Стеклянные цветы

Жизнь появляется и жизнь уходит… Держа на руках маленькую, только-только появившуюся жизнь, Итачи чувствовал себя совершенно по-особенному. Отчего-то он был очень счастлив, но также ощущал, как на его юные детские плечи опустился груз ответственности за это крошечное существо. И все же Итачи ничуть не сожалел об этом — наоборот, для него забота о Саске была в радость. По крайней мере, первое время, пока не начало меняться все вокруг. Раньше Итачи не воспринимал войну как нечто действительно ужасное, страшное. Понимал, знал по рассказам отца, какая она, насколько жестокой на самом деле является. Просто не мог принять для себя, проникнуться до конца, чтобы осознать. Не мог до определенного дня — незабываемого дня, когда на деревню напал Девятихвостый демон-лис. В тот поздний лунный вечер Итачи определенно почувствовал неладное. Вот только сам поначалу не понял, что именно. А когда узнал — думал только о том, чтобы защитить малыша Саске. Итачи улыбался, но в сердце его таилась тревога. Ему было всего пять, но в тот момент он и сам, наверное, забыл про свой возраст, забыл про все на свете, понимая, что сейчас может лишь убегать от разрушений, настигающих как стремительная волна, низвергающая вниз все, что когда-то было уютными улочками и домами, людьми, с которыми он здоровался изо дня в день, прогуливаясь один или с отцом. Миг за мигом, шаг за шагом все обрушивалось, как чьи-то несбывшиеся надежды и мечты, как чьи-то жизни — знакомые и нет. Юный Учиха был на удивление собран. Некоторое волнение, конечно, мелко перебирало нервы, но не мешало анализировать ситуацию вокруг. Взгляд — стремительный, руки — крепче стали. У Итачи была лишь одна цель — защитить Саске, унести в безопасное место. И ни в коем случае не погибнуть самому. Тогда малыш останется один. Мать скорее всего уже эвакуировали, отец на службе — ему не до возвращения домой за сыновьями. К тому же он наверняка надеется на Итачи. После этой мысли груз на плечах ощутимо потяжелел. Нельзя паниковать — паника затуманит разум, и их с Саске жизни обречены. Никто не придет на помощь, действовать надо самому. Мирное существование до этого казалось теперь красивым добрым сном, резко оборвавшимся — стоило только открыть глаза. И вот она, жестокая и немилосердная реальность, разнесшая хрупкую оболочку мнимого мира вдребезги. Она заставляла волноваться и бежать. Итачи усилием воли подавлял страх. Не время бояться — только не с Саске на руках. А вот Изуми была напугана. Страх и паника, они перекрывали кислород холодному анализу и чувству самосохранения. Девочка шла в раскрытые объятия опасности и, возможно, собственной смерти. Итачи не мог этого допустить. Он старался не думать, что было бы с ней, если бы не успел. Это казалось не таким важным в тот момент. Необходимо — выжить, пока добираются до убежища. Отец наверняка не сильно беспокоился за сына, наперед зная, что тот будет в порядке. И это оставляло у Итачи смешанные чувства. Саске продолжал безмятежно посапывать, лишь пару раз проснувшись и заплакав, словно крики людей и звуки идущего боя не так уж сильно на него действовали, хотя скорее всего причиной тому были спокойные увещевания брата и крепко держащие его маленькие ладони. Итачи сидел в убежище, не прекращая прижимать малыша к себе. Он находился в большом смятении и непрерывно размышлял. Как и потом. Жизнь появляется… и жизнь уходит. Жизнь — это борьба, но война — борьба еще более страшная, это борьба за жизнь. Итачи видел, как погибали люди, проигравшие эту борьбу. Наблюдал на протяжении всей своей жизни. И у всех были свои причины. В Академии, например, — как боролись его одноклассники, нарочно или нет, втянув и его в свой конфликт. За признание, уважение, мнимый статус и силу. Впрочем, Итачи это совершенно не интересовало. Он предпочитал шумным драчливым компаниям тренировки, становиться сильнее одиночку или с другом-наставником Шисуи. Просил отца научить его новым техникам, чтобы понять, что такое быть шиноби, что есть жизнь, что значит бороться. — Шисуи, зачем в жизни борьба? — спросил Итачи во время очередной тренировки, пока тайком прогуливал занятия в Академии, оставив вместо себя теневого клона. — Кто знает, — Шисуи пожал плечами и повернул голову, скрывая вдруг накатившую печаль в темных глазах. — Но я бы хотел, чтобы сражения в нашем мире прекратились. Итачи внимательно проследил за взглядом старшего товарища, не меняясь в лице. На душе у него медленно накапливался осадок из разных мыслей, эмоций и ощущений. Сейчас он почувствовал, как образовался еще один тонкий слой — сходства желаний. Итачи не был расточителен на бурные эмоции, предпочитая хранить их в себе, как и распаляться на долгие речи. По крайней мере в детстве. — И я, — коротко согласился он с Шисуи. То, что разворачивалось перед глазами во время войны, то, что наблюдалось после нее, — Итачи запоминал все. Обращался к истории, чтобы глубже разобраться во всех вопросах. И снова видел одну сплошную борьбу. На протяжении многих долгих столетий, всего времени жизни и существования человека он постоянно вел войны, отчаянно, нарочно, неосознанно и вопреки желанию оказываясь втянутым в нескончаемую битву. С самим собой, с другими людьми, с природой. И чем больше Итачи смотрел на эту историю борьбы, тем сильнее укреплялось в нем желание, чтобы все это закончилось. Чтобы прекратились войны, конфликты, борьба. Жизнь должна была поменять направление. А он в свою очередь стремился вперед, чтобы иметь силу что-то изменить. Она могла исправить ошибки, решить проблемы, и Итачи жаждал ее. Вот только не все было в его власти, и свое бессилие в некоторых вещах он осознал очень рано и при драматических обстоятельствах. «Что же мне делать?..» — этим вопросом Итачи после смерти товарища по команде задавался все чаще. Жизнь за жизнью, смерть медленно преследовала его по пятам, плетясь пусть и далеко позади, но не давая забыть о себе, пытаясь сломать юное, неокрепшее сердце. Порой Итачи даже думал, что уже сдался ей, но ловил себя на том, что все это лишь бред усталого рассудка. Пока что он держался изо всех сил. Итачи не знал, кому можно полностью открыться, кто разделит его боль. Он метался из стороны в сторону, но нигде не чувствовал, что его примут, поймут правильно, услышат и скажут, что делать дальше. Саске был еще мал, чтобы грузить его подобными проблемами, отец неосознанно давил все сильнее и сильнее, с самого детства, вот только ощущать эту тяжесть юный Учиха начал не так давно. На него возлагались, пожалуй, слишком большие надежды, вера в желаемое для сына будущее, и его собственные достижения подстегивали Фугаку в этом отношении и упрочивали положение Итачи как едва ли не единственного, кто может впоследствии спасти неизбежно следующий по уготованному судьбой пути клан Учиха. Тогда, будучи еще ребенком, Итачи вряд ли понимал, что то — путь вниз. И старался не разочаровать и не разуверить отца. Но только пока был ребенком. Становясь старше, Итачи понимал, что Академия, АНБУ — все эти этапы юный Учиха прошел по прихоти Фугаку, старавшегося на благо клана, который в свою очередь словно зацикливал каждого члена на себе, становясь центром мировоззрения и жизни Учих вне зависимости от их непосредственных желаний. Итачи невольно стал участником этой замкнутой системы и вынужден был подчиняться царящим в ней порядкам, потому что она не признавала открытого своеволия, которое в будущем он позволил себе. Итачи всегда знал, что его в клане не любят. Но вскоре понял, что нелюбовь эта переросла в самую настоящую ненависть. Особенно усиливалась она по мере того, как в клане начинались волнения и первые толки о перевороте. Апогеем стала смерть Шисуи — ненависть раскрыла свое позорное обличье, обнажив подозрения и презрение. Итачи даже не нужен был Шаринган, чтобы распознать, какие на самом деле чувства скрывали в себе пришедшие по его душу соклановцы¹. — Клан, клан… Все время твердя это, вы неправильно измерили величину собственного потенциала и не разглядели глубину моего собственного, — в словах Итачи звучало неприкрытое высокомерие. Все складывалось в точности с его словами о том, что быть шиноби — означало жить презираемым людьми, что, получая силу, отдаляешься от остальных и становишься высокомерным. Итачи существовал именно так — одинокий, отстранившийся ото всех ради силы быть шиноби и нести Волю Огня. Его ненавидели и презирали. Даже Саске ловил себя на подобных мыслях, но был еще слишком мал, чтобы полностью осознать свои чувства. В отличие от тех соклановцев, что и принесли ужасную весть о гибели Шисуи. И Итачи видел их насквозь. — Приверженность организации², клану, имени… все это — отвратительная вещь, которая определяет границы вашего потенциала. К тому же ненависть и страх перед всем тем, чего прежде не видел и не знал… Полнейшая глупость! — Итачи был невероятно зол. Его выставляли мало того, что виновником смерти лучшего друга, так еще и слабаком. Этого гордость Учихи не могла простить. Но в то же время он пытался донести до недалеких полицейских, что приверженность чему-либо, страх перед неизведанным — все это ограничивает людей. Хоронить себя в устаревших традициях, в древних обидах — только мешает клану идти вперед и развиваться. Они закрылись в своей скорлупе. Сами выбрали свою судьбу и свой путь. И были обречены. А он, Итачи, оказался пленником собственного клана. Потому стремился разрушить и сбросить с себя эти проклятые оковы. Потому из стены в центре изображения герба клана торчал кунай, брошенный Итачи. — Мой потенциал из-за этого жалкого клана теряет всякую надежду, — то, что он так усиленно развивал многие годы, стремясь к чему-то большему, чем, например, быть главой Учих или просто называть себя «шиноби», все терялось в раздутом эгоцентризме клана. — Из-за вашей зацикленности на клане вы теряете из виду действительно важное. Истинные перемены — это то, что не может быть достигнуто, если не выйти за рамки воображения, предчувствий, условностей и правил. Основной проблемой клана Итачи считал то, что он сосредотачивался только на том, что входило в рамки его мышления. Учиха — «свои», остальные — «чужие». Альтернатив нет, и это оказалось самой дурной привычкой его клана. Итачи же, будучи преемником и носителем Воли Огня считал совершенно иначе: все — Учихи и не принадлежащие к ним — жители одной деревни. Однако его клан опирался на свой авторитет, традиции и прежде всего имя, которым гордились до безумия. Испокон веков на первом месте — уважение клана, а уже потом отдельного его представителя. Учихи стремились к влиянию и власти, при этом полностью игнорируя притязания члена клана. Подобный жесткий коллективизм перекрывал кислород стремившимся выйти за привычные рамки, познать что-то новое, так сказать, «вовне». Редкий и желанный плод — гении, такие, как Итачи и Шисуи, взращивался на благо клана. И оба познали на себе, каково быть на привязи закостенелых принципов и законов. Шисуи, как и Итачи, верил в Волю Огня, но продолжить этот путь не сумел — цепь оказалась короткой, и порвать ее можно было только одним способом — отдаться в ледяные руки смерти. Шисуи покончил с собой, переложив непосильное бремя на Итачи. — Защити деревню и имя Учиха… — эти слова гремели внутри, разрывая на части разум и душу. Итачи метался. Гроза в сердце сменилась настоящей бурей, решавшей лишь один вопрос: бороться, пойдя против ветра, или смириться и ждать, пока бушующий ураган сметет и его тоже? Учиха вспомнил: жизнь — это борьба. А он — шиноби. И тоже должен бороться. — Спаси наш клан! — просьба, нет, скорее мольба отца звучала как крик утопающего, захлестнутого той самой бурей, который цеплялся за соломинку как за последнюю надежду на спасения, боясь, что она вот-вот надломится или рука соскользнет — и его жизни наступит конец. А Итачи и был той соломинкой, хотелось ему того или нет. Отец в очередной раз просил его сделать что-то ради клана — вымученного и жалкого, собирающего последние крохи сил для одного масштабного удара. Смогут ли Учихи нанести его? — Деревня… клан… шиноби… Битва неизбежна?.. — Итачи спрашивал себя. Он колебался. Сомнения одолевали его, и снова возник вопрос: — Что же мне делать? Итачи ходил по тонкой грани между деревней и кланом. Нужно было сделать лишь один шаг — в одну или другую сторону. Назад пути уже не будет. Либо погибнет клан, либо Итачи вместе с ним. И тогда… Тогда будет много ненужных смертей. Снова повторится то, что засело в его памяти так давно, то ужасное нечто, перевернувшее детский мирок Итачи с ног на голову, вывернуло наизнанку все его представление о людях и том, что они могут совершить. Тогда с большой долей вероятности он не сможет спасти Саске. А еще — защитить деревню, выполнить просьбу Шисуи. Не сможет идти дальше с той силой, которую так долго копил. Итачи не была так дорога́ жизнь, сколь важны те цели, коим он посвятил себя. Но если он умрет сейчас — ничего не изменится. И все потеряет смысл. Преследуя «Мадару», Итачи наперед знал, что тот не откажет ему в столь необычной просьбе, если можно было назвать это так. Хоть под оранжевой маской и не получалось разглядеть, кого она скрывала, даже несмотря на нее, в этом человеке ощущалась хорошо замаскированная жажда убийства. Спрятанную достаточно глубоко, Итачи все равно чувствовал ее. Как и способность без колебания вспороть человеку глотку. Он не забыл, как на его глазах от руки того, кто носил эту маску, погиб товарищ по команде. Тот, кого он считал своим первым другом. Итачи требовалась помощь, и «Мадара» был единственным, кто точно взялся бы за дело. Тогда, в детстве, было нелегко принять ту боль, которая осталась после смерти друга. Если бы Учиху в тот момент пронзили кунаем, то не он бы не ощутил ничего, кроме расползающейся в душе пустоты. Однако шиноби, стремящийся к силе, не может позволить себе эмоции. С этой мыслью Итачи жил дальше, скрывая боль под маской. Чтобы никто не узнал. Он не простил, но и мстить не собирался. Он не привык делать что-то подобное, что-то для себя — потому что, возможно, отчасти месть могла бы заглушить эту боль. Однако Учиха оставил ее и вместе с ней продолжал стремиться к силе, с которой он смог бы не допустить такого же в дальнейшем. Итачи, расхаживая по той тонкой грани, выбрал будущее. Он сделал шаг в сторону деревни, чтобы бороться ради нее, неся в себе Волю Огня. Итачи решил навсегда положить конец Проклятию Ненависти Учих, самостоятельно вершить судьбу своего клана. Он считал себя верным Конохе и не мог допустить разрушения тех уз, что царили в деревне. Точно так же у него не получилось разорвать ту связь, которая была между ним и Саске. В клане Итачи не держало ничего, кроме брата. Если бы он решил вдруг уйти — уйти совсем, навсегда, то даже Шисуи, будь он жив, не смог бы удержать друга — да и стал бы? Только младший брат оставался единственной работающей шестеренкой в постепенно ржавеющем механизме всей жизни Итачи, который не давал ему остановиться и разрушиться совсем. Саске должен был жить дальше. Покидая деревню, Итачи не чувствовал ничего, кроме того, что он сделал то, что было необходимо, что только он мог совершить. На душу опустился тяжелый камень, с которым ему теперь приходилось жить дальше. Внезапно он осознал, что путь, который он себе начертал, оказался для него закрыт. Оставалось только уйти как непризнанному спасителю и искать лазейки для того, чтобы пытаться продолжать воплощать свои цели. Старые были уже ни к чему. Итачи понимал, что еще немного — и он достигнет пика силы. И остановится. Но можно идти вслед за новым. У него оставался Саске. Пусть теперь тот был невероятно далеко и между ними образовывалась огромная пропасть, растущая с каждым днем все больше, Итачи все равно надеялся, что Саске удастся то, что не получилось у его старшего брата, — вторая часть просьбы Шисуи. Защитить имя Учиха. И единственному носителю этой фамилии, оставшемуся в Конохе, теперь предстояло восстановить добрую славу об их клане. По крайней мере, Итачи надеялся на это и всем сердцем верил в новую скорее даже не цель — мечту. В Акацки Учихе предоставилась возможность хорошенько поразмышлять не только над содеянным, но и вообще над всей своей жизнью. Только тогда он осознал, как рано повзрослел. Ему всего тринадцать, а он уже стал нукенином. Мыслил совсем не так, как полагалось нормальному подростку. Совершал не те поступки, свойственные обычному ребенку его возраста. Жизнь складывалась так, что ему пришлось вылезти из своей скорлупы раньше и расправить крылья — совсем как едва оперившемуся вороненку. Итачи не рассуждал о том, правильно ли поступал, выполняя приказ Хокаге и Данзо, — этот вопрос был тут неуместен. Он вспоминал отца и мать, их покорную готовность, принятие неизбежной судьбы, но до конца веривших и в него, и в клан. Становилось в какой-то степени противно от самого себя. И новая порция омерзительной, чудовищной боли накладывалась слой за слоем в его сердце и душе. «Позаботься о Саске», — тонкой острой иглой эти слова впивались в мозг. Итачи подтолкнул брата на путь, которым он должен был идти. Путь ненависти, преодоления себя и главного препятствия — старшего брата с его силой. Итачи думал, что таким образом, наблюдая и защищая Саске из тени отступничества, он сможет следить за тем, как младший брат продвигается по мрачной дороге, выбранной некогда самым близким человеком. Итачи надеялся дать Саске возможность жить, не оглядываясь на клан, не так, как пришлось старшему брату, возможность выйти из его тени и обрести себя, показать, что он может стать лучше и сильнее. Даже ценой братских уз и любви. Тогда Итачи Учиха, несмотря на всю свою гениальность, еще не понимал, какую ошибку совершил и как все обернется дальше.