва сдерживает слезы, но в какой-то момент вспоминает что-то, что словно блокирует эмоции. Она отстраняется от дочери и еще раз просит ее быть послушной. Кагами пусть и маленькая, многое не понимает, но все хорошо чувствует. Например, что маме трудно оставаться улыбчивой и доброй, трудно терпеть шалости дочурки, трудно не показывать, как хочется все бросить, потому что такая жизнь достала, осточертела, бесит до глубины души, но она связана по рукам и ногам долгом и обязанностями, будущим счастьем и благополучием своей малышки, потому продолжает трудиться ради нее. Кагами все это знает, но объяснить, отчего так, — не может, ведь взрослый мир для четырехлетней девочки очень запутан и сложен. Она хочет помочь маме, но пока что не получается. Вот и терпит вместе с ней, ожидает, когда наконец повзрослеет и сможет понять все-все, а еще что-нибудь сделать для единственного родного человека. Но пока всего лишь приходится быть послушной девочкой. К счастью, оставшийся путь они проходят так быстро, что Кагами не успевает даже толком отвлечься на очередную пролетающую мимо птицу, счет которым она пытается вести по дороге, чтобы не заскучать совсем, но и маму больше не тревожить. Каждая пернатая, правда, отличается от предыдущей и вспомнить, какой по порядку она пролетает, оказывается непросто. У одной оперение столь красиво, что хочется любоваться без отрыва; у другой размах крыльев такой, что боишься, как бы тебя не задело; у третьей тот странный белесый свет явно сильнее, чем у остальных, и это заставляет задуматься и вспоминать, было ли что-то подобное раньше. У мамы тоже есть такой свет, очень-очень мощный — гораздо сильнее, чем у крупных птиц, или старых деревьев, или некоторых людей в деревне, где они живут. Кагами не знает, хорошо ли то, что она видит его, и не понимает, могут ли так же другие. Мама почему-то молчит насчет этого, но добавляет, что ее дочь особенная. Кагами четыре, однако ее способности опережают возраст, пусть и на самую малую долю. И, возможно, будут продолжать развиваться. Но существует вероятность обратного. Мать — шиноби, дослужившаяся до ранга джонина, — понимает это как никто другой. И, как бы ей ни хотелось сберечь дочь, спасти от роковой судьбы ниндзя, девочке уже уготован этот сложный и страшный путь. Слишком много сил, нервов, терпения ушло и продолжает уходить на миссии, слишком много оказывается пролито слез над трупами дорогих сердцу товарищей, слишком много времени теперь требуется на то, чтобы перед очередным заданием настроиться на осознание того, что однажды можно не вернуться, что дома останется сиротой маленькая прелестная девчушка с мягкими каштановыми волосами, травяной запах которых женщина вдыхала каждое утро как успокоительное, — чтобы на короткие мгновения продлить, возможно, последние минуты вдвоем. Отец Кагами ушел, когда малышке было всего два. По правилам деревни Надешико, в которой они жили, женщины должны были найти себе сильного соперника-мужчину из любой страны и деревни и сразиться с ним. В случае победы мужчина обязан жениться. В основном проблем с этим не возникало, так как женщины из Надешико славились своей необыкновенной красотой и силой. Находились, конечно, особенные упрямцы, которые противились воле и обязательствам своей «избранницы», но таких либо силком притаскивали в деревню, либо отпускали с обещанием найти себе достойную, а главное — согласную замену. С отцом Кагами ситуация сложилась похожая. Он с трудом, но сумел победить, однако идти в незнакомую деревню, чтобы жениться, отказался. Вот только уж очень понравился своей сопернице, так что отвязаться от нее стало задачей крайне трудной, а, как оказалось через некоторое время, практически невозможной. Вторая схватка была менее длинной, чем первая, и закончилась совсем не так, как хотелось мужчине. Его профессионально скрутили по рукам и ногами и в буквальном смысле притащили в деревню. К тому времени мужчина был согласен на все. Однако сразу жениться не стали: будущая мать Кагами оказалась женщиной с принципами и амбициями — хотела сначала получить статус джонина, а потом уже спокойно заниматься семейными хлопотами. Вот и занимались оба разными миссиями. И только через несколько лет такого странного совместного существования решили-таки заключить брак. Спустя полтора года родилась малышка Кагами. На время ее мать выпала из сумбурной жизни шиноби, перед этим все же успев получить заветный ранг. Отец девочки вместо того, чтобы проводить больше времени с женой и ребенком, отправился на долгую миссию, бросив их на произвол судьбы с небольшим количеством сбережений. Когда он вернулся, сразу же заявил, что все эти годы ждал нужного момента, чтобы наконец покинуть осточертевшую деревню, которая использовала его как раба, посылая на различные опасные миссии, и ненавистную жену, обрекшую «несчастного» мужчину на «страдания и риск». Мать Кагами на прощание одарила его кунаем, который недвусмысленно метнула в спину несостоявшегося муженька. Тот чудом избежал серьезной раны, но дом покинул со всевозможными проклятьями. Впоследствии женщина винила себя во всем произошедшем. Возможно, как она считала, ей не стоило вообще тогда насильно тащить суженого в деревню. Ведь с этого все и началось. Но прошлого она исправить уже не могла, потому нацелилась на будущее. Вот только в свое смотреть не имело смысла, женщина и без того знала, что ее ждала лишь смерть. Все высоты, к которым стремилась, уже были достигнуты. Стоило подумать о будущем ребенка, который еще ничего не понимал, но чувствовал каждую эмоцию матери, будь то печаль, гнев или мимолетная радость. Правда, придумать что-нибудь полезное для дочери так и не получилось: ничего, кроме будущего в качестве шиноби, женщина, к своему сожалению, не видела и не могла увидеть, как бы ни пыталась — девочка, понимание этого пришло уже тогда, была обречена. Кагами в очередной раз тянется за каким-то пятнистым камешком, но мать лишь вздыхает, бросает взгляд на дочь и не может сдержать слабой, но немного взволнованной улыбки. — Кагами, мы пришли, — оповещает сверху мамин голос. Девчушка выбрасывает камень, искренне считая, что она сделала это незаметно. Женщина не переубеждает ее в этом и просто ведет к поцарапанной двери низенького домика. Кагами внезапно отпускает руку матери и приземляется на траву. — Устала, — громко заявляет она и переводит взгляд на открывающуюся со скрипом дверь. В проходе вырисовывается силуэт, а через мгновение в стороне от ничего не подозревающей девочки в землю вонзается кунай. Малышка непонимающе хлопает ресницами, не успев поймать момент, когда мать из расслабленной позы переместилась в боевую стойку, закрыв собой дочь и умудрившись отбить вражеский кунай. — Так Вы теперь встречаете старых учеников, Нитто-сэнсэй? — из дома неспешно выходит жилистая женщина, одетая в форму шиноби. По ее виду можно сказать, что она все еще в строю, несмотря на пожилой возраст. Нитто делает шаг от порога и, ни слова не говоря, бросает еще один кунай. Мать Кагами вновь отражает атаку и взирает на сэнсэя полным такого же непонимания, как и у дочери, взглядом. — Нитто-сэнсэй?.. — повторяет она, но хозяйка дома уже добродушно улыбается, подходя ближе. — Прости-прости, дорогая, — хрипловатым и слегка скрипучим голосом отвечает та, опускаясь на траву перед малышкой. — Меры предосторожности. Много опасных лиц в последнее время ошивается у границ деревни. Мне необходимо было убедиться, что это действительно ты, а не посторонние, которые прикинулись тобой, Амору Юрэй, и твоей дочерью. — У тебя паранойя, Нитто-сэнсэй, — пряча оружие, с укором вздыхает мать Кагами и выпрямляется, оглядываясь на малышку, уже оправившуюся от настигшего ее шока. «Даже не заплакала», — проносится мимолетно в голове у женщины. Дурной ли это знак, она сказать не могла. В любом случае ее дочь действительно особенная. Пусть не такая особенная, как те пресловутые гении, рождающиеся раз за много лет, которые благодаря природному таланту становятся героями своих деревень… Для Амору дочь является по-своему уникальной. — Нет, дорогая, паранойя у тебя, раз ты пришла сюда. Что привело вас в эту глушь? — пожилая женщина проницательно и строго смотрит на молчаливую мать и терпеливо ждет, когда та закончит подбирать слова, а может, просто соберется с мыслями и решит поведать истинную причину своего появления. — Нитто-сэнсэй, я хочу попросить Вас обучать мою дочь искусству шиноби, — ровно, на удивление спокойно и собранно отвечает Амору, хотя в ее глазах видно совершенно иные эмоции. — Нет, — отрезает сэнсэй. Бывшая ученица поджимает губы, ее тело напрягается. Она колеблется, не знает, что ей делать, хотя ответ не звучит неожиданно — вполне ожидаемо. — Нет, — вновь повторяет Нитто, проводя рукой по поседевшей короткостриженной макушке, и уходит обратно в дом. Мать Кагами не выдерживает. — Почему? — словно вспомнив прошлое, обиженно бросает она. Снова, как и много лет назад, когда сэнсэй отказывала ей в тренировках или новых приемах. — Я давно отошла от дел. Не выполняю миссии, не тренирую и уже не считаю себя шиноби, — стоя на пороге, пожилая женщина оборачивается на бывшую ученицу, совсем не обращая внимания на то, что одета в форму и до сих пор метает кунаи лучше всех в деревне Надешико. Дело привычки. Нитто почти удалось закрыть дверь, когда Амору решает выбросить то, чего не хотела озвучивать ранее. — Она сенсор. С рождения. Я хочу, чтобы ты научила ее контролировать чакру и свои способности. В будущем это может ей пригодиться и нельзя, чтобы такой дар попал в чужие руки и использовался в корыстных и злобных целях. Причина слишком простая и несколько туманная, чтобы соглашаться сразу же, но Нитто делает это, чем крайне удивляет бывшую ученицу — та до последнего не верит в такую удачу. — Будем считать, что меня заинтересовал ее потенциал, — отмахивается пожилая женщина, распахивая дверь. «А еще я хочу посмотреть, как она будет использовать свои силы в будущем. Если, конечно, сможет выжить», — заканчивает Нитто про себя. Но вдруг в ее зелено-карих глазах проносится мысль. — Это же не единственная причина, из-за которой ты хочешь оставить дочь? Амору снова мнется, медлит с ответом, с какой-то долей жалости и сожаления смотрит на то, как беззаботно и одновременно настороженно Кагами ползет по траве, охотясь на очередную бабочку. И матери уже даже все равно на то, что платьице придется стирать, что вообще-то надо бы поругать дочку за шалости, — она не может найти никаких слов, она борется, чтобы не дать разрушиться последней внутренней стене, которая все еще плохо, но сдерживает эмоции, вот-вот готовые вырваться наружу. Но звание шиноби не позволяет Амору проявлять подобные слабости. Хотя порой очень хочется. Как сейчас, например. Слишком сильно она любит свою малышку. Слишком тяжело будет дальше. Поэтому она желает расстаться как можно скорее, чтобы забыться в осточертевших миссиях, чтобы не думать о том, что все, что мать может передать дочери, — это лишь одиночество, бесконечные расставания, волнения, ожидание страшных новостей. Возможно, оставив Кагами без материнской любви в дальнейшем, она сможет оградить ее от еще большей боли, когда глава деревни сообщит ужасную весть о том, как ее мать героически погибла на миссии во благо деревни. Возможно, это поможет самой Амору пережить тяжелое осознание того, что она ничего не сможет — или не успеет — дать Кагами. Лучшее, что сейчас мать сумеет сделать, — оставить дочь на попечение лучшего шиноби, которого она знает, своего любимого учителя, который сможет направить Кагами на истинный путь ниндзя, должным образом обучить всему, что знает, и помочь стать настоящим человеком. Амору молча отворачивается, но почти сразу же возвращается к дочери, крепко прижимает ее к себе. Нитто смотрит, как обычно, строго, но не осуждающе: она все понимает. Практически точно так же мать Амору оставляла ее много лет назад на попечение Нитто. Только в тот раз не было столь чувственных объятий — лишь слезы и крики маленькой Амору и полный сожаления и долга взгляд матери. Этот своеобразный ритуал — уже некоторое время определенного рода традиция в клане Юрэй, относительно молодом и немногочисленном. Женщины этого клана, как и в большинстве других в деревне часто отправляются в долгие миссии по патрулированию границ деревни или на поиски сильного шиноби, способного их победить, чтобы впоследствии стать мужем и отцом. Однако многие в деревню не возвращались. В деревне Надешико подобные случаи не считались редкостью. Однако сейчас все совершенно иначе. Надвигается нечто жуткое, ужасное. Надвигается Третья Мировая Война Шиноби. Кагами никто не объясняет, куда уходит мама, почему так сильно сжимает ее хрупкие плечики и еле слышно всхлипывает. Кагами не понимает и думает, что мама, как обычно, обнимает ее на прощание, чтобы потом пойти на работу. Так она всегда говорит ей. Кагами знает, как это называется, но не может правильно выговорить — слово «шиноби» по какой-то странной иронии не дается ей, и она постоянно делает в нем ошибки. Потому не произносит. Просто говорит себе, что мама уходит и надо вести себя хорошо. Надо быть послушной девочкой. Амору повторяет это почти одновременно с мыслями дочери. Правда, Кагами еще не знает, что сейчас последний раз, когда она слышит мамину речь. А потому — улыбается. И это лучшее, что она может сделать для матери, пусть и не догадывается о том, что происходит на самом деле.

***

Нитто-сэнсэй не рассказывает о войне. Для нее это слово является своеобразным табу, которое лучше не упоминать при ней вообще. Кагами это уже знает, но все равно терзается любопытством, а больше спросить некого. Она слышит отголоски войны даже здесь — в ее тихой родной деревне Надешико, на самом краю поселения. Стоит отойти на пару десятков шагов от домика Нитто-сэнсэй — и уже можно оказаться на нейтральной территории, узкой полоской в пару-тройку километров растянувшуюся вдоль границы деревни. Кагами восемь, но она уже не та слюнявая девчонка, которая любит гоняться за бабочками. Она — шиноби, что гордо без единой ошибки повторяет себе вслух каждое утро, любуясь в небольшое старое зеркало в своей комнате. За четыре с лишним года, проведенные у учителя, Кагами научилась базовым техникам и навыкам ниндзя. Жесткие тренировки и целеустремленная злость, терзающая девочку в моменты неудач стали основными принципами овладения искусством шиноби. Нитто в очередной раз обдает ученицу бесстрастным взглядом и уходит. Она делает так каждый раз, когда у Кагами что-то идет не так. Потом она, правда, всегда возвращается, но уже с каким-то оружием, и, не предупредив, провоцирует спарринг. Это, говорит Нитто-сэнсэй, для того, чтобы девочка всегда была готова вступить в бой, если потребуется. Но юная ученица понимает — под этим коротким объяснением скрывается нечто более серьезное, о чем сэнсэй предпочитает не рассказывать. Подобные тренировочные бои повторяются все чаще и постепенно превращаются в рутину. Но Кагами хочет большего. И требует это у своего учителя, но та отказывает раз за разом, мотивируя тем, что девочка не имеет достаточно опыта во владении простыми техниками, потому изучение более сложных лишено смысла. — Ты знаешь основы, но даже элементарными дзюцу пользуешься достаточно плохо… — Ложь! — внезапно выкрикивает Кагами, но голос предательски срывается. Алые глаза девочки сверкают каким-то безумным блеском, словно она из последних сил защищает самое дорогое в ее жизни. — Я настоящий шиноби! Ты сама так говорила, сэнсэй! Кроме обиженной и ослепленной своей детской яростью девчонки, Нитто в тот момент перед собой не видит. Она молча разворачивается, когда Кагами с нарочитой злостью бросает на землю небольшой клинок. — Раз ты ничему не хочешь меня учить, я найду себе учителя получше! — девочка разворачивается в ответ и, пыжась от злости, шагает в противоположную сторону от домика сэнсэя, а в голове как мантра звучат одни и те же слова: «И пусть ты совсем не гений, но ты уже шиноби!». Нитто-сэнсэй сказала эту фразу не так давно, но она стала для маленькой Кагами своеобразным девизом, поддержкой. Повторяя эти слова после каждой неудачи, девочка все больше и больше верила в них, а вместе с тем и в себя. Все сильнее убеждала себя в том, что она способна на многое. Но сэнсэй день за днем как будто отстранялась от того, что сказала и вела себя с Кагами как с обычной дилетанткой. И это в какой-то момент начало яростно раздражать девочку. Сердце шиноби не должно знать эмоций, но сейчас женщине отчего-то неприятно. Может, потому, что она впервые кого-то не устраивает как учитель, чего не было никогда. Однако останавливать ученицу Нитто не собирается. Та упряма как булыжник, который пинай-не пинай, но с места не сдвинешь; а после сказанного она даже слушать сэнсэя не станет. Но пожилая женщина не сомневается, что Кагами вернется — совсем скоро, хотя бы для того, чтобы стащить из дома оружие, если, конечно, всерьез решила уйти. Нитто тоже твердо стояла на своем и в любом случае следовала бы своей программе обучения — немного более долгой, чем в какой-нибудь Академии, но от того не менее эффективной. Ее ученицы в деревне Надешико являлись едва ли не самыми лучшими в своем деле. В том числе и мать Кагами. Кагами и впрямь возвращается и на пороге находит собранную поясную сумку и все оружие, которым пользовалась во время тренировок. «Сделала одолжение», — про себя гневно ворчит Кагами, но что-то удерживает ее от того, чтобы снова просто развернуться и уйти с пустыми руками. Она сжимает кулаки, скрипит зубами, но все же резким движением хватает приготовленные принадлежности, ощущая доселе незнакомые нотки ущемленной гордости, и, сдерживая нахлынувшие слезы то ли обиды, то ли еще чего, пыхтя, бросается прочь.

***

Удрученная, Кагами шагала по редкому лесу нейтральной зоны, опустив голову вниз и перебирая скопившиеся в голове мысли. Почему-то она ничуть не жалела о том, что ушла. Душа требовала большего, а в доме Нитто-сэнсэя она чувствовала себя в каком-то смысле ограниченной. Кагами всерьез верила, что и сама может достичь всего, просто надо постараться. Она ведь и провела так несколько лет: сэнсэй показывала, ученица повторяла. Раз за разом, снова и снова. Пока не получалось, пока не укреплялась уверенность в себе, несмотря на промахи и неудачи. Вот и сейчас девочка решила самостоятельно добраться до приграничного поселения на другом краю деревни. Путь вдоль границы был самым быстрым — это она слышала от учителя. Но про шныряющих туда-сюда шиноби с протекторами других деревень девочка не знала. Нитто-сэнсэй, как оказалось, и сама отличалась достаточной самоуверенностью, раз не была готова к тому, что ее подопечная решит сбежать посреди обучения. Потому и не посвящала ту во все подробности происходящего за границей деревни. Лишь однажды пожилая женщина случайно обронила слово «война». Но потом, как часто любила делать, внезапно замолчала и на все любопытные вопросы не отвечала. Возможно, сейчас она чувствовала свою вину за то, что скрыла от ученицы правду. По крайней мере, Кагами с отчаянной мстительностью надеялась на это. Однако встретив первого же шиноби с протектором, отличным от тех, что носили в деревне Надешико, девочка решила предпринять меры предосторожности и старалась идти как можно более осторожно, дабы не попадаться на глаза врагам. До поселения Кагами добралась на удивление без происшествий. Пару раз ее грозили заметить, но чудовищная скорость, с которой девчонка пронеслась мимо, спасла. Она чувствовала, как сильно колотится сердце, боялась, что именно этот звук и выдаст ее. Впервые испытав нечто столь незнакомое и жуткое, дикое, Кагами пыталась бороться с накатывающей ледяной волной паникой. Каждый шорох листвы казался ей приближающимся врагом, хруст веточек отдавался в ушах громким треском, заставляя похолодеть от ужаса. Ей впервые было по-настоящему страшно. Руки предательски тряслись, даже кунай едва не уронила несколько раз. Издали она уже слышала крики и краем глаза замечала на встречавшихся ей шиноби кровь. Спрятавшись в кроне какого-то толстого дерева, хрупкая девочка всеми силами старалась слиться со стволом, только бы немного отдышаться и бежать вперед — подальше от увиденного, в поселение, на территории которого, по преданию, во время всех Мировых Войн Шиноби ни разу не было боевых действий. Оставалось не так много, но солнце уже закатывалось за горизонт, а Кагами устала — она пробежала довольно большой отрезок пути практически без остановок, уходя все глубже в лес, потому что на границе все чаще стали встречаться группки врагов. Девочка еще ни разу так не боялась за свою жизнь. Ночью передвигаться было в разы опаснее, но добраться до поселения юной шиноби хотелось больше всего. До сегодняшнего дня темнота не пугала ее, Кагами даже любила подолгу оставаться на крыльце, слушая ночную тишину, изредка нарушаемую глухим стрекотом сверчков или шуршанием легкого ветерка. Сейчас же любой шорох заставлял содрогаться всем телом и сильнее вжиматься в ствол, хотя дальше, казалось бы, уже некуда. На щеках засыхали слезы. «Я шиноби, шиноби не должен ничего бояться, я шиноби», — повторяла себе едва слышным дрожащим шепотом Кагами, прижав к груди колени и стискивая до белых костяшек рукоять куная. Она думала о том, что если ее обнаружат, то могут не пощадить, а сил справиться с врагом у нее, как оказалось, недостаточно. Но чтобы придать себе хоть каплю уверенности и отогнать страх, девочка продолжала бормотать свою мантру. Главное было дождаться утра и остаться незамеченной. Однако с каждой проходящей минутой юной шиноби это казалось все более неосуществимой задачей. В ней боролись страх и усталость. Ужас перспективы быть обнаруженной врагами перекрывал дельные мысли, затмевал все идеи, которые могли прийти Кагами в голову. Усталость брала свое, девочку клонило в сон. Посопротивлявшись тяжелеющим векам еще некоторое время, беглянка устроилась поудобнее на дереве, отстегнула от туники пояс, привязала себя им к ветке, а после погрузилась в тревожный сон. Проснулась Кагами, когда солнце уже высоко стояло в небе, просачиваясь яркими тонкими лучами сквозь густую листву. К огромному удивлению и одновременно облегчению девочки, она так и осталась сидеть на том же месте, целая и невредимая. Вокруг не было ни души. В сумке нашлось немного еды — чтобы позавтракать хватило. А вот о воде позаботиться Кагами забыла. Вчера страх мучил ее больше, чем жажда. В глубине леса нашелся маленький родник, откуда юная шиноби и пополнила запасы. Правда путь до источника она проделала с экстремально зашкаливающим адреналином и снова на полной скорости, хотя вскоре поняла, что ни в лесу, ни даже ближе к границе врагов нет. Это показалось странным, но девочка решила пока не заострять на этом внимания, хотя интуиция говорила обратное. И все же, передвигаясь с большой осторожностью, Кагами отправилась наконец к конечному пункту своего путешествия. Она всего пару раз вспоминала своего сэнсэя — в первый раз недоброжелательно, снова укоряя женщину за то, что скрыла правду о войне (в том, что это страшное явление, о котором не желала говорить Нитто-сэнсэй, действительно есть прямо здесь и сейчас, уже не было никаких сомнений), а во второй обвиняла иногда вслух, иногда про себя в том, что учитель не обучила ее нормальным техникам, зная которые, ученица могла бы не прятаться на верхушке дерева, трясясь от страха как лист на ветру, а идти вперед, уверенная, что может дать отпор противнику. Подобные мысли укрепляли веру девочки в то, что не она виновата в том, что сбежала, решив проявить свой характер и показать амбиции и упертость, а сэнсэй ответственна за такой провал ученицы. Немного успокоившись под веянием такого рода размышлений, Кагами начала понимать, что до поселения осталось всего-ничего. Она прибавила скорости, надеясь, что уже скоро окажется в совершенно других условиях и сможет воплотить в жизнь все свои задумки и надежды. Но каково же было удивление Кагами, когда она наконец достигла своей цели: вместо домов — руины, где-то догорал разрушивший их огонь; ветер вдруг резко поменял направление и противно запахло дымом. Бродили одинокие люди, судя по форме, шиноби. Одежда и лица в крови, с безумными, сверкающими от ужаса глазами, безоружные или уже совершенно неспособные им воспользоваться. Трупы простых жителей валялись прямо на траве вперемешку с трупами ниндзя. Неподалеку слышались крики — детские или женские, понять было трудно, но одно сразу становилось понятным: это вопль самого последнего отчаяния и раздирающей сердце боли. Из уцелевших домов доносились смех и ругань, звон посуды и грохот мебели. Мародеры выходили из проемов, где дверь либо вовсе отсутствовала, либо держалась на единственной петле, ссорились тут же друг с другом, дрались за добычу, убивали тех, окровавленных, напоминающих живые ходячие трупы, даже несмотря на то, что у некоторых были одинаковые знаки на протекторах. Кагами скрывалась в кустах, не шевелясь и практически не дыша. Она вдруг вспомнила, куда именно направлялись те отряды шиноби, в какую сторону они шли. И поняла, как сильно ошиблась, явившись прямо в разгар нападения, разрушения и грабежа, как быстро рухнули все ее надежды и желания, как страшно ей снова стало. Перед глазами все было ярко-белое, иногда разбавленное серыми разводами и кляксами разных тонов. Кагами видела чакру, много чакры — на всем своем пути вчера, на протяжении тех нескольких лет, проведенных в тренировках. Нитто-сэнсэй рассказала ей о том, почему она видит все это. Но если к природной чакре девочка смогла привыкнуть, то чакру стольких людей воспринимала как нечто новое и пугающее, в особенности, когда смотрела на темно-серую, гадкую на вид чакру, отталкивающую одним своим видом. Способности сенсора развивались сами собой в зависимости от того, как часто Кагами тренировалась. Хотя некоторыми хитростями по управлению этим даром Нитто-сэнсэй все же поделилась. Но сейчас юная шиноби не могла прибегнуть к ним — не хватало воли и сосредоточенности. Потому приходилось терпеть и слепнуть от обилия чакры вокруг. Девочка снова бежала — чтобы не попасться, чтобы не встречать людей, чтобы найти более безопасное место, где можно было обдумать дальнейший план действий. Кагами проскользнула мимо несколько домов, выходя на более заселенную территорию с узкими переулочками и множеством других построек. Там она перескочила через крыши и нырнула в какой-то темный, несмотря на солнечный день, тупик и спряталась в узком оконном проеме подвала, из которого выломала ненадежную решетку. Это было очень кстати, потому что во время перебежек ее заметили двое шиноби и начали догонять, но потом потеряли, к огромной удаче девочки. В своем «убежище» Кагами предстояло провести несколько часов — пока не стихнут крики, грохот и гомон и не прекратится основная волна мародерств — снова вплоть до самой темноты.