Verum Filum

Иногда наступает день, когда жизнь начинает течь, словно ртуть, плавно, тягуче, будто что-то тормозит тебя, хотя в большинстве случаев ты делаешь это сам. Затягиваешь какие-то дела, перестаешь радовать себя новыми открытиями, совершаешь свои маленькие каждодневные ритуалы, загоняя себя в рамки определенного поведения. Для этого иногда достаточно жалкого толчка, изменения или события. Цунаде думала о том, когда же ее жизнь стала такой. Когда утро начало вставать перед глазами мутной пеленой и в голову ударяла головная боль, когда рука стала привычно скользить по прикроватной тумбочке, хватая обезболивающее и стакан с приготовленной с вечера водой, и когда, наконец, каждый день начинался с усталости, хотя она ложилась строго в 10 часов, соблюдая все нормы сна. Должно быть, так старость и приходит. И дело тут не в возрасте, а во внутреннем утомлении, стирающем любое удивление, любую живую эмоцию. Этой женщине было всего-то 45, но она уже перестала любить свою работу, свой дом и свою жизнь. И, когда в трубке раздался взволнованный голос старого знакомого, мозг принялся лихорадочно пережевывать воспоминания, сминая кадр за кадром. Прошлое махнуло рукой, маня к себе, но Цунаде покачала головой. Ей были не нужны все эти юношеские обрывки мыслей, не нужны старые чувства, не нужны лица, что сознание стёрло вместе с… ним. Поэтому голос получил сухой ответ. Была назначена встреча, и вот этот день настал. Он сидел, чуть сгорбившись, хоть это и не умаляло массивности его фигуры. Этот дурак все так же не умел носить костюмы, все так же носил длинные волосы, хоть за эти годы они и утратили свой русый оттенок, сменившись на густую проседь. Смутно всплыли в голове картинки, но женщина снова прокрутила в пальцах ручку, и мелькнувший зайчик прогнал ностальгию. — Цуна… Госпожа Сенджу. «Цуна...» - когда её последний раз так называли? Боль метнулась к виску, пронзая его будто тонкой иглой, словно протыкая воздушный шарик сознания, только вместо воздуха, томящегося в тонком слое резины, наружу рвались чувства — жаркие, бурлящие, отчего оболочка шара натягивалась, морщилась, но Цунаде быстро прикрыла крохотную брешь стеной холодного равнодушия, силясь унять этот поток. — Давай решим вопрос быстро, Джирайя. У меня много дел, — голос прозвучал чуть грубее, чем она собиралась, но ее мало это волновало, ведь сейчас все мысли были сосредоточены на литье воды, чтобы стенки графина не бренчали о край стакана, пока дрожащие руки упорно пытались сорвать этот идеальный план. — Конечно. Это Наруто. Наруто Узумаки, — мужчина покосился на своего подопечного, как он это делал всегда — хмуро и при этом любяще. Вода холодным потоком разлилась по горлу, остужая на миг ноющую голову. — Я уже поняла. Ты хочешь его устроить в нашу школу? Я понимаю. Понимаю, что таким… — она на секунду вгляделась в мальчишку, что бездумно пялился на грамоты, которыми были обвешаны стены кабинета, будто позабыв о происходящем разговоре, только мял в руках кожуру. На пол глухо упала фруктовая косточка, но тот и ухом не повёл, разве что Джирайя задышал чуть глубже. Светлые волосы, сияющие глаза — ровно такие же, какими она видела их много лет назад. То лицо носило другую фамилию, но расслабленность была та же. — Таким… гениям нужно хорошее образование. И наша школа как раз то, что надо. Но оплата… — Знаю, Цунаде! Я готов платить, но… Поэтапно, если ты разрешишь. Надеюсь, что с магазином всё будет как надо. Да что это я говорю! Всё точно будет хорошо! Я сумею обо всем позаботиться! — он резко встал, отчего стул под ним напряженно скрипнул. Руки, такие знакомые руки с потрепанными костяшками от вечных влипаний в неприятности, были сжаты в кулаки. Напоминало, упорно напоминало старые деньки. Жутко хотелось прервать это немедленно. Какими угодно способами: распахнуть окно и спрыгнуть прямо в колючие кусты, окунуться в пропахший дезинфицирующими средствами школьный бассейн, чтобы только макушка торчала и никакие звуки не доходили, или просто заткнуть уши обрывками классных журналов, что лежали в правом ящике стола, виднеясь оттуда своими кожаными обложками. Но она выбрала наиболее разумный и взрослый метод. — Я беру его, — просто, без лишних раздумий, без проволочки. Лишь бы этот большой комок тоски по прошлому в виде Джирайи, наконец, ушёл. — Правда? Это замечательно, Цунаде! Огромное тебе… — Не за что, — прервала его женщина, чувствуя как боль в висках становится невыносимой настолько, что вот-вот из горла вырвется звериный рык. Громкий, протяжный и такой непотребный для директора престижной школы. Когда под мальчишкой дёрнулся стул, когда рука Джирайи хлопнула того по плечу, когда нелепый галстук отправился в карман, Цунаде уже ничего не слышала и не видела. Лоб она уперла в переплетенные пальцы, а на шею словно положили тяжелый том. — Цуна, я приглашу тебя на чашечку кофе как-нибудь, ладно? Янтарные глаза исподлобья глянули на мужчину, отчего тот замер, явно желая что-то добавить, но передумал, столкнувшись с суровым выражением ее лица. Коршун был готов накинуться и порвать когтями. Но старая мудрая жаба прыгнула под спасительный камень — в коридор приёмной, где шуршала бумагами секретарь. — Всего доброго, госпожа директор! — крикнул Наруто, роняя на пол еще одну косточку. Цунаде хмыкнула и отвернулась к окну. Хлопок двери отозвался звоном стекла стеллажа. Тот смиренным стражем возвышался, охраняя книги — бесконечные тома новейших учебников, пособий и сборников, которыми гордилась школа, и которые, по сути, нужны были только для тех скучающих стариков, что не знали, куда еще вложить свои деньги. Вообще, забавная ситуация. Те хмурые богачи, наверняка испортили много жизней, а теперь забивали свои грехи жизни, будто щели в протекающей лодке, хрустящими купюрами, от запаха которых воротило даже самый нечувствительный нос. А ведь говорят, что деньги не пахнут. Сквозь стекло взгляд проходил легко, несмотря на то, что окно давно пора бы помыть. Рама, вся в трещинках от слоев краски, кое-где запылилась, а ручка форточки уже болталась, нуждаясь в крепкой мужской руке. Вид успокаивал, даря обзор на маленький дворик, чьи клумбы были усеяны цветами, половину названий которых она даже не знала. Кабинет, такой гордый в своей роскоши, чопорный, не хватало разве что свеч на стенах в позолоченных канделябрах, внушал подспудное уважение и желание поскорей покинуть это место. Но Цунаде привыкла и пропиталась этим духом. Когда-то, впервые зайдя в него совсем девчонкой, с высоким хвостом и улыбкой во всё лицо, она загорелась яростным порывом поменять всё — этот старинный ковер, эти мрачные обои и этот стол, будто вросший в пол. В кресло она опасливо присела лишь на краешек, словно боясь, что это кожаное чудовище поглотит ее целиком, даже не подавившись. Потом были долгие дни работы, когда к чуждому ритму жизни постепенно привыкаешь, а расположение классов больше не кажется таким нелепым и запутанным. Потом кабинет подарил ей первое тепло. Он — уставший, дряхлый дворецкий — оказал ей настоящий королевский приём, распахивая свое нутро. Кресло предстало царским троном, снимая накопившуюся усталость, стол мягкой шершавой древесиной нежил пальцы, а резные тигры на ящичках замурлыкали, признавая хозяйку. Именно здесь паника от накопившийся макулатуры охватила и тут же отпустила, когда откинувшись на спинку, Цунаде подняла голову, устремляя полный отчаяния взгляд на люстру, тяжелыми каплями хрусталя свисавшей с потолка, и та неожиданно подмигнула, когда на улице зажёгся первый фонарь. Губы приподнялись в усмешке, и бумаги белыми стайками отправились в свой путь по стопкам. Рука больше не болела, а чай в кружке уютно дышал травяными листьями, убеждая, что в этом уголке за Цунаде всегда есть кому присмотреть. Именно здесь она в первый раз заплакала, когда дедушка не перенёс операцию на сердце, когда пришла та злосчастная СМСка, оповещая, что на одного близкого человека стало меньше. Штора за спиной взметнулась от дуновения ветра из открытого окна, касаясь плеча по-матерински заботливо, пока крышка рабочего стола впитывала солёную влагу карих глаз.

***

От запаха мандаринов все еще щипало в носу. Итачи молча шёл рядом, лишь щёлкая зажимом галстука и кидая на брата заинтересованный взгляд. Телефон по-прежнему мёртвым грузом покоился на дне кармана. Его холодный бездушный экран осуждающе мелькнул длинной царапиной, когда Саске в очередной раз достал его и машинально погладил пальцами металлические бока. — Ты рад? — спросил старший, подстраиваясь под ритм шагов своего попутчика. Какие именно эмоции испытывал Учиха, сказать было трудно. Но уж радости там было меньше всего. — Нет. Скорее, мне всё равно. — Но это хорошая школа. Здесь училась твоя мама. — Знаю. Но мне, правда, всё равно. — Из-за Наруто? Кроме него есть куча других людей, Саске. Не обязательно так расстраиваться. Он бы не хотел. Внутри вскипела волна раздражения. Объяснять брату такие простые вещи, как расставание с лучшим другом, не хотелось, чтобы зря не сотрясать воздух. И сразу же одёрнув себя, Саске задумался, так ли бы он сильно переживал, если бы уехал не Узумаки, а брат. Уехал бы в другой далекий город, по делам отца, безо всякой возможности вернуться. В боку что-то зажевало, когда неприятная мысль разбудила совесть. Та, сложив ладони и не говоря ни слова, лишь покачала головой. — Да, он бы не хотел, — усмехнулся парень, отпуская гладкий прямоугольник. — Мороженое? С орешками? — Мне же не семь лет, Итачи. — Не важно, сколько человеку лет, он всегда должен оставлять в своем сердце место для любимых вещей, — назидательно произнес брат, для пущей убедительности поднимая указательный палец. — Скажи это отцу, — невесело хмыкнул брюнет, почёсывая нос, так и норовивший выдать несолидный чих. — Отец, — прошептал Итачи, задерживая пальцы на стылом металле ограды. Саске приостановился, глядя на него и думая, что творится в этой красивой и умной голове. — Вообще я предполагаю, что некоторые люди вообще не способны любить. Он страстно влюблён в свою работу, да. Но это всё не то. Когда семья является лишь приложением — это как-то… Неправильно, — мягко улыбнувшись, Итачи, и будто осознав, что именно он говорит вслух, добавил: — Не бери в голову, младший брат. Пойдём пешком? — Да, только заберу рубашку.

***

Наруто била мелкая дрожь. Странное чувство — облегчение пополам с грустью. Да, его старик был рад тому, что не придется бросать всё здесь — где каждая облезлая кошка была знакома, каждое здание был обрыскано в поисках подходящей аренды, а скрежетавшие автобусы ходили не по указанному на табличке расписанию. Джирайя, не выдержав, всё-таки закурил. Щупальца дыма расползались, подброшенные ветерком, и Узумаки не стал его останавливать. — Ну, а что было не так, старик? Почему ты так трясся? Почему сейчас с довольной миной палишь дорогие сигареты? — Дорогие сердцу сигареты… — пропел мужчина, стряхивая пепел на идеально выстриженную лужайку. Тот опадал, словно свежая корреспонденция для затаившихся в траве жучков. — Женщины… У Цунаде взрывной характер. Кто знает, что она может выкинуть в следующий миг. Помнится, в свое время, она могла одним ударом выбить любую дурь из чужой башки. — Она-то? — Наруто с сомнением оглянулся на здание школы, уже скрывшимся за поворотом. — Она не выглядела как мастер боевых искусств. Смех Джирайи теперь был каким-то уставшим. Морщинки в уголках глаз собрались сеточкой и вместе с опущенным взглядом предупреждали, что в глубине скопилась грусть. Тот ее тип, что каждой клеточкой напоминал о себе всякий раз, когда чужие слова задевали за больное. И она поднималась, как чаинка со дна стакана, тронутая погружённой в горячую жидкость ложечкой. — Это сейчас она стала такой. Цуна… Ее не узнать. Да и эта прическа! Ей никогда не шёл пучок! Какого чёрта она такое с собой делает? — Ксо! Старик, а ты в неё часом не… — Нет! — Джирайя выставил перед собой руки, защищаясь от несправедливых обвинений. — Мы очень дружили в детстве. Не более того. — И она периодически тебя поколачивала, — убеждённо произнёс Наруто, наблюдая за тем, как окурок ухает в покорёженное мусорное ведро. Оно, побывавшее не в одном сражении за своё право стоять на этом месте, ржавым боком прижималось к кирпичной стене, раскрыв ломаный рот в улыбке и приветствуя каждого, кто отправлял свой фантик, билетик или банку из-под холодного чая к нему на аудиенцию, а не швырял прямо на землю, вопреки всем законам приличия и бережности к природе. — Не то, чтобы… — смущенно покраснел Джирайя. — Одно время мы совсем перестали общаться, и я, честно говоря, боялся, что она меня даже слушать не станет. Но всё теперь отлично! Так что, не оплошай! — он протянул кулак Наруто. Тот, пожав плечами, стукнул своим, уже представляя, какими усилиями ему дастся учебный процесс. Пожалуй, учиться было даже интересно. Интересно делать творческие задания, сочинять истории, рисовать свои идеи — да, но только не зубрёжка! Одна мысль об этом заставляла закатывать глаза. Сидеть над скучными книжками, заполнять рабочую тетрадь ненужными выводами и теоремами, тратя чернила и карандаши, которым можно было найти гораздо более увлекательное применение. Да и почитать какой-нибудь приключенческий роман, пытаясь угадать, какое слово напечатано на полуистлевшей странице, казалось куда более занимательным, чем протирать штаны на уроках, когда даже телефон не достанешь, не услышав в свой адрес справедливый окрик возмущённого учителя. И ты сидишь, прожигая дыры в оконном стекле, бесконечно далёком от твоей парты, потому что, как назло, опять посадили у самой двери, откуда очень трудно вглядываться в небо, пока минуты, кружа по циферблату тонкой стрелкой, проносятся одна за другой. Стоит только дождаться оглушительного звонка, вскочить. «Встать! Поклон! Спасибо за урок!». И галопом ворваться в буфет, проталкиваясь к драгоценным булочкам. Раз в неделю, благодаря накопленным карманным деньгам, можно было купить даже булочку с якисобой[1], пряным имбирем отдававшейся на кончике языка, пока другие поглощали приготовленные мамами и сёстрами бенто. Чуть обнаглев, можно было, конечно, ухватить у зазевавшегося Чоуджи кусочек сосиски или сыра, но делать так он не любил. Ему казалось, будто он крадёт часть чужого счастья — грубо и не имея на это никакого права. Вспоминая прошлые школьные дни, Наруто сам не заметил, как они дошли до дома. Тёмные окна щерились полузакрытыми тюлями, пока рассеянный свет мало-помалу разгорающегося солнца заполнял комнаты. Дверь, сопротивлялась, упорно не желая пускать. И только после трёх-четырёх ударов плечом и крика Джирайи: «Так и быть, смажу я твои петли! Прямо сегодня, чёртова дверь!», наконец, поддалась, сорвав с языка мужчины обещание, и злобным скрипом грозя не открыться вообще, если тот не исполнит то, что должен. Узумаки ушёл в свою комнату под ворчание старика о том, что «неплохо бы убраться, молодой человек». Неопределенно хмыкнув, Наруто ступил в свои покои. Под ноги прибежал ёлочный шар, неведомо откуда скатившись зелёным боком. На нём немного кривоватыми буквами было выведено: «С Новым Годом, Наруто! Ешь меньше лапши и будь счастлив!» — самый странный подарок, который ему доводилось получать, от какой-то светловолосой девочки еще в начале младшей школы. Поднимая с пыльного пола шар, блондин вдруг осознал, как замерзли его руки. И решился первым делом отправиться в душ, перед тем, как проверить почту. Ледяная вода окатила спину, причиняя почти ощутимую боль в позвоночнике, ломотой пробегаясь по телу и ноющей дрожью отдаваясь в коленях. Каждый поход в ванную был своеобразным испытанием духа: не завопить от неожиданности и не выпрыгнуть из-под струй, накидывая полотенце. Когда проходила долгая минута скрежета зубами, вода, сжалившись, нагревалась, из теплой превращаясь в почти кипящую лаву. Это была ещё одна хитрость — надо было быстро подбавить холодной воды, пока кожу не ошпарило. В детстве ему нравилась эта игра, которую придумал Джирайя. И скромный капитал их небольшой семьи, заставляющий играть по своим правилам. Пока он был ребёнком, на старой стиральной машине стояли пластиковые песочные часы, дающие строго две минуты на все манипуляции. Теперь в них не было необходимости, ведь за годы практики Наруто научился точно рассчитывать нужное время, и крохотный привет из прошлых лет розовыми песчинками теперь лишь напоминал о себе. Блестящие частички застряли ровно посередине, забив любые пути отхода. Будто время в этом мирке остановилось, придавая тусклому мерцанию лампочки еще большую нереальность. Взъерошенный после водных процедур, взбодрённый, Наруто буквально вбежал в свою комнату, на ходу включая ноутбук. Тот, тарахтя, засиял синим огнём дисплея, оживая. Цыкнув на пробежавшую по его поверхности рябь, Узумаки пощелкал клавишей мыши. И, как обычно, аппарат недовольно заурчал, отказываясь работать при таком неуважительном отношении. Но, приняв тепло мальчишеских пальцев, всё же смирился, открывая окошко чата целых три раза. — Ну что за дела! — разочарованно сказал Наруто, когда под иконкой с чёрным драконом увидел: «был в сети вчера в 23:36». Толку сидеть одному, было мало, разве что пролистать новостную ленту. На глаза попался пост о гороскопе на неделю. На понедельник — первый день в новой школе — стояло предостережение о мелких травмах, безответственности, ведущей к шокирующим событиям. «Что может быть более шокирующего, чем церемония перед началом нового учебного семестра?» — подумал парень, безо всякого сожаления закрывая крышку. Рука нырнула под подушку, где лежал плеер — простенький, даже без указания играющей композиции. В этом была своеобразная прелесть этого устройства, ведь когда стоял режим «случайного выбора», выскочившая песня могла предсказать твой день не хуже любого гороскопа, в который Наруто и вовсе не верил.

***

So easy to love from a distance, Hard to be near when you can. Impossible now to get back to Where we began. I just wanna sleep by your side It makes me feel so alive…[2]

Провода наушников, запутанные и хватающиеся друг за друга, словно боясь потеряться на этом ветру, щекотали шею, но сон был слишком глубок и приятен, чтобы обращать на это внимание. Сладкий голос пел в динамиках, а тело плыло в неге дремоты. Трава под новенькими чёрными штанами была основательно примята. Видимо этот дневной сон длился уже не первый час. Надвинутый капюшон скрывал лицо, оставляя лишь пряди светлых волос да приоткрытый от дыхания рот. Саске хмурился. То, что он видел, не могло быть правдой. Но глаза упрямо показывали знакомую загорелую руку со шрамом на большом пальце от неудачной попытки порезать яблоко, выпавший белый плеер, такой древний, что его владелец угадывался без особого труда, а до слуха доносилось громкое вещание не менее знакомой песни. Да и стандартная школьная сумка, из которой торчал полосатый блокнот, нелепый в своей цветовой гамме, но такой привычный для Узумаки, тоже вполне ясно говорил о том, кто перед ним. Но этого не могло быть. Никак не могло. Чтобы развеять это видение, Учиха беспардонно выдернул наушник из левого уха блондина, почти крича: — Идиот, а кто на церемонию ходить будет? Испуганный Наруто дёрнулся назад, приложившись макушкой о ствол дерева. Ойкая и потирая глаза, он пытался настроить фокус. Голос смутно узнавался, но вот только мозг пока не мог воспринять поступающую информацию. — Учиха? — вскочив на ноги, еще вялые ото сна, он снова ударился, но уже локтем. Саске устало прикрыл веки, дивясь, как с годами Узумаки становится всё более неуклюжим. Волнение накатило с новой силой, даже чуть закружилась голова. «Как девчонка, ей-богу», — зло подумал Саске, следя за движениями Наруто. Хотелось развернуться и уйти прочь от этого недоразумения. Но еще больше хотелось остаться. Пойти вместе на уроки, рассказывая, что тот успел прогулять в свой первый день. Узумаки упорно рылся в сумке, разбрасывая вещи по поляне и даже не глядя на своего новообретённого друга. Зашуршала обёртка и в рот целиком отправился пончик, брызгая шоколадной начинкой. Брюнет так и застыл с открытым от удивления ртом. — Ты мне не говорил, что тут останешься! — спешно прожевав и утирая губы тыльной стороной ладони, крикнул Наруто. — Ты тоже ничего не сказал! — Но ты не заходил три дня! — Я… Да чего я перед тобой оправдываюсь вообще? — фыркнул Саске, делая шаг назад. Узумаки ухватил его за лямку сумки, таща на себя. — В любом случае я могу это сделать сам! Я не писал, потому что боялся сказать правду. Мы с тобой и так по-дурацки расстались. Но я рад, что так вышло, даттебайо! Представляешь, целых три года в одной школе! — Мгм, — проворчал Учиха, чувствуя как градус настроения стремительно поднимается до уровня «Слишком замечательное, чтобы делиться». — Если кое-кто не перестанет спать на уроках, то вполне может быть. Вот почему ты не пришел? Узумаки заколебался. Он и так выставил себя полным болваном, сожрав от волнения пончик, на котором должен был продержаться целый день без обеда, а тут еще такие вопросы. Ответ он знал, но не был уверен, что хочет это говорить. Темноволосый выжидающе смотрел на друга, сжимая пальца на воротничке формы всё сильнее и сильнее, рискуя порвать тонкую ткань. Даже воздух словно застыл, пока два парня смотрели друг на друга. Листья еле заметно подрагивали на ветвях, и издалека раздавались гудки редких машин, да крики детей из младшей школы, возвращавшихся домой. Грудная клетка вздымалась с трудом, пока сердце бухало, разгоняясь все быстрей. — Пообещай, что поделишься обедом, если скажу! — решительно воскликнул Узумаки, разумно прикинув, что в худшем случае он опозорится, но зато останется при еде. — Выкладывай. — Я не пошёл, потому что там не было тебя. Не хотелось никого видеть. Вот, — неловко проговорил Наруто, пытаясь углядеть в бледном лице малейший проблеск эмоций. Тот наклонил голову набок, приподняв брови и усмехаясь. — Ладно, половина обеда твоя, — произнёс Саске, резким подзатыльником закрепляя заключенный договор. До конца перерыва оставалось всего семь минут. От Узумаки пахло шоколадом, который брюнет терпеть не мог. Только сейчас этот запах казался приятней и чудесней любого из ароматов. От него веяло не только сладостью какао, но и зарождавшейся надеждой, что учебный год все-таки не будет таким уж скучным и бесполезным.