Родственные души

Саске резко повернулся, и их глаза встретились. Сакура подавила желание броситься на мужа, прижаться всем телом и вытворять с ним самые смелые непотребства. Нет, она не будет больше клянчить любви и нежности, она уже не та Сакура, которая пропала год назад, да и Саске изменился. Теперь они на равных. Учиха прекрасно осознавала, как сейчас выглядит. Саске не мог не заметить ее горящих глаз, красных пятен во все щеки и затвердевших, выпирающих сквозь тонкую ткань сорочки, сосков. И, должно быть, догадывался, как увлажнились ее трусики. Сакура тихонько смеялась, пока Саске тщетно пытался нащупать кран и выключить воду, в то же время раздевая ее глазами. — Погоди, не выключай, — Сакура громко сглотнула, — мне безумно нравится, как вода стекает по твоим… — она прошлась взглядом по сильным плечам, — по твоей… — опустила глаза на грудь мужа, — то втоему… — посмотрела еще ниже, — кхм, в общем, по тебе, — игриво закончила она, ме-е-е-едленно стащила сорочку через голову и сделала шаг навстречу. Саске схватил ее за талию, втянул в ванну и крепко прижал к себе, давая почувствовать, как сильно его желание доказать свою любовь, как сильно скучал по ней. По ее любящим глазам (он нежно поцеловал ее веки), по нежным губам (почти невесомо мазнул языком по нижней губе), по сильным рукам (слизнул ручеек с шелковой кожи плеча). Он ещё долго мог перечислять ее достоинства — от стойкого и доброго нрава до стройных ножек, — но мысли занимали более приземлённые вещи… Сакура попеременно шептала нежности, ругалась, угрожала, умоляла, давилась горячечным лепетом, признавалась в любви, пока руки и губы Саске обжигали ласками ее лицо, шею, плечи, спускаясь все ниже и ниже. Оба старались не шуметь, чтобы не разбудить дочь и гостя. Но как же трудно было сдерживать рвущиеся из груди стоны, когда жаркая волна затопляет тело и туманит разум, вырывает обоих из реальности. Никогда ещё Сакура не чувствовала себя так ощутимо счастливой, любимой мужчиной, которого почти боготворила много лет. Нет, не было в Саске безумной страсти, но искренняя нежность и радость от их близости сквозили в каждом его слове, каждом поцелуе, в каждом плавном движении. В свои тридцать два Саске впервые в жизни обнажил перед Сакурой душу. — Теперь я понимаю, что значит любить, — в промежутке между поцелуями прошептал он. — Это когда ты отдаешь все, что у тебя есть, но приобретаешь больше. Ни один из них не смог бы сказать, как долго они предавались счастью на двоих, ради которого им пришлось пройти немало испытаний, преодолеть разлуку и непонимание, и, наконец, сродниться друг с другом. *** Сакуру разбудил тихий скрип кровати. — Саске? — Тсс, спи, рано ещё, - он поцеловал ее в висок. — Куда ты? — еле ворочая языком, спросила она. — Полшестого утра. — Я же говорил вчера: сегодня моя смена патрулировать барьер, за это неплохо платят, а лишние деньги нам не помешают. Сакура уважительно посмотрела на мужа, ее распирала гордость, как будто она сама собиралась в лютый мороз охранять покой граждан. Ее Саске… каким же он стал заботливым и ответственным. Она закрыла за Саске дверь и немного постояла в темной прихожей, прислушиваясь к умиротворяющей тишине. Если бы не смерть родителей, счастье ее было бы сейчас полным. Слезинка скатилась по щеке и затерялась в вырезе сорочки, холодя сердце печалью. Вслед за мыслями о родителях потекли мысли об Орочимару-саннине, об испытании. Сакура завалилась в кровать, вспоминая технику обратного призыва душ. Ничего сложного, не считая ее духовного развития. По словам саннина, ей нечего опасаться, он сам будет вести ее к равновесию. Держать ее. Странное выражение, но именно так сказал Орочимару. — И почему я не выспросила подробнее? Наруто настоятельно требовал, чтобы испытание проходило в его присутствии. Доверять Орочимару полностью до сих пор было затруднительно. Ещё бы! Сколько страданий, разрушенных жизней, бесчеловечных опытов на счету Змеиного саннина — не сосчитать. Да, за последние пятнадцать лет он изменился, стал более гуманным, но его тягу к экспериментам ничем не заглушить. Конечно, он больше не относится к людям как к игрушкам и даже дорожит жизнями тех, кто ему небезразличен. Например, Саске. Но его коварство не испарилось безвозвратно. Невозможно измениться до неузнаваемости. Или возможно? А что насчет нее? Дорожит ли Орочимару ей самой? Такое предположение могло вызвать только смех, но ей вдруг стало интересно, что может чувствовать такой своеобразный человек, как Орочимару. Может ли он к кому-либо по-настоящему привязаться? Не потому что тот уникален, а чисто по-человечески? — Вряд ли, — прошептала она тишине, которая неожиданно пришла в движение. Никаких звуков, постороннего дыхания, нет, тишина давила на уши, но там, в безмолвной тьме, что-то или кто-то двигался. Сакура резко ударила по выключателю, торшер осветил пространство возле кровати, и Сакура увидела прямо перед собой зеленые змеиные глаза. Куноичи перекатилась по кровати, вскочила на пол, сложила печати и разрезала тварь «Скальпелем чакры». В ту же секунду правую ступню пронзила острая боль. Сакура раздавила ногой укусившую ее змею, огляделась в поисках Орочимару, — только он мог атаковать ее подобным способом. Но зачем? Ради чего он это сделал? Наруто был уверен в честности саннина, тот действительно хотел разобраться с призраками, помочь Сакуре. Что тогда происходит сейчас? Она вспрыгнула на тумбочку, осматривая пол в поисках ползучих тварей, готовая драться хоть с их полчищами, защищать свою жизнь, но в первую очередь — защищать спящих Сараду и Мукими. Если уж саннин имел наглость напасть в их доме, значит, он настроен серьезно. — Можешь не искать, достаточно одного укуса,  — ее родственник медленно вошел в желтый круг света. В голосе — спокойствие, в глазах — только сосредоточенность. — Яд? — вырвалась догадка. Сакура вмиг просканировала свое состояние. Все вроде в порядке, она не почувствовала действие яда. Или он действует не на тело? Она попыталась применить «Скальпель чакры», но тенкетсу словно заблокировали. — Черт, — сквозь зубы выругалась куноичи. Теперь Сакура по-настоящему испугалась. Что она может противопоставить саннину, не используя чакру? Ответа не требовалось. Ирьенин подумала, не выпрыгнуть ли в окно и не позвать ли на помощь? Так будет хоть маленький шанс, что он уберется восвояси, не станет нападать. А там уж она уведомит Наруто о странном поведении Орочимару. Все эти мысли пронеслись в голове со скоростью света и разбились о желтый, немигающий взгляд, стоило Сакуре посмотреть в глаза своего биологического отца. Он не позволит ей даже шевельнуться, она поняла это четко и ясно. Любая жалкая попытка убежать будет бес-по-лез-на! — Но за что? Почему? Я не понимаю, — прекрасное владение голосом не выдало даже толики страха, сковывающего внутренности. — Почему, скажи мне? — Так ты еще не поняла? Твои способности мне интересны, — проникновенная «искренность» далась ему на ура, он всегда легко лгал. А теперь добавить ужаса, пусть она трясется, иначе все его старания — псу под хвост. Лицо пересекла кривая ухмылка-предвкушение. — Давно я не менял тело, твоё мне прекрасно подойдёт: одна кровь, духовное родство, интересные способности, знания. Сакуру затрясло, в глотке застрял омерзительный кисловатый комок. Она подавила позыв и неожиданно прыгнула к окну. На что она надеялась? Орочимару схватил ее за волосы и бросил на кровать, навалился сверху и попытался схватить за руки. Даже не владея чакрой, женщина достойно сопротивлялась. Брыкалась, била его руками, тщетно пытаясь вырваться. Острые ноготки намертво вцепились ему в кожу. Кровавые глубокие борозды изрезали бледное лицо саннина, превратили в уродливую маску. Ему, конечно, удалось прижать ее руки к кровати, обездвижить, и даже тогда она пыталась сопротивляться, отсрочить неизбежное. Они боролись в полном молчании, только шелест одежды и прерывистое дыхание женщины разбавляли тишину. Сжимая её запястья, Орочимару чувствовал сквозь кожу бешеный пульс, но на лице родственницы отражалась только решимость сопротивляться, пока есть силы. «Несгибаемая воля. То, что надо», — мысленно похвалил саннин. Левой рукой он прижал ее правую руку, правой ногой — левую руку, второй ногой Орочимару надавил на живот Сакуры. Как и подобает змеям, Орочимару оказался невероятно силен, как будто весь состоял из мышц. Сердце трепыхалось обезумившей птицей, грудную клетку будто раздирало изнутри, а резкий запах пота щекотал ноздри. Страх и отвращение придавали сил, но скоро от них не останется и следа. «Я НЕ ХОЧУ, НЕ ХОЧУ ТАК!» — вопило подсознание, пока ее тело еще сражалось за ускользающую с каждой секундой надежду. Безумно, безумно хотелось жить, любить, оставаться собой. Саске, Сарада, все те, кто ей дорог… она уже не сможет сказать родным, как дорожит ими всеми. Отблеск от лезвия засветил ей в глаза. Сакура дернулась в последний раз и устало распласталась по постели, с ненавистью уставилась на саннина. Она не собиралась молить о пощаде. Плохо, что она сдалась, Орочимару мысленно чертыхнулся. Правда, у него есть козырь в рукаве, напоследок. Ее желание жить обострится перед самой смертью до предела, и это — важная деталь, без нее у них ничего не получится. Орочимару ощутил ее дрожь, когда ледяное лезвие обожгло кожу напротив сердца. Он надавил сильнее, и тонкая струйка потекла по ложбинке между грудями. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. На ум саннину пришло сравнение: лицо, как посмертная маска. Или предсмертная? — Знаешь, когда подрастет твоя дочурка, — зрачки женщины резко увеличились, и Орочимару кивнул в такт мыслям; он отыскал верный способ давления, — я, — он наклонился к ее лицу, и черные волосы перемешались с розовыми, — пожалуй, попользую и ее тело. Обезумевшая от страха за дочь, Сакура даже не подумала, что мертвой она ему не нужна, он не переселяется в мертвые тела. По щекам потекли слезы, а из горла готов был вырваться крик отчаяния и боли, но вылетел лишь тихий стон, — тонкое лезвие вонзилось в сердце и пробило его насквозь. Она умерла почти мгновенно. Даже на грани сознания она боролась за жизнь, чтобы защитить Сараду. За миг до пустоты, куда она провалилась, Сакура увидела блеск кинжала, — Орочимару вонзил его в свое сердце. Что-то рвануло ее под ребра, похожее на невидимую нить. Бесконечно долгое падение в пустоте закончилось неожиданно ярко. Ослепительный свет бил из ниоткуда и отовсюду сразу. Сакура повернулась вокруг и увидела их — сотни и тысячи лиц за пеленой. Расплывчатая дымка границы отделяла души от куноичи. Она двинулась им навстречу, но некая невидимая нить удержала ее от последнего шага за грань. Что-то держало ее. Или кто-то? Сакура оглянулась назад. За спиной трепыхалась неясная тень. Кого-то она напоминала… С присвистом дыша через раз, Орочимару аккуратно вынул кинжал из своего сердца. Связывающая печать ярко вспыхнула на груди и тут же погасла. Саннин восстановил свое тело, но что-то было не так, неправильно. Голова словно раскололась пополам. Его ощутимо качнуло в сторону. Воспоминания, желания и чувства внезапно затопили сознание Орочимару, ослепили и оглушили его. Неизведанные доселе эмоции распирали изнутри, рвались наружу. Он понятия не имел, откуда они появились, что, вообще, происходит. Не мог вспомнить, когда случилось то или иное событие, которые проносилось перед глазами. Почему так хочется рвануть в комнату Сарады, проверить все ли с ней в порядке, прижать девочку к груди? Он то на мгновение приходил в себя, то вновь погружался в вихрь чужих чувств, неизведанных, странных, пугающих своей откровенностью. Радость, счастье, нежность, страх — все это могло поглотить его без остатка. Смех переходил в плач и наоборот… Орочимару окончательно пришел в себя и обнаружил, что валяется на задворках обшарпанного дома на краю Конохи. Как он здесь очутился — продрогший до костей и эмоционально выжатый, — саннин не помнил. Он медленно поднялся и прислушался к себе. Тело понемногу приходило в норму, голова больше не кружилась, чужие чувства покинули его, но сможет ли он забыть о них навсегда? Утренний сероватый свет рассеял сумрак, и из белесой снежной пелены на него что-то бросилось. Что-то огромное и лохматое, как северный медведь, придавило Орочимару к земле…