это наш ключ.

Настолько помятой она ещё себя не чувствовала. И нет, это не потому, что она находилась на непозволительно близком расстоянии от Этери. Это, конечно, тоже, но не главное. Просто она отвыкла от столь нагруженных тренировок. У Брайана ты волен делать то, что хочешь, а он, так уж и быть, где-то подкорректирует, потом засмущается и извинится. Поначалу это нравилось, но сейчас ощущение, что ей снова вернули кипящую кровь. Как будто она на своём месте, а она ведь на своём была. И сейчас, одолевая последний пролёт на пути к четвертому этажу, Женя ложится на ледяные мраморные ступени и закрывает глаза. Она не в силах идти дальше, потому что свою мощь она потеряла где-то там, на катке. Она и забыла, что такое тренироваться в группе Этери Тутберидзе. Это выкладываться по-полной. Это терять голову и без неё катать по тысячи раз свои программы, пока она не будет выполнена идеально. — Не нас ли ждёшь? — послышался со спины знакомый голос, но одновременно и не очень. Кто-то очень плохо знакомый. Она уже повернула голову на девяноста градусов, как поняла, что зрение отказало. Точнее, ему помогли. Кто-то завязал глаза плотным полотенцем и закрыл ладонью рот. Женская… А голос был мужской. — Ш-шщ ншд? — она не узнала свои звуки, которые упорно не хотели произноситься из-за мешающих чужих пальцев. Она подняла руку, чтобы освободиться, но поняла, что особо пошевельнуть ими тоже не может. Кто-то плотно держит. Потом приятная прохлада для вспотевшей спины тоже пропадает. Её поднимают. Она хочет закричать, но сил нет и на это. И она просто сдаётся. Она успевает за это время мысленно попрощаться со всеми дорогими ей людьми, в такой ситуации это кажется вполне уместно. А её всё куда-то несут. Неужели нет никого из прохожих? Ну ало, люди… Но, увы. Потом она слышит скрип двери, потом Женю, как не странно, аккуратно кладут на твёрдую поверхность. Значит, хоть выкидывать в окно не будут. Одна радость. — Что нужно вам, кто бы вы не были? — наконец Женя может говорить. Но, не успевая даже сама ответить на свой риторический вопрос, она резко чувствует боль в правом ребре. Настолько больно. Но схватиться за него она не может, только орать и драть горло от боли, ибо руки безмолвно связаны. — Вы что творите? Но было молчание. Тягучее и долгое. То ребро эхом заглушало тишину, трудно было слышать хоть что-то, так как боль охватила тело. Потом она уже плохо помнила ситуацию. Почувствовала свободу в руках, но повешельнуться было трудно. Вроде, её положили на что-то более мягкое, чем ледяной паркет. Дальше смешки. И когда она начала понимать, что её платье начинают беспощадно рвать, силы вновь вернулись к ней. — Вы что, блять, творите? Отпустите!!! — но её крики были снова проигнорированы. Голос невольно дрогнул, она сдалась. — Суки! — всё, что успела сказать Женя, кто-то взял её голову и со всей силы обо что-то ударил. И дальше она не помнит ничего…

___

Наверное, самое прекрасное с утра вставать и понимать, что ты по колено в говне. Что жизнь твоя состоит из тонкого льда, но который слегка надавить — провалишься в бездну. И только с такими мыслями рассвет встречает бессоница Этери. — Пора… — пищала сквозь глубочайший сон корявые слова Алина, немного посапывая, чем раздражала тренера. Тогда она поклялась, что будет жить либо одна, либо на улице. Кофе у них был отвратительный. В первый день вообще сломалась кофемолка и пришлось довольствоваться переслащенным чаем, который разносили по вечерам в номера без права выбора: пить сладким или давиться горечью. И кто её когда-либо спрашивал? Кофе остывал в руках. Он всегда быстро остывает в её ледяных ладонях. В шесть утра они были особенно холодными. Наверное, если бы она сейчас случайно докоснулась до Жени, та бы отелетела на три километра, а не на один, как обычно. А у неё руки, наоборот, были мягкие, шёлковые, как лепесток красной розы; тёплые и лёгкие, как плед в холодную осень. Только по рукам она чувствовала её, только руки говорили за неё, а она молчала. Наверное, она помнит каждую упавшую слезу с её щеки и каждое падение с прыжка, помнит её ночные гулянки, после которых приходилось её вытягивать из разных передряг, с незнакомыми мальчиками. Она помнит каждые их моменты, как помнит все оспывшие кружки с отвратным кофе. И кто растворимое вообще придумал? Наверное, какой-нибудь индийский лавочник, мечтавший отравить своего работодателя. А ещё она помнит её улыбки, помнит каждую. Как настянутые, так и искренние, как хитрые, так и загадочные. Странно это для обычного тренера; знать то, что не знают другие, и чувствовать то, что другие не могут. Но необычную свою ученицу она помнит всегда. Вроде отрава, а все равно допивает. Потом весь день будет ходить и орать на всех из-за испорченного кофе и отвратительного рассвета. А говорят, что в Японии они прекрасны. Обычная замануха туристов, дабы раскрутить на деньги. Да и кофе у них тоже тут так себе. Только кровати хорошие: не шумят. Этери даже высыпаться начинала, в отличие от повседневних будней в маминой квартире, где кровать содрогается от любого движения: даже дышать нельзя. Трудно было осозновать, зачем они здесь так рано. Ради достижения ISUсовских желаний? Звучало круто, жаль на деле всё было на самом деле так, что было уже совсем не в кайфы. Взялась за подбородок второй рукой и потёрла его. Зачем? Она любила это делать, возможно, возвращала себя в реальный мир, хотя получалось это отвратно, как и у них готовить кофе. Реальности для этой женищны просто не было. Реальность жила не здесь, она жила в другом мире, хотя звучит это, как очередной парадокс отвешенного и отшибленного человека с любимой приставкой «от». Волосы с утра были спутаны. Казалось, если кто-то сейчас случайно откроет дверь и войдёт в комнату, вылетет оттуда с мировым рекордом по бегу от испуга и страха. Но такую себя она ненавидела меньше, потому что это была настоящая Этери Тутберидзе, которую почти никто не знал, потому что она этого не хотела: пускать ког-то в свой мир. Но однажды она совершила ошибку, за которую уже год расплачивалась бессоницей, потому что мысли занимали весь сон и всю здравую голову, а бороться с этим не было никаких сил. Но она улыбалась всем и отдавала им часть себя. Другую часть она подарила не им. Почему-то заваривает вторую чашку кофе. В России сейчас шесть, а тут только двенадцать. Трудно жить в таком ритме, но жить всегда было трудно, даже в одиночстве без вмешательства посторонних. — Я прыгну, а она нет… — шептала себе сквозь стоны кошмара Алина, а потом и вовсе подпрыгнула на кровати, только после этого проснувшись. — Э-этери Георгиевна… спите… Тренер поставила кружку на подоконник и подошла к сонной девушке, которая уже потирала глаза, чтобы вновь оказаться наровне с реальностью. Но реальность — другой мир… — Спи, девочка моя… — она снова ложиться на потную подушку и прикрывает глаза, а Этери гладит её мокрые растрёпанные волосы. Она рада, что у неё была такая возможность: видить кого-то настоящим, а не притворными суками, какие её окружали. Только Алина всегда в её жизни была собой, а не ебальщицей мозгов. Необычный человек, которого она не заслуживала. Снова сопение, за которое хочется выкинуть ангела в окно., а Этери всё продолжает размышлять над своей необдуманной фразой. Женя бросила детскую фразу: «Неужели вы не могли подержать Алину еще год в юниорах?» Я сказала: «Женя, ты что, у всех должны быть равные шансы». Наверное, в этих шансах она принимала непосредственное участие, делая Алине слегка труднее короткую программу. И такого было сугубо её решение, чтобы не подвергать её опасности. Она не знала, почему начала вдруг неожиданно жалеть своих фигуристок, но её пожалела, причём так пожалела, что та от скорби начала мировые рекорды ставить после многочисленных провалов, что не могло её, простите, не радовать, а почему, она знала, но в себе молчала так, что даже сама не догадывалась. Мысли вслух все равно убивают изнутри. И не только. И кофе остыл, а она так и заснула, сидя на Алининой кровати, поглаживая мокрые от кошмаров волосы.

___

— Где их чёрт носит? — шипит сквозь зубы разъярённый Орсер, мысленно избивая себя за английский мат. — Юдзуру! От испуга японский фигурист срывает четвертной тулуп, даже слегка наложав в штаны. Но подъехал. Каменное лицо сохранил. — Что ты сделал с Медведевой? — пульс учащается в миллион раз, уши закладывает невидимая пелена, а ужас в глазах теряется с радушкой. — А что с ней? — Я тебя спрашиваю! Где она может быть? — в этот момент Юдзуру слишком откровенно выдыхает склубившийся в лёгких воздух, вызывая недоумение у тренера. — Я не знаю, Брауна тоже нет. — Как? — видимо, Орсер что-то упустил, и гнев его стал в три раза сильнее. — Жени нигде нет… — откуда-то сзади возникает Джейсон, снимая с себя шляпу. — Это конец.

___

Мысли. Они везде. Они, словно червяки, ползуют по твоей голове и оставляют неприятные следы. Она ненавидит мысли всей душой. Казалось, она могла даже отдать жизнь, лишь бы заглушить их. Но она была по-прежнему слаба, а мысли по-прежнему съедали изнутри. Но думать было тяжело. Боль отвлекает, заставляет мучительно кряхтеть. Трудно пошевельнутся, пока мысли и боль борются в твоей голове и думают, кто победит. И побеждает боль. И она сжимает живот, со стонами вертится на узком неудобном диване. Жить не хочется. Она понимала, что было после того, как её хорошенько треснули по голове, которая ныла не меньше живота, оставаться тут нельзя. Несмотря на то что у неё там типа сильный характер… Нихуя. Она бы убежала, если бы могла пошевельнуться. Как жаль, что сейчас она лежит на дырявом диване в сыром подвале и орёт от боли. Но только вокруг пустота, как и внутри. Почему-то ей знакомы эти ощущения. Год назад она лежала в такой же позе, только обхватившись за ногу, на катке и орала до хрипоты. Этери потом ни дня не отходила от неё, перебирая её густые волосы и делая из них разные причёски. Тогда эта тишина устраивала. Она забывала о ноге и не вспоминала, всего лишь наслаждалась ощущениями. Возможно, те несколько дней навсегда впечатались в её жизнь. Вчера её рвали на куски. Рвали изнутри. Но только теперь некому обнимать её и утешать. Мама далеко, а Этери… Сейчас ей уже глубоко все равно. Да и кто её услышет? Самое ужасное, на этот раз больно сделали кто-то, это не её очередная травма. Болела не нога, не икра, не бедро, болел низ живота, а ещё сжимались внутри все органы. Но когда она, пересилив себя, посмотрела на жёлтое платье, стало страшно до мурашек. Весь диван, вся одежда были в крови, под ногтями спёкшееся кровь, везде кровь. А она не может сделать и шагу. Да что там, она еле шеей крутит. — いらっしゃいませ*, — женщина с противным голосом говорила за дверью громко, будто бы пыталась доораться до глухого. Бесполезная вещь, но именно в ту секунду голос японки казался невероятно приятным. Женя хотела заорать, чтобы её услышили, но когда она приоткрыла рот, услышала лишь сипые вздохи. Горло моментально заныло. Но теперь она никогда не узнает, что было с ней этой ночью. Тут дверь приоткрылась. Она действительно открылась. И Женя увидела двух милых женщин с узкими глазами, у одной из них был дряблый чемодан и съежившийся от холода котёнок. И именно эти люди сейчас в её глазах представлялись супер героями, одна из женщин даже была похоже на Капитана Америку. — Oh! That is happened? (1) Женщина с невероятно противным голосом заметила Женину помятую фигуру и кинулась, даже забыв включить свет, к ней и начала ощупывать все части тела, лицо её напоминало испуганную лань с прищуринными от злобы глазами, ей б-гу. — Are you okey? (2) — настолько было забавно наблюдать за её действиями, что Женя на несколько секунд забыла, что она вовсе не okey. Как она может быть okey, если горло сочится кровью, вся одежда рваная, ободранная, живот и ребро бьют по всем органам, из-за чего хочется утопиться в её отвратно японском голосе и отличном английском. — No… I don't remember what is happened, I awaked and… So was… (3) Она набрала какой-то номер на своём складом доподопном кнопочном телефончике, что-то там прощебетала своим писклявым голосом. Радовало одно: она спасена. Только кататься после всего этого… Вряд ли.

___

— Она и на ужин не явится? Да что же это такое! — орал Дудаков, размахивая вилкой во все стороны. — Она скоро в спичку превратится! — Лёгкого возгорания, — не мог не добавить Даня, посмеиваясь в кулак. Дудаков совсем с катушек слетел. — Глейхенгауз, кушай и не отвлекайся, — еле сдержал себя второй тренер, и Даня, уже не выдержав этого красного лица, вместе с Алиной начал заливаться смехом. Всё остальное время троица просидела в гробовой тишине. Они наблюдали за столом Брайана Орсера, за котором не было и Жени. Это было странно. Обычно фигуристка их никогда не прогуливала, так было и в их команде раньше. Что произошло? Почему Медведева вдруг тоже одновременно с Этери решила загулять? — Вам не показалось это странным? — вымолвила Алина, когда они уже покинули обеденный зал отеля. — Странно это… — поддержал её Даня. — Может, сходить проверить Этери? ___ いらっしゃいませ — «Добро пожаловать» на японском. (1) — О! Что случилось? (2) — Ты в порядке? (3) — Нет, я не помню, что произошло… Я встала… И это…