Не нуждаясь в любви

~~~       Не остается ничего. Только он сам. Сидящий за рулем серебристой Toyota Highlander Тор. И сомнительное путешествие длиной в несколько дней до Бухареста через Рим.       Как Локи вообще допускает нечто подобное? Случайностей не существует. Тор приезжает на благотворительный вечер, устроенный Regeneratio в мае, не потому что это его классическое времяпрепровождение, но определённо потому что собирается поговорить. За тем же приезжает и теперь… В округе тысячи, если не двух тысяч километров не находится ни одного Бальдра, чтобы хоть как-то спасти Локи из этой ситуации, при том даже, что Локи определённо не желает ему ни зла, ни повторения конфликта с Тимом. У него в общем и целом будто бы ни единого желания не остается вовсе.       Только он. Сидящий за рулем Тор. И… Каждая мысль о том, что ему не стоило вестись на уловку чужого предложения, каждая мысль о том, что ему не стоило соглашаться, является мертвой, оттого делая всю общую ситуацию только хуже — в нем не должно существовать столько жестокости к Тору, чтобы так ему врать. В нем ее, впрочем, и не существует. И он же, впрочем, врет все равно, не желая даже оправдываться перед самим собой тем, что Тор так и не задаёт вопроса ни о детях в частности, ни о будущем в целом.       Удастся ли после обвинить его? Они выезжают из Парижа около одиннадцати часов прошедшего утра вторника, до этого успевая провести целый обед понедельника вместе и еще сколько-то будто бы бесконечных его часов в прогулке — разговор не складывается. В первый час, во второй… Расслабиться просто не получается при том даже, что Локи на самом деле пытается, при том даже, что ничего вовсе не случается. Разве что Тор возвращает ему кольцо и предлагает то, что является много большим любого социального конструкта?       Их настоящее. Их хорошее. Все утерянное где-то посреди февраля.       На самом деле Тор вообще-то лжет ему не меньше — этим невозможно оправдаться так же, как чем угодно иным. Независимо от того, как много времени Тор тратит на поиск того же кольца-метафоры на альфью слезу, независимо от того, чего ради действительно пытается прикрыться якобы принадлежащими Тони словами… Локи не верит ни в то, ни в другое. И совершенно точно не понимает больше, кому мог бы молиться, чтобы вся эта ситуация просто исчезла с его глаз, потому что ничто иное ему явно не остается.       Все дело в его руках? Все дело в его языке фактов? В машине стоит тишина легкого белого шума того июньского тепла, что пробирается ветром в щелки их приоткрытых передних окон. Они едут уже то ли шесть, то ли шесть с половиной часов, ещё в самом начале перестраивая собственный путь — пограничный пункт в Базеле со стороны Швейцарии оказывается закрыт на ремонт и им приходится выбрать тот, что находится рядом с французским Метабьефом. От этого путь до Люцерна, где они договариваются остановиться на ночь в отеле, судя по навигатору выходит длиннее, но от Берна до Люцерна ведет почти прямая десятая трасса.       Навигатор ее выбирать почему-то отказывается.       Они выбирают сами.       Шесть или шесть с половиной часов, а, впрочем — все дело в том, что Тор так и не опускается на одно колено, не предавая ситуации с вручением кольца того омерзительного привкуса социального давления и отсутствия выбора? В машине звучит июньский, влетающий в окна на скорости ветер. Радио молчит. Пять минут назад они, кажется, обсуждают Хелла, но на самом деле проходят все пятьдесят: Хелла они обсуждают ещё даже до заправки на границе Берна, где останавливаются, потому что Тор хочет в туалет, а Локи — орешков. Нового разговора после не появляется. Они просто едут и… Локи упускает. Какое-то время, какое-то пространство, но вовсе не единое из тех переживаний, которые остаются ему, когда не остается ничего.       Работа или обязательства? Какие-то из тех вопросов о Regeneratio, на которые Брок отказывается отвечать, заявляя, что разберётся сам? Какие-то отношения с Тони, или с Огуном, или ещё с кем-либо? Тот самый мохнатый Бальдр, который остается на поруках Рекса, пока Локи нет в Бухаресте? Перед его глазами дорога, по бокам от него бесконечно меняющийся пейзаж и константа в виде Тора, а ещё ему вроде как оказывается разрешено снять кеды и закинуть ноги на приборную панель. Не то чтобы он спрашивает, конечно… Фактически эта машина ведь не принадлежит Тору? Ничего не остается. Вся жизнь придерживается той границы, что воцаряется по окружности плотной стенки невидимого пузыря — они едут до Бухареста через Рим.       Он сам. И Тор. И то слишком ощутимое облегчение, которое случается с ним в какой-то момент времени… Вся вторая половина понедельника и весь разговор, что происходит у них с Тором, не складывается совершенно. Они почти опаздывают на бронь столика в Le Pre Catelan. И к вечеру нагуливают точно около тысячи шагов, потому что у Локи начинают гудеть ноги. Но все же — это Тор. Слишком знакомый. Все тот же. Почти не изменившийся, разве что чуть-чуть располневший. С привычным тембром голоса, привычной речью слов и всем тем спокойствием, которое на самом деле таскал с собой, вероятно, и до момента их знакомства, и в сам момент, и даже после. Локи ведь удается заметить это хотя бы раз за пять с половиной месяцев? Он замечает слишком поздно. Быть может, непозволительно, быть может, даже жестоко, но он и правда замечает это странное, присущее Тору свойство — он может приносить спокойствие.       И он приносит его, привозит вместе с собой в Париж в чемодане, а еще берет в тот, второй карман джинс, когда приходит к Локи в Fouquet’s Barrière Paris. Его присутствие провоцирует много большее ожидание, чем волнение, и вовсе не порождает страха — давящий, вызывающий напряжение ужас случается лишь благодаря самому Локи. Тому его согласию принять кольцо, которое является искренним. Тому его согласию пойти с Тором на обед и провести с ним весь остаток вчерашнего дня, которое является таким же. Всему тому согласию, благодаря которому — ничего не остается.       Только он сам, закинувший ноги на приборную панель и пытающийся хоть немного вчитаться во все присланные ему Пеппером статьи по стопам ещё продолжающейся в Париже конференции.       И сидящий за рулем Toyota Highlander Тор, время от время косящийся в его сторону и разумно отказывающийся разгоняться до безумных скоростей.       И сомнительное путешествие длиной в несколько дней до Бухареста через Рим, с присутствием той Люцерны, в которой через полтора-два часа их будет ждать по отдельному отельному номеру с возможностью выспаться и отдохнуть перед завтрашней поездкой.       И, вероятно, все пройдёт не так уж плохо, вероятно, ничего, ничего, ничего не… Случится? Июньская Швейцария пахнет теплом, умиротворением и всеми теми полевыми травами, что протягиваются собственными равнинами по бокам от десятой трассы. Их с Тором разговор о Хелле, конечно же, не заканчивается пять минут назад, но все же пять минут назад заканчиваются его, Локи, орешки, в приоткрытой пачке валявщиеся на приборной панели. Кешью, арахис, парочка фисташек в приоткрытых створках — какой-то придурок докладывает в упаковку изюм, но у Локи отнюдь не в рукавах есть козырь в виде Тора.       Он съедает весь изюм, почти даже хорошо притворяясь, будто его рука вновь и вновь тянется не к его орешкам по забывчивости. Он же в какой-то момент между Берном с Люцерном, прямо поверх десятой трассы, успевшей получить собственный отказ от их навигатора, да-да, именно там Тор в какой-то момент произносит:       — Можно потрогать тебя за колено? — легко, необременительно и со взглядом, устремленным вперёд по пустой трассе. Как будто бы это само собой разумеющееся. Как будто бы, впрочем, они хоть что-нибудь обсуждали? Не детей в частности, не будущее в целом. Они почти опаздывают вчера на бронь столика в Le Pre Catelan, потому что Тор — дурак, каких поискать; и потому что где-то по пути признается: он хотел сделать крюк через Эйфелеву башню. Он знает, что Локи ненавидит подобные пошлые жесты. Он думал, это будет весело, но в процессе смысл потерялся… Где-то на его словах о его размышлениях, не так ли? Ни единая случайность не властвует над происходящим, потому что Тор приезжает на благотворительный вечер Regeneratio по собственному желанию, потому что Тор приезжает в Париж и к нему, и за ним, а ещё потому что уже произносит — колени. Те, что находятся ниже бедер, которые его привлекают. Те, что явно не дают ему покоя уже сколько? Быть может, все шесть или шесть с половиной часов. Быть может, немного меньше.       Локи замечает ещё во вчерашнем понедельнике.       Локи игнорирует, отказываясь потакать любому страху и выдавать Тору любое спасение надетыми джинсами на то, чтобы не выставить себя одним из этих приставучий-липких, раздражающих ублюдков.       И все равно надевает шорты, одеваясь сегодня утром. Собирает свой чемодан, разбирается с ранним выездом из отеля и распечаткой присланных Пеппером статей, проверяет прогноз погоды во Франции и Швейцарии — надевает шорты, мысленно глядя не в будущее возможных происшествий, но в будущее июньской свежести ветра и тепла солнечных, погожих лучей. Один из таких пригревает ему обе голени и одно из закинутых друг на друга коленей последние полчаса, или час, или все пять… А Тор — спрашивает. Вряд ли желая напомнить о любом, оставшемся в майской ночи таинстве, которым Локи не собирается ни с кем делиться. Но желая — просто и определённо.       Локи говорит:       — Нет, — спокойно, ровно и самое главное не показывать страха так, как будто бы весь мир альф, возведенный для альф, не сможет его почувствовать. Тора теперь уже бояться так, как почти с год назад, конечно, приходится вряд ли, но все же… Дети в частности, или будущее в целом, или все то, до обсуждения чего они так и не добираются? Ни вчера, ни сегодня — они говорят об экономике, не обсуждая OdinsonGroup. Они говорят о политике, они говорят о погоде, об истории, о Париже, а ещё о той поездке, которую Тор планирует с Натом и Фандралом в июле.       Нат теперь в отношениях с Сигюном.       И Тор проговаривается об этом случайно, будто бы между делом, где-то за столиком Le Pre Catelan, а после замирает так, словно произносит запрещённое кем-то имя. Локи не реагирует так. Локи не реагирует вовсе, лишь говоря — он надеется, что у них все будет хорошо. И это является правдой. И Тор смотрит на него с легким, еле заметным удивлением, а ещё улыбается той самой улыбкой — предсказуемость. Будто бы для него Локи не является тем жестоким, великим злом? За все прошедшие месяцы кровь Лаувейя, что остается на его руках, теряется среди дел, работы и всех тех отношений с людьми, которые в жизни Локи остаются, но все же не пропадает. Она все ещё есть поверх его кожи. Ему от нее никогда не удастся отмыться. И оправдаться побегом Фарбаути, за который ответственность несёт не кто иной, как Лаувей, не выйдет тоже.       Теперь это данность — он становится отцеубийцей.       По крайней мере то облегчает тяжелую ношу жестокости мира? Ни дети в частности, ни будущее в целом — они говорят о Фандрале, не говоря о Бальдре. Они говорят о Regeneratio, но Локи не говорит о тех трех неофициальных, спрятанных в собственной документации максимально глубоко центрах, которые открывает по просьбе Тюра. О Тюре и о том, что он устраивает в Aequalitas, они, правда, говорят тоже, и о Патрике говорят, и ни единый из этих разговоров не складывается так же, как тот, о Хелле, который случается минут пятьдесят назад. Локи просто теряет время. Локи теряет пространство, и ничто из этого не является хорошим для него, но Тор весь, какой есть — приносит то самое, иллюзорное спокойствие.       И, быть может, какую-то беспечность… Разозлиться на него за то, что он съедает половину фисташек из упаковки, не получается. К счастью, ему не приходит в голову мысль тронуть хотя бы одним пальцем те три бразильских орешка — не то, чтобы Локи умеет водить или имеет права, чтобы добраться до Люцерна без него, но он точно умеет ходить.       А Тор сьедает весь изюм. И Тор спрашивает — о тех самых, нагретых нежными солнечными лучами коленях. Пока мир альф так и остается статичной, монолитной плитой конструкта монополии на насилие. Любой отказ среди его территорий является предложением для нападения. Любой отказ… Точно в притворном, слишком уж гиперболизированном переживании вздохнув, Тор не поворачивает головы и ничего больше не говорит — Локи отказывается мысленно убирать ноги с приборной панели, потому что июньская жара не его проблема, потому что у него здесь и сейчас вообще нет ни единой проблемы, у него десяток статей на руках, присланных ему Пеппером по электронной почте и распечатанных им самим в холле Fouquet’s Barrière Paris ещё прошедшим утром, у него есть работа, кончились орешки и ему спокойно… Он вряд ли хотя бы единожды в собственной жизни чувствовал себя настолько жестоким лжецом, каким чувствует уже больше суток.       Он ведь не надевает кольцо, не так ли? Он делает именно это. Еще где-то среди Le Pre Catelan, когда Тор поднимается из-за стола, уходя в уборную, Локи достает коробочку черного бархата из кармана, открывает — тяжелого, печального вздоха сдержать не удается так же, как не получается удержаться от того, чтобы надеть его. Это кольцо ведь принадлежит ему, не так ли? У него не получится оправдаться ни всей привычкой по Тору, ни всем страхом рассказать ему, ни чем-либо ещё, потому что он соглашается уже — даже не беря времени на размышления.       Он тонет в ощущении не волнения, но ожидания, что, быть может, является близким родственником предвкушению.       Он теряет время, пространство, а ещё тот миг, в котором действительно сам говорит — римский McDonald’s. Получится ли у него после оправдаться хотя бы тем, что весь Тор и все его слова просто подбивают Локи ту важную границу между мыслью и словом? У него не получится оправдаться никак. И ничего не остается.       Кроме него. Сидящего за рулем Тора. И возвращения в Бухарест, но все же — через Рим.       — Почему ты не позвонил? — ещё пять, ещё десять, ещё пятнадцать минут спустя его голос звучит вновь, но прежде Локи видит краем глаза, как его голова отворачивается к боковому окну. Не смотреть, не видеть, не знать, но все же — иметь понимание. Тор ведь буквально признается ему в любви вчера, не так ли? И признается в верности, приезжая. И признается в дурости, признаваясь — он специально ведет его к Эйфелевой башне. О словах Тони, конечно же, лжет, как и о случайности, благодаря которой находит кольцо, и Локи не имеет при себе теперь уже ни единого скидочной купона для него — все равно делает мысленную пометку. Даже если это ложь, она не так опасна, но важно помнит, что за неопасным враньем всегда может последовать то, которое будет смертельно.       Таков уж мир альф. Они его для себя создали. Они им правят. И редко когда заботятся о чем-либо кроме собственного хрупкого эго.       Медленно, тяжело вздохнув, Локи чуть поднимает голову, прижимаясь затылком к подголовнику автомобильного кресла, после отводит взгляд от строчек распечатанной статьи. Самым большим недоразумением этой поездки становится тот маркер для выделения текста, который ему стоит купить ещё где-то в Париже и который он так и не покупает. Все интересные строчки приходится снова и снова переписывать в заметки в телефоне, чтобы не потерять, чтобы после не пришлось перечитывать статьи, чтобы в общем и целом… Самое ли большое недоразумение? Это жестоко, на самом деле. И это было бы жестоко в любом из миров, потому что у Тора есть планы на жизнь, у Тора буквально есть расписание той жизни и всё оно определённо не является ответственностью Локи — заслуживает уважения априори.       Вместо того, чтобы выказать его правдой, Локи отмалчивается. Вместо того, чтобы проявить его, соглашается во имя… Привычка, не так ли? Почему, почему, почему же он не звонит, а?! Тор спрашивает это отнюдь не так. Без восклицания, без злости, но с явной необходимостью иметь понимание — ни дети в частности, ни будущее в целом, ни что-либо иное, что может существовать между ними, они так и не обсуждают.       Сможет ли после Локи оправдаться этим да тем, насколько зыбкой является сама передача кольца?       Ему хочется почувствовать тот самый запах свежей, ещё теплой выпечки, по которому он соскучился ничуть не меньше, чем по запаху металла да крепкой стали. Ему хочется вернуться куда-то туда, то ли в январь, то ли в начало февраля, то ли в декабрь… В тот миг, где он обгоняет Тора на сноуборде, потому что дурень сам ставит себе подножку ложью о том, что не умеет кататься? Кажется, все случается как-то иначе, но какое-то спокойствие, какая-то легкость, а ещё — его теплая, мягкая ладонь поверх колена. Локи отказывается думать об этом, Локи отказывает, Локи просто продолжает вчитываться в строчки очередной статьи, все равно чувствуя, как где-то между лопаток мелко, недолго зудит осадком последней мастурбации.       Он должен был давно уже сойти.       Но Тор был здесь и…       — Я… — уложив руки поверх листов, лежащих на его бедрах, Локи задевает взглядом приборную панель и пустую упаковку из-под орешков, после трогает им убегающую вперёд десятую трассу. За весь прошедший час им не встречается ни единой машины. Ровная, пускай и не такая уж новая дорога просто стелется чуть ли не к самому горизонту, боковой же пейзаж ставит перед фактом — поля и бесконечные цветочные океаны. «Бесплоден» — вот какое слово ему стоит произнести, потому что момент является наиболее удачным и потому что этот ответ является единственным правдивым, в то врем как сама ситуация является худшей. Ругаться с Тором вне чужих глаз где-то между Берном и Люцерном? Или остаться на обочине со своими вещами и смотреть, как Тор в отвращении и злобе уезжает прочь?       Ради бразильских орешков — да.       Во имя наказания за то, в чем он не виноват — никогда.       Помедлив, Локи говорит:       — Не смог, — это тоже правда. Он на самом деле хотел. И он же был в таком восторге — произошедшее неслучайно, порожденное, сотворенное и являющееся тем шансом, который он сам Тору оставил, не рассчитывая, но веря, что он будет использован… Все это показало истинное лицо. Оно вряд ли в действительности было лицом привычного зла мира альф, выстроенного для альф. Оно было чьим-то другим лицом. Тем, которое хотелось тронуть кончиками пальцев, обнять ладонью, а после поцеловать губами в губы, но все же прежде тронуть губами щеку — в благодарности. За весь тот собственный мир, что против чужой войны стоил многого и был велик. За весь тот собственный мир, который все же нуждался в поддержке. Не желая оставлять слишком долгую паузу и слишком много места для любого уточняющего вопроса, Локи добавляет: — Но наблюдать было приятно. И за тем, как у всех этих идиотов задницы загорелись, и за тем, как акции отрастают… Следственный комитет уже отвязался от вас или ещё приглядывает?       Серьёзность против той улыбки, что почти дразнит уголок его губ. Расслабленность и спокойствие — против его личной жестокости и лжи. Ему придется сказать правду в какой-то момент, но все же не здесь, не сейчас, не на пути между Берном и Люцерном, не в отсутствии чужих глаз, что станут свидетелями… Тор станет ему вредить или хотя бы сможет сделать нечто подобное? Что-то из этого, вероятно, когнитивная ошибка. Но самое важное все же в другом: притвориться, будто все в порядке, будто ничего не успело случиться, будто они еще смогут вернуть все то хорошее и настоящее, что было у них — не получится.       Тор говорит:       — Отвязались, да. Но, думаю, приглядывать ещё пару лет будут. У них же куча времени свободного и ни одного недостроя по городу, — и, наконец, поворачивает голову вновь, но на Локи не смотрит. Убегающая вперёд трасса занимает его много больше. Сам он не звучит зло. Понимает? Не спросит ничего больше? Этого и правда будет достаточно?! Вероятность того, что они все же обсудят будущее в целом, является абсолютной, и потому Локи прикрывает глаза на мгновения — лишь в беспомощной попытке успокоить что-то болезненно зудящее среди собственного нутра. Имя тому вовсе не совесть, потому что это слишком уж глупо, но жестокость. Он не должен поступать так, но ему же столь сильно хочется… Привычка. Его язык фактов. Его обыденная красота и его руки. Та мысль, рассудительная и неспешная, что принадлежит ему в их разговорах. И все, что присуще ему — Локи лишь прикрывает глаза, но расслабиться не получается. И разговоры не складываются. Ему нужно произнести это! Он дождется другого подходящего момента, он поймает следующий и он скажет… Тор неожиданно говорит: — Подожди-ка… Только не говори мне, что ты закупился акциями OdinsonGroup, когда они обвалились, — и Локи хочется рассмеяться даже раньше, чем он открывает глаза. В чужой интонации звучит так много этого невозможного, немыслимого неверия — восхищение в собственных объемах превосходит его в разы, отчего-то напоминая обо всем потерянном. Ровно о том же, чем является тот конфликт со Шмидтом, где Тор вступается за него. Ровно о том же, в виде чего существует вчерашний полдень и выступление Локи, под конец которого Тор встает с собственного места и аплодирует ему. За силу? За смелость? По факту данности морали или за что-то исключительное, определенное? Качнув головой, Локи открывает глаза, одаривая взглядом десятую трассу, а после переводит его — Тор смотрит в упор. Большими, полными отрицание глазами, полными желания разыскать подтверждение глазами, а ещё дрожащей где-то в уголках губ улыбкой. Не поверить в то, что ему нравится это, невозможно. Пускай даже сам он говорит: — Ты бы не посмел…       Одна рука на руле и расслабленная поза без напряжения. Все те же графитного цвета свободные джинсы, какая-то белая футболка. Без костюма власти, без костюма правление, без костюма превосходства — первые полчаса поездки Локи держит за зубами шутку о том, что оказывается у Тора есть и другая, человеческая, одежда, а после та шутка забывается. Кажется, где-то там они вновь говорят о Патрике… И острых углов не существует так же, как не существует слонов — вообще. Нигде. Их никогда и не было. Как бы могли они стоять посреди комнаты или посреди этой серебристой Toyota Highlander? Тор называет одного такого по имени уже, спрашивая за отсутствие того звонка, что мучил самого Локи изо дня в день и из недели в неделю.       Он правда хотел позвонить.       Он же, еле пряча ехидную улыбку, смотрит Тору в глаза и говорит сейчас:       — Я молчу, — весь не складывающийся разговор делает виток, выводя их на островок привычности. Слишком узкий песчаный пляж. Слишком мало времени на отдых. Минута или две? Тор качает головой, разыгрывая сцену, что слишком знакома Локи — вот это напускное, ничуть не злое возмущение голоса в присутствии утонувших в довольстве глаз. И спокойствие. Какая-то дурная, июньская легкость среди белого шума ветерка, влетающего в мелкие створки приоткрытых окон и пробирающегося в каждый темный угол салона. Не то чтобы здесь таких много, под ярким, только клонящимся к горизонту солнцем, их просто не может быть, да к тому же самому Локи нежно, заботливо греет — нагие, покрытые мелкими черными волосками голени и колени.       Под белой тканью носков припекает своды стоп тем солнцем, что даже уже перешло по небосводу к хвосту автомобиля.       Сидящий за рулем Тор возмущённо сетует:       — Поверить не могу! И с тобой я собираюсь провести всю свою жизнь, а? С человеком, который не погнушался заработать на моем провале, — в том есть вероятная нарочность все-таки. Он ведь все ещё видит? Он ведь все ещё всматривается? На прямую не спрашивает, Локи же фыркает смешливо, чуть морщит нос, поводя плечами и лжет, будто не замечает — очередное признание влетает в него так, как у них не получится влететь лбом в лоб встречной машины, потому что десятая трасса пуста. Локи отводит взгляд, возвращая его к стопке листов со статьями, что лежат поверх его бедер. От мелкой, словесной насмешки все же не удерживается, произнося:       — Я куплю тебе кулек изюма на часть выручки, не расстраивайся, — но фисташек не купит. Но в какой-то момент все же признается… Это жестоко поистине, потому что Тор подобного не заслуживает, и, впрочем, самого Локи ведет вовсе не трусость — лишь исключительное, немыслимое переживание спокойствия. Вот они едут по десятой трассе. Через час или чуть больше они доедут до Люцерна. Переночуют там, приедут в Рим, погуляют, сходят в McDonald’s и… Стивен будет гордиться им? Глупости, да к тому же с прошлого его присутствия подле Тора в этих территориях остается не так много страха — много вероятнее остается столько же, но часть первоначального, первозданного ужаса Локи уничтожает за пять с половиной месяцев. Поэтому теперь все выглядит так. Поэтому теперь Тор тоже смешливо фыркает, качает головой и ему не приходится произносить — не сильно-то ему нужен тот изюм. Он для подобного слишком хорошо знает, сколько Локи стоит обеспечение жизни Regeneratio. Он просто остается довольным, привычным и… Локи придется сказать ему правду в любом случае и Локи действительно говорит: — Будете платить дивиденды в этом году?       Не то, что стоило бы. Не то, что было бы честным. На самом деле эта иллюзия будущего, которую он выкрадывает собственными руками, ведет в тупик. И ложь не позволяет расслабиться. И ложь портит всю ту общую картину… Привычка? А он ведь и правда успевает освоиться. Жить с ним. Вести с ним быт. Говорить с ним, целоваться с ним и подле него спать. Под утро не чувствовать паники из-за тех пижамных штанов, которые стягивает сам по воле жары и о моменте снятия которых забывает. Забота, прикосновения и определенная защита, но все же пристальный, пристальный, пристальный взгляд… Быть может, именно это выдает в Торе одного из других? Локи должен сказать ему правду, но вместо этого задаёт вопрос и вновь возвращает к нему собственный взгляд. Задевает им крепкую, золотистой кожи шею, трогает край рукава белой футболки, притворяясь, будто не прикасается взглядом к бицепсу руки. Качнув головой, Тор откликается уже спокойно и ровно:       — В этом точно нет. В следующем, быть может. Смотря, как дальше пойдет… — вот они, те последствия его действий. Вот они, все те последствия принятых им решений. Бедная на любое волнение и любой страх интонация да обычный взгляд, устремляющийся куда-то вперёд, вслед вьющейся по земле десятой трассе. У Локи вздрагивают кончики пальцев почти в необходимости — поднять руку, дотянуться до него кистью, дотянуться до него всем телом настолько, насколько позволит застегнутый ремень безопасности, а ещё поцеловать и… Это слишком жестоко. А у него излечимая, но все же ужасная болезнь теперь — привычка по Тору. И в ней сосредоточено все сущее, все прошлое и все будущее. Забота или уважение? Желание — чтобы у него все, все, все было хорошо? Определённо будет. И Локи определённо скажет, как только отловит за хвост следующий же удачный момент, потому что… Та паршивая, паленая демо-версия то ли спокойствия, то ли счастья, которое Локи может получить благодаря этой лжи, не стоит ничего вовсе.       А у Тора планы на жизнь, в которых Локи делать нечего.       И это честная сделка, какой бы болезненной ни ощущалась.       Вдохнув и случайно позабыв выдохнуть, Локи спрашивает чуть тише:       — Почему ты не позвонил? — на самом деле просто не удерживается. На самом деле ни сейчас, ни сегодня, ни вчера даже не пытается заняться тем, чтобы разыскать… Какие-то подтверждения того, что он нравится Тору больше? Но, впрочем — больше, чем что, а? Заставлять его выбирать, ставить его перед выбором, лгать ему, выкрадывать для себя то самое, столь нужное и привычное, за его счет — Локи задаёт вопрос, упуская тонкую нить контроля. Но все же не требует. Тор ему ничего, ничего, ничего не должен.       Тор отвечает ему:       — Не смог, — тоже медля, тоже успевая беззвучно, но тяжело вздохнуть. Так и замерев взглядом где-то на нем, на всем его существе, Локи видит, как от дыхания вздымается его грудная клетка, и не замечает, как сжимает собственную ладонь в кулак. Не трогать, не прикасаться, не лгать, не делать все ещё хуже — не позволять себе утонуть, потому что после будет трудно сплывать. И потому что Тор пойдет ко дну следом… У него и правда не получается позвонить? Это не вызывает ни смеха, ни даже случайной улыбки — оно пахнет их хорошим, оно пахнет их настоящим и по-настоящему хрупким. Сглотнув случайную, тронувшую его за плечо нервозность, Локи поднимает взгляд к чужому лицу. Вдыхает. И, конечно, сразу чувствует тот запах, но не хорошего, не настоящего — в воздухе появляется присутствие гари. Тор говорит: — А потом вроде мог, но слов не было. А теперь слова появились и… — он поворачивает к Локи голову, позволяя себе слабую бдительность среди всей пустующей, хорошо просматривающейся десятой трассы. Он заглядывает Локи в глаза. Им нужно, нужно, нужно обсудить это? Не дети в частности, не будущее в целом — острых углов их отношений не существует так же, как слонов посреди комнаты, просто потому что. Тех самых слонов, их вообще никогда и не существовало, биологи подтвердят! Лишь вымысел, вымысел, вымысел, а они действительно обсуждают кучи вещей, но не то, как расстаются, не то, что происходит за все прошедшие три месяца весны, не то, какие решения ими принимаются, и отнюдь не то — что успевает случиться с Локи. Тор замолкает, так и не договорив. Смотрит на него, будто за миг до попытки улыбнуться ему. Это будет мольба, просьба или предложение? Локи хочет потянуться к нему, чтобы поцеловать, но это желание, каким бы искренним ни было, является ошибкой — он не имеет право на подобную жестокость.       Он вовсе не хочет быть к Тору жесток.       Но ответных слов не находится. Вот он ещё один удачный момент, неудачности которого можно найти десятки оправданий. Что-то вроде мысли о том, что Тор высадит его и бросит здесь? Что-то вроде мысли о том, что они поругаются? Подерутся? Или все же Тор кинется на него? Десятки оправданий есть десятки когнитивных ошибок, и Локи находит их все, будто любитель тех самых книжек Where's Wally? , а удачный момент правды упускает, глядя ему прямо в глаза. Вдыхает вновь — принюхиваться не приходится. Он уже и краем глаза замечает, как из-под капота начинает виться черными струйками дым. Будет ли этого достаточно после, чтобы он смог оправдаться хотя бы перед самим собой?       Ему не хватит ничего. Факты уже существуют и они просты — на его безымянном пальце помолвочное кольцо. Тор делает ему предложение стать семьей, и Локи соглашается, и Локи сам говорит, что им потребуется брачный контракт, так, будто бы ничто не станет решающим фактором… Это есть жестокость, что не похожа на иные, более видимые формы насилия. И это тоже факт.       И он говорит:       — У тебя из-под капота дымится, Тор, — тут же видя, как ему в ответ чужие глаза закатываются. Уголок губ дразнит смешок, в котором таится отступление и переживание пристального внимания. Думает ли Тор об этом действительно? Что говорит, что делает, что вообще… Он всматривается все еще и ровно так же, как и в прошлом. Он всматривается в Локи сейчас, и сегодня, и вчера, быть может, даже пристальнее, чем в его колени, пускай его внимание и не удается не заметить.       Как, впрочем, и обходительность? Тор говорит, качая головой:       — Да ладно тебе, не так уж я и… — а в сторону лобового стекла обернуться забывает. Что-то важное, что должно было прозвучать, остается не озвученным. Что-то столь хорошее или что-то настоящее? Локи поворачивает голову сам, поднимает руку, уже указывая вперёд на ту десятую трассу, которая обрамляется черными клубами дыма по бокам от капота. Говорит:       — Нет, буквально. Мы горим, — и, пожалуй, ему стоит все же продолжать смотреть на Тора. Хотя бы ради того, чтобы увидеть тот миг, когда его лицо искажается от невероятного, крайне матерного переживания ахуя. И когда звучит резвое:       — Блять! — а после он тормозит до нулевой скорости, съезжая на обочину.       Да-да, пожалуй, Локи все же стоит продолжать смотреть на него, но, впрочем… Он смотрит. Просто чуть дальше — в то самое будущее, в котором ему придется произнести правду и в котором он будет должен ответить за всю ту ложь, которую позволил себе уже лишь ради того, чтобы почувствовать вновь.       Что-то хорошее. И что-то настоящее. Среди отсутствия чего-либо, кроме него самого, сидящего за рулем Тора и дымящегося капота серебристой Toyota Highlander. ~~~       Все дело в той самой ровной линии бедренной мышцы, сбегающей под хлопковую ткань чужих темно-синих шорт. Нежная, светлая кожа. Впитавшееся в нее солнечное тепло, которое точно можно ощутить прикосновением. И определенное отсутствие любой проблемы, любых проблем в принципе, но все же — когда Локи усаживается в машину, вся длина его шорт оказывается короче, чем можно было бы с легкостью игнорировать.       Или хотя бы с легкостью пережить?       Обвинить ли его, то самое, привлекательное чужое бедро, в не складывающемся разговоре, или же в дымящемся капоте Toyota Highlander, или ещё в чем-то настолько важном и настолько же глупом — Тор на самом деле не имеет ни единого желания обвинять кого-либо, кроме разве что той фирмы аренды автомобилей, в которой Сенд находит для него машину. К их счастью и отсутствии любого судебного иска, они берут трубку сразу же как только он набирает их номер после номера ближайшего, находящегося в двадцати минутах езды дальше по десятой трассе автомобильного сервиса. К их счастью, им даже хватает мозгов не выебываться и сразу согласиться оплатить ремонт… Является ли это чем-то хорошим, является ли это хоть чем-то, что может улучшить общую ситуацию — на любое улучшение рассчитывать не приходится, потому что ни линия бедренной мышцы Локи, ни все его бедро, ни даже оба обвинить не получится.       Что-то происходит       Что-то не в порядке.       — Она сломалась, просто сломалась и всё, я клянусь тебе, Даг, я в шестидесяти километрах от Люцерна, слышишь? — мазнув взглядом по стоящему где-то на границе парковки автомобильного сервиса омеге, Тор еле заметно покачивает головой и тем самым не удерживается от беззвучного комментария. Безымянный омега выхаживает десятью шагами туда-сюда по краю асфальтированного участка земли примерно столько же, сколько сам Тор вначале ждёт осмотра своей Toyota, а после говорит с Чаком, рослым, крупным в плечах и рыжебородым бетой, владельцем ангара автомобильного сервиса, но все же… Вероятно, чужой телефонный разговор длится много дольше. Высокий, чуть полноватый омега лет двадцати выглядит не просто взволнованным, почти изможденным ещё к моменту, когда вызванный Тором эвакуатор дотаскивает их с Локи вместе с автомобилем до это островка цивилизации, брошенного кем-то среди безбрежных полей, почти час назад. Сейчас же он явно находится уже где-то на грани слез, так и продолжая выхаживать туда-сюда вдоль линии бордюра, но, впрочем, Тору, быть может, не стоит недооценивать его? Нервным движением сунув кисть в передний карман персиковой, кенгурушной толстовки, омега замирает на миг. Тут же говорит: — Даг? Алло...?       С той стороны линии связи трубку явно бросают, оставляя омегу растерянно и, наконец, молча смотреть в экран телефона.       Тор только вздыхает вновь.       Вероятно, все дело в той самой линии бедренной мышцы, к которой ему хочется прижаться приоткрытым ртом ничуть не меньше, чем тронуть ее ладонью на протяжении какой-то части вчерашнего дня, на протяжении всех прошедших часов сегодняшнего, да и вообще… Обвинить Локи, обвинить его бедра, обвинить хоть кого-то, кроме разве что той фирмы, в которой Сенд арендует ему эту дурную машину, не получается. Никто в общем-то и не виноват. Но реальность все же выглядит так — нуждается ли Тор в утешении? Что-то происходит сейчас ровно так же, как происходило вчера, и Локи точно продолжает лгать ему, но все его притворство не стоит почти ничего, потому что в какой-то момент перестает даваться его рукам. Он вообще отвратительный лжец на самом деле.       Или же становится таковым для Тора?       Не складывающийся разговор сухих, пустых на те самые, самые-самые важные вещи фраз. Сбегающий вновь и вновь взгляд. Сбегающие вновь и вновь смыслы. Обвинить ни его, ни хоть одно, хоть пару его бедер не получится вовсе, потому что сам Тор оказывается вряд ли лучше, все так и продолжая чувствовать совершенно неудобное, непропорциональное волнение. У них ведь уже было все, а? У них ведь уже все получилось? Оно осталось в прошлом и оставило за собой то ли следы, то ли тонкую нить запаха. Сейчас — не было ничего.       Только путь до Бухареста через Рим. Какие-то проблемы с машиной. И та самая десятая трасса… «Дорога неприкаянных и потерянных», вот как Чак называет ее где-то через десять минут после того, как выходит к нему из высокого, заполненного автомобилями и ремонтниками ангара и сообщает — короткое замыкание. Его людям потребуется чуть меньше часа, чтобы заменить провода и все перепроверить, но в связи с очередью в виде ещё пяти автомобилей они начнут только часа через два или полтора.       Простенький, совершенно не напряжный путь до Бухареста через Рим, не так ли?       Тянуться за телефоном не приходится так же, как и выискивать взглядом на его экране циферблат. Вечерний воздух пахнет семью часами после полудня. Где-то перед его лицом, чуть левее, к горизонту уже стремится солнце, пока слева становятся отчетливее звуки чужой работы — лишь по причине молчания того самого омеги, что медленно, тяжело выдыхает и опускается на бордюр. Заново кому-то по имени Даг не звонит. И, впрочем, так и не плачет. Только лицо трет ладонью, проходится ею по переплетениям каштаново-фиолетовых дредов, перехваченных резинкой, и вновь же вдыхает.       За его телефонным разговором Тор невольно наблюдает столько же, сколько следит за осмотром своей Toyota через пустую арку открытого ангара автомобильного сервиса и сколько разговаривает с Чаком, когда тот выходит к нему наружу. Не то чтобы это отвлекает. Или хотя бы помогает отвлечься? Все дело определённо в чужих темно-синих шортах и в исключительно красивой линии бедренной мышцы, сбегающей под край ткани — у него не получается отвлечься ни на это, ни на что-либо другое. Мысль остается внутри, ощущение остается в теле, реальность выглядит таковой, все то, что было у них или было случайно создано ими с Локи когда-то, является отсутствующим прямо сейчас.       А ещё Локи лжет ему.       Отличное, бля, путешествие? На самом деле Тор не злится. Ни на шорты, ни на бедра, ни даже на эту дурную десятую трассу, ни на Чака, или очередь из автомобилей в ремонтном сервисе, или фирму, в которой Сенд арендует ему машину. Все идет прямым путем и через задницу, сам же он разве что вздыхает, почти в унисон с сидящем на бордюре, шагах в пятнадцати от него омегой, а после, качнувшись с носков на пятки, разворачивается спиной — и к нему, и к тому солнцу, что медленно клонит собственную голову к закату. Обширный, крепкий островок асфальта, брошенный среди полей и отсутствия цивилизации… После всех обыденных, смиренных слов Чака, которые Тору определённо не хочется слышать, ему вообще не хочется ни слышать, ни слушать ничего, кроме самого важного, кроме причин и предпосылок всех их с Локи не складывающих разговоров, но все же — после всех произнесенных Чаком слов величина ангара автомобильного сервиса оказывается вовсе не удивительной.       Она, или же стоящая почти в притык к ней круглосуточная дорожная кафешка, или даже не менее круглосуточные, расположенные левее магазин и заправка. Маленький, затерянный среди полей Швейцарии мирок, живущий под звуки смеха и перекрикиваний ремонтирующих автомобили бет, омег и альф и, конечно же, под звук висящего на внутренней части двери магазина колокольчика. Он чем-то напоминает тот, который вещают коровам на шею, но все же в разы меньше. Вначале открывает дверь, после раздается звон… После больше шести часов поездки то ли в тишине, то ли под аккомпанемент белого шума влетающего в приоткрытые створки окон июньского ветра здесь оказывается слишком много вот этого — звуки ремонтируемых автомобилей, звук аромата кофе, густой смех Чака, остающийся в ангаре и где-то у развернувшегося Тора за правым плечом, почти неслышное радио, включенное в чьем-то автомобиле, припаркованом где-то там, дальше, впереди и на парковке заправки, а ещё, конечно же, слишком громкий и раздосадованный звук голос безымянного омеги с дредами, который все же набирает номер вновь, но теперь уже говорит со своим отцом.       С бордюра не поднимается и из стороны в сторону больше не вышагивает. Десять шагов на север вдоль границы асфальтированного участка, разворот и десять шагов на юг, но нет, все же нет — сейчас он остается сидеть. Говорит, что у него есть деньги и что машина просто заглохла, а он вовсе не пострадал. С печальным, выдавливаемым через силу смехом просит не приезжать за собой, зачем-то произнося ложь.       Тот самый Даг, который бросил трубку две минуты назад, точно, точно, точно приедет за ним сам через час или около того…       Чак действительно пытается выглядеть сострадающим, когда выходит к Тору из металлической, цвета жемчуга арки ангара, но от этого его лицо кривится так, что хочется отвернуться. Не смотреть. Не говорить. Не слушать или все же не верить? Тор так и не отворачивается и даже не морщится ему в ответ, лишь тактично отказываясь пожимать бете руку — он верит в чистоту и невинность той масляной тряпки, что висит у Чака на поясе штанов, решая все же не проводить эксперимента. Чак все понимает. И точно пытается выглядеть сострадающим, даже много больше, чем пытается убедить его в собственном профессионализме или в качестве работы своих людей, пускай ради этого зачем-то указывает — тот широкого сиденья байк, что стоит сбоку от въезда в ангар, принадлежит ему.       Он достаточно старый, но выглядит разве что запылившимся.       Чак его сам пересобирал несколько лет назад, к слову.       Серебристую Toyota пересобирать, конечно, не придется. Заменить пару проводов, изолировать их друг от друга и дело с концом — простая работенка на полчаса или час времени, в зависимости от того, как быстро один из его дурней разыщет в ящике нужные провода на замену. Говоря об этом, Чак улыбается. Тор бы улыбнулся тоже, но, уже отвернувшись от солнца, банально не может разглядеть за бельмом солнечного света, отпечатавшегося на сетчатке, лица Локи. Да и, впрочем — стоит ли улыбаться ему, поганому лжецу? Это волнение, что поселяется в нем где-то на границе Румынии и Венгрии, явно не идет ему к лицу, превращая его в мудака, но хотя бы лишь в мыслях. Радует ли это? Он не злится. И он не желает никого обвинять. Только желание тронуть, находясь почти вплотную, и невозможность сделать это, и все ощущение дистанции, что больше, чем когда-либо… Если у Локи нет причины для лжи, то весь мир — симуляция.       Потому что у него причина найдется всегда.       Потому что Тор не является уверенным в том, что действительно желал бы знать ее. Раньше или именно теперь? Эвакуатор приезжает быстро по причине отсутствия любых других автомобилей на дороге, вот как ему кажется до мгновения, в котором Чак признается: у них отлаженная схема, потому что каждая машина, которая едет по десятой трассе, всегда ломается. За день через них проходит десятка три или четыре, если пограничный пункт в Базеле закрывают. А если он открыт, то десяток — минимум. Дорога, дорога, дорога неприкаянных и потерянных? Тор не чувствует себя так, лишь давя тяжелый вздох на протяжении всего разговора с Чаком, а ещё пытаясь не пялиться на его рыжую бороду.       Цвет слишком яркий. Слишком — громкий.       Стоит ему развернуться к солнцу спиной, как взгляд сам собой разыскивает один из трех металлических столиков, стоящих снаружи, под навесом кафешки. Колокольчика на ее двери нет. И выпечкой от нее не пахнет, хотя сквозь витрину Тор замечает внутри несколько стендов с пирогами или чем-то подобными, ещё когда они только приезжают. Точнее — когда их только достаскивает досюда эвакуатор. Но все же Локи сидит, все так и читает свои статьи, все так и пьет то ли чай, то ли кофе, который успевает взять себе после того, как оставляет Тора разбираться… Стоит ли чувствовать вину, или винить, или в действительности злиться? За статьями, вероятно, очень удобно прятаться. Всеми этими сбегающими взглядами. Всеми сухими, не складывающимися разговорами.       Как будто бы он сам хоть чем-то лучше, а? У него так и не получается задать прямой вопрос. Вместо этого он говорит, подойдя:       — Починят до закрытия точно, закрываются в одиннадцать… — и «вечера» Тор не добавляет. Как будто бы это является очевидным. Как будто бы оно является настолько же очевидным, насколько очевидна уже ложь Локи? Отодвинув для себя второй свободный стул, стоящий рядом с круглым столиком черного металла, он усаживается на него, притворяясь, словно бы и правда видит тот самый поднятый вверх указательный палец Локи, что просит подождать — вместо него у Тора перед глазами так и стоит выжженное солнечным светом пятно. Он ведь даже и не смотрел на него… Слишком много звуков, слишком мало понятности, паршивая прозрачность, которую, вероятно, ему стоило бы отдать в руки Чака, чтобы тот и ее пересобрал, как собственный байк, а ещё вся невозможность и все желание — тронуть. Словом, движением, прикосновением руки. Нет-нет, вместо любых касаний у них нет ничего и есть проблемы с машиной. Ещё минимальная, узкая вариативность дальнейших действий. Но по крайней мере Локи дочитывает то ли предложение, то ли абзац, и тянется легкой рукой за кофе? Тору хочется прижаться к центру ее ладони губами. Знать — пожалуй, не хочется. Что же, что же, что же случается и как выглядят те причины… Лжи? Он не задаёт вопроса. Он мог бы его задать. Вместо этого разворачивает стул боком к столу, укладывает на теплую, нагретую солнцем металлическую столешницу предплечье и развязно откидывается на не столь крепкую спинку. Будто равновесие его верный друг, ещё и лодыжку на колено закидывает. Пожалуй, если после задымившейся машины под ним ещё и сломается стул, это будет фиаско, но все же не такое великое, как если выясниться — ложь много больше, чем он может предположить. А кольцо… Локи надевает его ещё вчера и Тор замечает это. Локи поднимает к нему голову сейчас, поворачивает ее, отпивает кофе. Увидеть его лица за выжженным солнцем на сетчатке пятном не удается, но его молчание предполагает рассказ. Тор говорит: — Чак сказал, что у них тут проклятая дорога. Вот эта трасса, между Берном и Люцерном. Все постоянно хотят срезать, когда пограничный пункт в Базеле закрывают на ремонт, а по итогу… Каждая вторая-третья машина глохнет по ерунде, — легкая ложь, существующая точно во имя чужого чуть большего спокойствия, слетает с его языка случайно, потому что фактически глохнет каждая первая. Тор даже не вздрагивает. Лишь моргает. И выжженное пятно солнечного света рассасывается постепенно, а все же слишком медленно. Он видит, как Локи покачивает стаканчиком то ли с чаем, то ли с кофе, не видя его лица. И бедер, к слову, за столиком не видит тоже, но, впрочем — их не получилось бы обвинить так же, как на них вовсе не получается отвлечься, чтобы не замечать лжи. Тор добавляет: — «Дорога неприкаянных и потерянных», он ее так называет.       Вообще-то он не потерян. И что вообще значит слово «неприкаянный»? Пограничный пункт в Базеле оказывается закрыт на ремонт и им приходится ехать через другой, потом ехать через Берн, а после навигатор почему-то отказывается выбирать десятую трассу, хотя так до Люцерна короче — сейчас Локи хмыкает ему в ответ, тут же морщась не тем лицом, которое Тору еле-еле удается рассмотреть сквозь выжженное на сетчатке пятно солнечного света, но всем телом. Это движение точно не рождается для того, чтобы над Тором посмеяться. Это движение становится таковым, потому что напоминает и указывает — вот ведь, пожалуйста и без любого спасибо, новый не складывающийся разговор сухих фактов, или сухих размышлений, или безжизненных аргументов. Ему стоило бы сказать, что он немного расстроен, а ещё взволнован тем, что им делать дальше. Ему стоило бы сказать кучу иных вещей и задать вопрос о том, что происходит.       Он пользуется фактами, что являются преимуществом — оказываются паршивой репликой той реальности, что была у него подле Локи когда-то.       Дорога, дорога, дорога потерянных и неприкаянных? Локи никогда не посмел бы солгать ему, принять кольцо от него ложью и ложью согласиться стать с ним семьей — но.       Он говорит:       — Слишком много патетики для такого беты, как он, — и это, пожалуй, оказывается тем, что Тор определённо не ожидает услышать, но, впрочем… Не складывающиеся разговоры, не так ли? Локи вбрасывает фразу в пространство и она звучит так, будто он точно успевает подумать ее, не успевая выставить мысленный барьер — по итогу произносит. Конечно же, тут же замечает, как Тор в автоматическом, случайном удивлении приподнимает брови. И качает головой, но лица его, так, как привычно, так, как хочется, разглядеть все ещё не удается. Дурное выжженное солнечным светом пятно на сетчатке Тора сходит слишком медленно. Разве что звучит голосом: — Что? Я готов спорить на всю свою выручку с твоих акций, что вон тот байк принадлежит ему, — указав стаканом куда-то за Тора, в сторону ремонтного ангара, в сторону того самого, древнего и пересобранного байка, Локи вздыхает. Задавать вопроса не приходится, даже при том, что Тор опускает пару деталей: не каждая вторая-третья машина, но каждая первая. Как так получается, что все они снова и снова ломаются?       Независимо от времени года Швейцария славится множеством вещей, большинство из них являются чрезвычайно туристическими, но одна-единая существует вне времени и определенной сферы — честность. Не такой высокий уровень преступности. Не такой высокий уровень мошенничества. Входит ли эта десятая трасса в эту категорию? На каждое правило существует исключение, и потому обыденно является тем, что подтверждает правило, но все же вопроса задавать так и не приходится… Какая-то чертовщина, какой-то набор случайностей — Тор оборачивается себе за плечо, в сторону катящегося к горизонту солнца и байка Чака, на самом деле без любой пользы. Этот байк он уже видел. Этот байк он уже успел рассмотреть. не слишком длинный, почти классический для собственного названия и чрезвычайно подходящий, что всему внешнему образу Чака, что всему тому стереотипному мышлению Локи, которое тот позволяет себе озвучить. Патетика не для байкеров? И французский не для драконов… Пожав плечами среди витка все той же задумчивости, в которой он существует со вчерашнего дня, Тор говорит:       — У него блестящие наклейки с маленькими котами на дисках… Между прочим, достаточно новые, — не то чтобы он пытается кого-то защитить или за кого-то вступиться. Да к тому же в полемику Локи так и не вступает. Вздыхает вновь, то ли раздраженно, то ли взволнованно. Что им остается теперь? Вызывать такси сейчас и возвращаться за машиной из Люцерна завтра, ждать ремонта и после ехать в ночи в Люцерн, ждать ремонта и оставаться ночевать здесь, на парковке заправки, а все же — поговорить. И для этого нужно задать вопрос, на который Тор не уверен, что так уж готов услышать ответ. И для этого можно дождаться пока Локи расскажет сам. А все же… Что успевает случится, раз теперь вся эта ложь выглядит очевидной настолько? Много больше, чем волнение после трех месяцев отсутствия в жизни друг друга, много больше, чем неловкость от новой, достаточно близкой встречи — Локи молчит. Сам Тор не спрашивает.       Но долго ли они протянут так?       Поджав губы, он медленно покачивает головой, потому что ответ на мысленный вопрос являются очевидным — копнув вглубь, выбраться на поверхность уже не получится. Либо все, либо ничего? В Риме. Они доедут. Они заселятся в отель. И где-нибудь там, среди какой-нибудь прогулки, Тор спросит… Присутствие Локи в начале апреля на этаже его жилой башни, или подозрительный Брок, или открытый все же центр для альф, или — что-то ещё. Всегда может быть что-то ещё. Уже поворачивая голову назад и так и не возвращаясь взглядом к наклейкам с маленькими котами на дисках чужого байка, Тор говорит:       — Мы можем дождаться, пока дойдёт наша очередь и поехать в ночь до Люцерна. Либо можем вызвать такси сейчас, тут около часа езды… Но завтра нужно будет вернуться за машиной, — на самом деле ему самому плевать. В Toyota Highlander три ряда сидений и два задних все ещё отлично складываются. Он спит на них ночь среди поездки до Парижа, подстилая тонкий матрас, который покупает на той же заправке, где останавливается на ночевку. Накрывается купленным там же пледом, под утро, конечно же, успевая замерзнуть. Найдется ли на этой заправке одеяло? Выжженное пятно солнечного света сходит, наконец, достаточно, чтобы ему удалось разглядеть лицо Локи, но, впрочем, увидеть — напряженную струну волнения. Вероятно, в тех словах, которые сам Тор произносит, нет никакого смысла, потому что все это является очевидным — отнюдь не то, что они могут остаться здесь. Машину починят. Они найдут себе одеяло и, вероятно, найдут подушку для Локи в круглосуточном магазине заправки. У Тора подушка есть уже. Все пройдёт, пройдёт, пройдёт хорошо и… В Люцерне они бронируют два отдельных номера. В Риме собираются тоже, но там вмешивается Тони: только узнав о том, что Локи приедет в Бухарест позже из-за поездки, он сам арендует ему номер в римском филиале EpoqueHotel. Вероятно, предполагается, что номер для них обоих, но это не обсуждается так же, как и сотни других вещей.       Сенд просто бронирует Тору номер в том же отеле.       Не переводя к нему взгляда, Локи интересуется будто бы между делом:       — Что Чак говорит? — интонация не желает выдать его, но все же он только что — высказывается. Такой, как Чак, не может, не может, не может… Вот в кого волнение превращает его, и определенно не Тору высказываться любым осуждением. Он просто смотрит. И он же всматривается, перебирая взглядом острый подбородок, ровные линии скул и тонкий нос. Мягкие — губы. Обнять его ладонями за щеки и попросить — все же признаться или все же не лгать? Он просто смотрит, но вскидывает бровь в невысказанной насмешке, запоздало понимая ту мысль, что, вероятно, уже принадлежала ему. Локи откликается, даже не взглянув в ответ: — Я просто опираюсь на факты, не смотри на меня так.       И покачивает, покачивает, покачивает своим высоким бумажным стаканом. Тор лишь пожимает плечами, откликаясь:       — Сказал, что, если поедем в ночь, далеко все равно не уедем. Он-то все починит, но у него не зря два эвакуаторщика из четырех в ночной смене сидят, — ни единое из тех слов, что он может сказать сейчас, не понравятся Локи так же, как тот самый вопрос о лжи, который он откладывает до Рима уже. Действительно ли задаст? Каждая первая машина, что трогает собственными колесами десятую трассу, по итогу буксует, и этому определённо мог бы придумать оправдание какой-нибудь воспаленный разум — вероятно, тот, что принадлежит Тору, вынуждает произнести «каждая вторая-третья», чтобы не усугублять ситуацию. Это, конечно же, является ошибкой. К тому же бестактной. Но он так и не исправляется, лишь оставаясь — смотреть, вглядываться и слышать. Как еле заметно у Локи в бумажном стакане плещется то ли чай, то ли кофе или как весь окружающий шум является слишком громким? Из ремонтного ангара снова звучит чей-то смех, почти перекрывая звуки работ. Сидящий на бордюре омега понижает голос почти до отсутствия звука, становясь белым шумом, но все же иной звук раздается все равно в необходимости заместить его — это вздыхает Локи. Поджимает губы, почти даже не морщась. Со стуком ставит стаканчик на металлическую поверхность стола, когда Тор договаривает: — Все, кто дальше едут раньше времени, каждый раз назад возвращаются.       Дорога, дорога, дорога… У Локи ведь была кружка с какой-то подобной фразой? Вспомнить не удается. Вспоминать не хочется. Около семи часов за рулем то ли в тишине белого шума июньского ветра, то ли среди не складывающихся разговоров, все та же ложь, все тот же сбегающий взгляд — все дело в волнении, но, вероятно, принятое решение задать вопрос в Риме ему не поможет. Что-то происходит сейчас. Что-то успевает случиться. Сможет ли Локи предать его, а, впрочем, смог бы — предать кого-нибудь? Тор видит, как он ставит стаканчик на стол, видит, как его рука тянется к телефону, легким движением пальца по тут же откликающемуся экрану проверяя наличие уведомлений. Он произносит чуть тише, высказывая больше мысль, чем мнение:       — И никто из нас двоих, конечно же, не разбирается в машинах достаточно, чтобы проверить насколько качественно они сделают свою работу… Поверить не могу. Это самая тупая схема развода из всех, которые я встречал, — Тор, вероятно, думает об этом тоже. Мысль забывается. Одна, или несколько, или какая-то их связная цепочка… На этом островке цивилизации, затерянном среди швейцарских полей оказывается слишком много звуков, Локи же так и не смотрит ему в глаза, в то время как необходимость бояться его стремится к нулевой отметке. Да и находятся ли они в таких отношениях, что Локи не смог бы отказаться принимать кольцо? Оно на его безымянном пальце и сейчас. Не то чтобы Тор видит. Тор смотрит ему в лицо. Чувствуя, как пара слов то ли о безопасности, то ли о защите, то ли о чем-то ещё комкаются где-то в основании его глотки — дурная, непропорциональная невозможность высказать их возводится в абсолют за секунду.       Он говорит другие:       — Я могу списаться с Огуном и попросить его узнать… — всё же говоря то же самое. Они могут уехать на такси, они могут остаться, они могут в общем и целом, что угодно, но, конечно же, не говорить теми словами, которые складывались бы в один из тех диалогов, что бывали у них раньше. Чувствуя, как где-то у плеча подёргивает мелким, кратким зудом протянуть руку вперёд, в сторону Локи, Тор лишь вздыхает. Каждая первая машина, которая буксует и глохнет, не может являться последствием чьей-либо плана, но все же каждое слово Чака — они могут поехать, но никуда не доедут и им придется вернуться.       Этот затерянный, брошенный всеми в целом и мертвыми богами в частности островок цивилизации выпустит их, когда сам того пожелает.       Тор просто не успевает договорить, потому что на самом деле не торопится, а ещё потому что не имеет уверенности, что у Огуна хватит связей и полномочий, чтобы пробить это место. Но даже если не получится у него — Локи откликается уже, так и глядя в экран собственного телефона:       — Я уже написал Тюру. Он как раз пробивает… — что может быть первостепенным в любых ситуациях, что может идти следом. Безопасность? На заправке, что находится правее них, припарковано четыре автомобиля. У двух открыты передние двери, на капоте одного ужинает пара подростков, четвертый — молчит. Это его молчание, правда, вовсе не помогает от всего слишком громкого шума, что здесь есть. Toyota Тора, оставленная у входа в ангар, и старенький, чуть потрепанный пикап того омеги, что вновь поднимается с бордюра, уже говоря:       — Алло? Даг, послушай меня, пожалуйста. Слышишь? Я могу все объяснить и… — он выглядит нежным, пахнет таковым, пускай Тор и не улавливает запаха его феромона. Даже не пытается. А все равно — каштаново-фиолетовые дреды, персик толстовки и свободного кроя джинсы. Сзади не остается следа побелки бордюра, а значит люди Чака умеют красить — по крайней мере. Умеют ли чинить автомобили? Чак говорит, что, если они решат ехать дальше, они вернутся в любом случае, потому что дорога их не выпустит — отпустит, когда пожелает. Что-то случится? Повторный ремонт будет бесплатным, вот что ещё Чак говорит ему, пожимая плечами без признания: то есть жизнь среди затерянной Атлантиды, то есть жизнь среди Бермудского треугольника, то есть… Его сила — предупредить. Но влияния у него нет. Реальность развода и мошенничества? Все буксующие машины делают хорошую выручку кафешке и магазину, являющемуся на половину заправкой. Этого уже более чем достаточно, но, впрочем — десять шагов на север, разворот и десять шагов на юг. Нервная это работенка, быть в отношениях? Тор не предполагает, Тор не участвует и все так и продолжает смотреть на Локи, что как раз берет телефон в ладонь, но слева звучит голосом того омеги: — Я еду к тебе со вчерашнего полудня от самого Манчестера! Неужели так сложно не быть мудаком, Даг?! — где-то на грани усталости, где-то близко к границе рыдания. Не повернуть голову значит оставить трагедию существовать без свидетелей. Отвлечься от Локи, значит… Локи поднимает голову сам. Ровную, прямую, будто смертоубийственный лазер, линию взгляда устремляет к омеге — это его работа и его работа есть его жизнь, его суть, а ещё его талант. Но, впрочем, так говорит Хелл. Ещё в каком-то том интервью в марте или апреле? Оно походит на уже прошедшее, но ещё не вышедшее в сеть интервью Стива и всего его сброда альф — степенью, степенью, степенью омежьего бешенства. Тор смотрит только на Локи, благодаря этому видя, как острота его взгляда сменяется мелькающей искрой боли, когда слева от них звучит: — Да… Да, прости, я не должен был повышать голос… Я просто устал и… Даг? Алло…?       Трубку снова бросают. Тор не оборачивается, чтобы увидеть, как омега вновь опускается на бордюр. Откуда-то из ангара, будто не замечая реальности и существуя в иной, вновь звучит смех Чака. Гулкий, грудной, с цветом его рыжей бороды — вот какой это смех. Локи кратко дергает головой, поджимает губы и вновь возвращает собственное внимание к разблокированному экрану телефона. Там переписка? Там ведь Тюр? Они вряд ли общаются, но что-то успевает случиться, потому что Локи пишет ему — Тору плевать.       Вовсе нет.       Но все же омежьего рыдания слева так и не звучит. Вместо этого раздается хрупкое в лживой усмешке, беспомощное и усталое:       — Алло, Джереми? Да, привет… У тебя есть пара минут? Не поверишь, что со мной случилось, дружище…       Тор смотрит лишь на Локи. Чувствует, как вздрагивают кончики пальцев. И где-то у затылка колет остро, но все же не болью, лишь печалью — Локи может ему позвонить, если что-то случится. И Локи так и не звонит ни разу за все три месяца. Вместо этого вздыхает сейчас. Раздраженно блокирует телефон, говоря:       — Нет, ничего необычного. Ни одного полицейского рапорта или отчета. Все чисто, — Тюр вряд ли справляется так, как не смог бы справиться Огун, но все же Локи просто начинает раньше. Все же Локи реагирует лучше. Все же Локи — первостепенность безопасности является фундаментом жизни. Что пугает его на самом деле? Сотни, сотни, сотни вещей и Тор понимает, но руки к нему так и не тянет. Не сейчас. Чуть позже. Ему нужно подготовиться, ему нужно, нужно, нужно это время, а в Риме… Ровная линия бедренной мышцы, убегающая под край тёмно-синих шорт и ее не получится обвинить в том, что не получается забыться и отвлечься на нее же. Так было бы много проще. Спрятаться за сексом, спрятаться за флиртом, спрятаться как-нибудь так же, как Локи прячется за своими статьями — это не аргумент, потому что это его работа, но все же Тор знает его уже достаточно. Что-то происходит. Ложь случается прямо сейчас так же, как среди всего прошедшего дня и во всем вчерашнем. Но? Ровные, длинные ноги, закинутые на приборную панель и мелка улыбка, которая появляется в уголке его тонких губ каждый раз, когда Тор будто бы под шумок тянется за не своим изюмом. Локи не выглядит враждебным и, впрочем, не выглядит испуганным. Это хорошо — это значить хоть что-нибудь?       Простая настороженность. Ее так просто спутать с твердым напряжением тех глаз, которые уже поставили затылком к стене, а, впрочем, у Тора вовсе не тот опыт. Он таких глаз никогда не видел. Сейчас смотрит в те, что принадлежат Локи. И видит, как он хмурится. И говорит ему:       — Мы можем не оставаться, если ты не хочешь, — потому что на самом деле Тору плевать. Больше шести часов за рулем, но у него ещё достаточно сил и он точно знает, что сможет — выспаться и на сложенных задних сиденьях Toyota, и в отеле в Люцерне. Сможет ли Локи выспаться с ним? Они уже были здесь, но будто бы и не были. Три месяца оказали им не услугу, но плохое влияние. На что-то из хорошего? На что-то из настоящего? Вся проблема не в следствиях и вовсе не в чужих упоительных бедрах, но в предпосылках. А здесь просто островок цивилизации.       Затерянный и брошенный кем-то среди швейцарских полей. Прилипший к боку дороги всех потерянных и неприкаянных, будто та самая рыбка.       Локи говорит:       — Я не хочу ехать в ночь. И точно не хочу оставлять здесь свои вещи, — но главного не произносит. Тор его не винит. Тор никого обвинять не собирается и совершенно не злится. Легкая, тонкая нить печали обматывается вокруг его запястий вовсе не алой и спасибо, что не вокруг горла — тугим канатом. А после Локи просто поднимает к нему глаза. Этот взгляд… Не высказанная просьба пообещать или поклясться. Он помнит стоп-слово? Тор не станет заниматься с ним сексом с ним на парковке заправки, Тор вообще не станет заниматься с ним сексом, у него здесь и сейчас эректильная дисфункция сознания, что не может даже спасти его отвлечением на чужие упоительные бедра. Думать о них, видеть только их — на ложь не смотреть, не смотреть, не смотреть. Он смотрит Локи в глаза. Кивает, соглашаясь без любой полемики, потому что ему подойдет любой вариант, а ещё потому что он уже как бы все решил — вот будет Рим и вот в Риме он все же спросит… Он правда сможет? Он не может перестать думать каждой новой фоновой мыслью о том, что Локи не лгал ему про его ген Защитника, потому что не знал. Локи говорит: — Зато мы сможем завтра сразу поехать в Рим, никуда не заезжая, и…       Говорит — не договаривая. Предлагая. Спрашивая о желаниях Тора так, как они не смогут сейчас обсудить, потому что разговоры не складываются, но Тор мыслит все равно — это февраль. Плоешти. Леденелые, бетонные ступени, но нет, вовсе нет, это ведь было ещё когда они сидели в машине? Локи только отмыл лицо от крови Видара. Вновь закрыл боковую дверь. Выпил воду. Тор спросил и Тор получил ответ:       — Я бы никогда не посмел применить на тебе феромон. Или причинить тебе реальный вред. Или поставить твою жизнь под угрозу. Тор.       Что насчет сердца? Локи больше не отворачивается. Он предлагает остаться здесь, вряд ли не зная, что вбирает сам и какое ближнее будущее уже вырисовывает им обоим. Два отдельных одеяла, две подушки, все вот это вот… Ничего, ничего, ничего, конечно же, не случится, но все же Тор не будет удивлен, если найдет его ранним рассветным утром у себя под боком, а на собственном боку мелкий случайный синяк от его острого локтя. Последнее будет паршивой, пустой платой — все остальное не пугает его. Но Локи помнит стоп-слово? Они выстраивают систему — эта система рабочая. Бессмертная. Вечная. И как будто бы перестающая функционировать среди всех не складывающихся разговоров — вот насколько легко она может быть разрушена, вот насколько она нуждается в заботе и поддержки собственной жизни. Не имея возможности выдавить из себя улыбку среди всех размышлений, Тор говорит:       — Да, почему нет. Отсюда до Рима около девяти часов. Если выедем в десять, то к вечеру будем уже на месте, — мягкостью, мягкостью, мягкостью прикосновения интонации к чужой щеке. Доверием даже против лица всего волнения. Влюбленностью даже против… Чего-то определенного? Он ведь скучает — в нем не разыщется столько зла, чтобы кого-то обвинить в том, что происходит сейчас. Локи ему ничего не должен. Локи принимает от него кольцо и соглашается стать ему семьей — нулевой список его долгов не увеличивается. Реальная математика жизни пересчитывает их маршрут, их время и стоимость брони номеров в Люцерне. Из-за поздней отмены они потеряют деньги. Но если ничто другое не окажется потерянным и неприкаянным, то… А, впрочем — дорога. И Тор говорит: — Хорошо?       Мягкостью, мягкостью, мягкость вопроса и нуждой в подтверждении. Он ничего не решают — они решают вместе. Ему плевать — Локи нет, поэтому сверяются с ним. Это ведь очевидно? Это происходит не из-за высокомерия, но по заботе и любви. Глядя прямо на него, Локи с задержкой кивает, а после произносит:       — Хорошо, — и его облегченную улыбку не заметить не удается. Потому что Тор не бросает его здесь или по любой иной причине? Это вообще-то данность. Об этом, похоже, придется напомнить, но — чуть позже. Вот в Риме! У него ведь получится…? Он кивает вновь и поднимается со стула, так и не успевшего развалиться под его весом, а после направляется назад к ремонтному ангару. Не имеет значения насколько будет рад Чак, а все же будет хорошо, если у него найдется пара-тройка наклеек с этими маленькими котами для Тора. Он наклеет их после куда-нибудь. Быть может, Локи на лоб, пока тот будет спать. Сейчас же лишь видит того самого омегу, что с усталой улыбкой облегчения утирает влажные от слез глаза. Он говорит куда-то в трубку:       — Да… Да, я знаю, Джерс. Если что-то случится снова, я сразу тебе позвоню.       Его слишком непривычно громкий голос не лжет. Тор просто бессмысленно, еле слышно хмыкает мимоходом и тем самым комментарием, в котором никто не нуждается. ~~~       Вероятно, он мог бы написать не статью, но целое толстенное пособие о когнитивных ошибках, но, впрочем, любая подобная мысль является вряд ли уместной здесь. И вряд ли будет уместной сейчас? На то, чтобы пробить этот клочок земли, находящийся в чужой юрисдикции, Тюр тратит полчаса времени, потому что Локи отписывается ему ещё до того, как Тор приходит с сомнительными новостями — отписывается не просьбой. И не приказом, конечно, но все же подтекст его сообщения, не содержащего в себе приветствия, находится где-то в тех территориях, где Тюр мог бы работать на него.       Это отнюдь не является правдой.       Как, впрочем, может не являться ею и его отчет… Ведь так? Суть его собственной лжи по привычной, классической глупости разворачивает его мысли в сторону всех тех, кто мог бы лгать ему тоже, быстрыми движениями рук укладывая в одну коробку — всех. И каждого. В общем и целом, кого угодно, потому что все это, все происходящее на самом деле является фикцией, и Тор берет неисправный автомобиль в Париже, меняя ему номера на румынские, и информация о том, что пограничный пункт в Базеле закрыт, самая настоящая ложь, и все это просто ловушка… Локи ведь сам предлагает ехать в Рим? Тор не является причастным, но все происходящее точно можно спланировать за одну ночь, если постараться, и вряд ли стоит недооценивать — чужую жажду мести.       За что-то определённо? За что именно? Лишь когнитивная ошибка, что подгребает под себя присланный Тюром отчет и самого Тюра тоже, автоматически делая его пособником Тора, подгребает под себя автомобильный сервис, заправку с магазином и даже кафешку… Когда Локи заходит туда за кофе, за стойкой его встречает Дженни, молодой, лет двадцати пяти, омега, и, конечно же, предлагает ему чуть ли не все, что есть в их привозном из Люцерна меню, но взгляд Локи почему-то падает куда-то в правый угол помещения — там, за стойкой, на высоком стуле сидит ребенок лет шести. С телефоном в руках и написанным от руки именем на приколотом к футболке бейдже.       Вряд ли он работает здесь, но отчего-то складывается ощущение, будто бы бейдж все равно покупают специально для него.       Его зовут Карл.       Где-то на краю стойки, перед кассой, стоит банка для чаевых с написанным тем же детским почерком, тем же тёмно-зеленым маркером: «нам с папой на дом». Тоже фикция? Ловушка, подстава, диверсия и в конце концов сам Троянский конь, но, впрочем, лишь когнитивная ошибка и вряд ли что-то иное. Оплатив свой чай, Локи, конечно же, сбрасывает в банку пару завалявшихся в портмоне купюр — по случайности вместе с визиткой Regeneratio. Получив от Тюра ответное сообщение и выслушав сомнительные новости, принесенные Тором, все же принимает решение — по случайности забывая то ли статистику, то ли прописные истины выживания?       Это походит на паранойю, которая раскручивается медленно и незаметно, в какой-то момент просто воцаряясь со всей своей властью среди его головы, потому что до Люцерна ехать около часа, а до Берна и того больше, потому что все это выглядит сомнительным, сомнительным, сомнительным и в конце концов… Выбор без выбора. Уже после того, как Тор уходит говорить с Чаком вновь, Локи тянется к телефону, чтобы отправить свою геолокацию — замирает посреди движения, понимая, что просто не знает. Кому? Беспокоить Стива среди всех его настоящих волнений из-за информационного шума вокруг его личной жизни или же беспокоить Пеппера, которому скорее всего придется объяснять всю ситуацию от начала и до конца, а значит… Пеппер ведь спросит его?       Что же, что же, что же происходит в его жизни.       Ничего не остается. Только он. Тор, с которым они ужинают с пару часов назад вместе за тем же столиком, стоящим снаружи кафешки, под навесом. И Toyota, которую все же чинят для них где-то за пять минут до закрытия сервиса, где-то пятнадцать минут назад. Ах, ну и, конечно — когнитивная ошибка, дробящаяся на сотни тех, что поменьше, со скоростью деления одноклеточных. Кто собирается причинить ему вред и насколько все происходящее является ловушкой в действительности, но, впрочем, настолько оно является ловушкой именно для него? Спрашивать у Тюра, соврал ли он, не имеет никакого смысла так же, как и у персонала, работающего в магазине или кафешке, как и у самого Чака — что здесь происходит. Понятность сводится к нулю. Мысль о том, что они здесь не единственные потерянные да неприкаянные, не является утешительной, тревожно покусывая мышцу на сгибе шеи и слишком близко к затылку — это все может быть подстроено, начиная от наклеек с маленькими котами на дисках байка Чака и заканчивая кривым именем Карла, написанным детской рукой на точно специально купленном бейдже.       Это абсурд. Паранойя? Локи лжет так, как не собирается и на самом деле не желает, и эта его собственная ложь будто желает выровнять подле себя весь окружающий его мир, но по крайней мере на каждую когнитивную ошибку существует хотя бы один достаточно устойчивый, твердый факт — собственную геолокацию Локи отправляет Броку. Ничего не пишет. Ничего не объясняет. И входящего вызова так и не дожидается, вместо этого получая сообщение.       «Питер подключился ко всем камерам видеонаблюдения. Если что-то случится, мы придем сразу же.»       Брок, конечно же, лжет и это даже не требует обсуждения. Отсюда до Люцерна час, до Берна — и того больше. Но любое фоновое присутствие, любое наличие свидетелей все же успокаивает, в то время, как необходимость в вопросе держится где-то у нулевой границы: насколько он в действительности доверяет Тору? Достаточно — чтобы согласиться остаться. Достаточно — чтобы смотреть на каждую когнитивную ошибку со стороны.       Недостаточно — для чего?       — Чак дал нам чек, по нему будет скидка в десять процентов на все, — его голос звучит откуда-то слева, в ожидании того выбора, который Локи не то чтобы не хочет сделать последние пять минут, скорее просто не может. Глупость или привычка? Магазин, при котором находится заправка, оказывается много больше, чем можно предположить снаружи, и вмещается в себя десятки тех вещей, которых в нем определённо не было бы, если автомобильный сервис не был настолько прибыльным. Отдел с постельным бельем или пижамами? Отдел с готовыми блюдами, развалившимися на полке одного из холодильников, или уголок со столиками и микроволновкой? Стоит точно задаться вопросом, вопросом, вопросом о том, почему они все до сих пор не сделали пристройку мотеля где-нибудь на этом клочке асфальта, но этот вопрос не имеет смысла, потому что не имеет ответа. Тор говорит — с каким-то затаенным смешком. И то, что в этот раз Локи берет две пачки орешков, помимо бутылки с водой, и то, как они останавливаются в почти крошечном отделе с одеялами и подушками на десяток минут, конечно же, замечает. Вся его преувеличенная развязность режет Локи глаз, даже в присутствии его уложенных на перекладину тележки предплечий, даже в присутствии мелкой, плавающей улыбки… Довольство, не так ли? Питер стережет камеры и это хорошо, но Тор говорит: — Считай ремонт сразу окупается.       И Локи откликается тут же:       — Даже не говори мне, что это не развод, Тор. Или ты хочешь сказать, что у Швейцарии есть свой Бермудский треугольник? — и Локи даже задаёт вопрос, но отнюдь не тот, который на самом деле задать не сможет. Они будут ночевать вместе, потому что другого места нет и потому что Локи не посмеет выгнать Тора из машины. Но у них же есть какие-то договоренности, у них же есть что-то хорошее, что-то настоящее и… Ничего не остается. Чак ремонтирует им машину. В тележке, которую везет Тор уже лежит его, Локи, подушка и чужое одеяло, две пачки орешков, вода и как будто бы что-то ещё, но все остальное забывается. Это бы забылось тоже. Он — просто подвисает у стеллажа с не настолько большим выбором, а вопрос задаёт в пустоту, добавляя скепсис и, впрочем, не ожидая ответа.       Перед его глазами только несколько рядом одеял и кучка сложенных друг на друга, перевязанных лентами пледов.       Коричневый, лиловый, графитный — где-то вдалеке, почти у задней стенки, виднеется золотистый. Цвет сена или Золотого руна? Слишком много отсылающих в прошлое названий для пары часов одного дня, а все же это факты, это реальность и мелочная, мелочная, мелочная мысль среди его головы о том, понравится ли новый плед мохнатому Бальдру. Самому Локи нравится уже. Золото, золото, золото волос той самой привычки, которой он лжет бессильно и из невозможности просто отказаться — эта ложь приводит его в те места, где подозрение о чужой лжи возводится в абсолют и ленивое до эволюции сознание оценивает всех вокруг по себе.       По крайней мере Брок знает, где он, и Питер следит по камерам? Они опоздают в любом случае, потому что на самом деле ехать никуда и не придется. Это же Тор… И Тор говорит:       — Мне намного больше интересно, почему ты не берёшь одеяло… Уверен, что не замерзнешь под пледом? — с усмешкой все тех же не складывающихся диалогов. С легким, вряд ли действительно существующим намеком на отсутствие достаточного тепла в Альпах и на все, что в них остается. Но все же — что было в Альпах, там и останется? Тор замечает его взгляд, Тор не задаёт ни единого вопроса, почему они медлят в этом крошечном отделе спальных принадлежностей, а ещё Тор, вероятно, замечает. Не складывающиеся диалоги или ложь? Что-то, что-то, что-то из того, во что теперь уже он столь настойчиво всматривается — прямо сейчас это Локи. И он чувствует взгляд Тора где-то на собственной щеке, что проходится выглаживающим прикосновением там, где могла бы быть ладонь. Прижаться к ней щекой, прикрыть глаза, а после потянуться в ответ и… Реплика на Золотое руно, но по преданиям оно ведь даже не было чем-то, что могло бы обеспечить безопасность, и все равно: реплика, реплика, реплика. Цвет сена и мирного, свободного лета. Цвет волос Тора. И не столь длинный, точно мягкий к прикосновению ворс. Локи дергает плечом кратко, будто пытаясь стряхнуть не сомнение, но всю заторможенность, что приносят с собой мысли.       Питер ведь не упустит камер так, как упустил его безопасность, когда Тюр с Бюлейстом пришли за ним?       Тор ничего, ничего, ничего не сделает, если не давать повода, но все же Локи ничего, ничего, ничего не скажет. Не здесь. Не сейчас. Они переночуют, они доедут до Рима и уже там… Точно не на обратном пути до Бухареста и не посреди очередной дороги. Где-нибудь там, где он сможет убежать, когда с него спросят за ложь. Где-нибудь там, где будет достаточно чужих глаз. Реальна ли угроза? Даже при всем понимании существования когнитивных ошибок легче не становится. Правды не существует — собственную он прячет ради какой-то паршивой демо-версии настоящего и хорошего, что состоит почти полностью из напряжения да не складывающихся разговоров.       Насколько хорошей идеей в действительности является покупка этого пледа, что точно останется напоминанием? Правило выживания гласит не привозить из сомнительных поездок дорогие сердцу сувениры, в то время как он все же подступает к стеллажу впритык и тянется в самую глубь обеими руками, уже говоря вовсе не ту правду, что стоило бы сказать:       — Да, у меня есть теплый спортивный костюм, — мягкость реплики Золотого руна или все же права тронуть то, что тронуть не представится возможности — трепетный ворс оказывается под кончиками пальцев, вызывая одновременно и желание успокоено прикрыть глаза, и жалящую, эфемерную боль где-то внутри груди. Ничего ведь не выйдет, не так ли? И ничего уже не сложится? Он допускает ошибку, он глупит и после ему придется за это отвечать, но, впрочем, уже сейчас не получается — ни оставить каждую эту мысль, ни расслабиться. Тор не заслуживает этой лжи. Локи просто вытаскивает мягкого золотого цвета плед от самой стенки стеллажа, зачем-то произнося вслух: — И плед красивый… — вероятно, мохнатому Бальдру он тоже понравится. Быть может, нет. Этот кот вряд ли отличается разборчивостью в подобных вещах. Насколько соответствует Локи, раз уж он теперь его хозяин? Сто тысяч вопросов, что являются бесполезными, и тот единый, который Тор уже, выбыть может, хочет задать. Потому что всматривается, потому что видит и в особенности потому что просто смотрит — Локи оборачивается к оккупированной им с другого конца тележке, встречая его чуть смеющийся взгляд моментально. Променять тепло на любовь? Лучше бы жестокость на правду реальности, а все же сейчас отнюдь не зима, да и весна давно уже прошла. Та самая, которую они упустили. Точно такая же, как и все те будущие, которые упустят ничуть не меньше… Поджав губы, Локи, правда, все равно насупливается и не показывает истины, и отмалчивается, и лжет Тору, и себе лжет о новом удачном моменте, которым обязательно воспользуется, тоже, и говорит: — Не смотри на меня так.       Тор только плечами пожимает, притворяясь смеющимся глазом, будто не видит, с какой аккуратностью Локи укладывает перевязанный темного цвета лентой плед в тележку. Тор только распрямляется, уже говоря:       — Хочешь я куплю тебе его? У меня есть скидка аж в десять процентов… — действительно дурной, действительно один из других, да к тому же Защитник. Локи вскидывает бровь скептично ему в ответ, обрубая спокойным и твердым:       — Обойдусь, — а после разворачивается в противоположную сторону, направляясь к кассе. Из-за его спины, конечно же, раздается негромкий, мягкий смех. Откуда-то с соседнего ряда, из-за стеллажей, звучит чужой голос, интересующийся, зачем брать фисташки, если от них тошнит… Это пара. То ли омега и бета. То ли двое бет. Они с Тором натыкаются на них пару раз, пока бродят по магазину с перестуком колёс собственной тележки и ищут то орешки, то воду, то беду. Последнее, конечно, искать не имеет смысла, потому что беду Локи привозит вместе с собой, потому что, вероятно, ею является, но все же где-то на соседнем ряду стеллажей чужой голос откликается банальным: больше тошнить не будет, наверное.       Что есть правда, что есть ложь, что не так с этим местом и, впрочем, что вообще происходит, но все же сам Локи так и не говорит: он был бы не против, если бы Тор купил ему этой плед, но когда они разойдутся, его придется выкинуть, а плед этого не заслужил. Так же, как и Тор — всей этой жестокости. Так же, как и Локи… Чего-то хорошего? Или чего-то из того, что уже случилось в прошлом? Банальная, столь глупая личная выгода, которая вовсе не оправдывается, но отнюдь не месть. Он не злится на Тора. У него с Тором нет никаких проблем. И, конечно же, они заезжают в отдел с соками по пути к кассе, делая значительный крюк — это не столь большая проблема.       Тор ведь берет себе сок? Локи хотел бы позвонить. И пригласить его на ужин.       Но было слишком поздно тогда. И чем больше минут проходит, тем настойчивее кажется — слишком поздно всегда. Как будто бы хотя бы раз Локи и правда мыслил о том, что все ещё может наладиться? На самом деле нет. У Тора были планы на жизнь. У самого Локи жизнь была тоже и все должно было, должно было, должно было быть в порядке… Где-то после того момента, как он признается и лицо Тора исказится, а после случится конфликт. Да-да, вероятно, где-то там, где-то в дальнем будущем все в какой-то момент станет хорошо.       Он ведь не будет весь остаток собственной жизни существовать бок о бок с этой привычкой? Но у Стивена, конечно же, не найдется для него ни волшебной таблетки, ни чего-либо ещё, кроме сотни уточняющих вопросов.       Из-за крюка по душу яблочного сока, который им приходится сделать, та пара, что в этот поздний час давно севшего за горизонт солнца крутилась меж стеллажами вместе с ним, успевает выйти на улицу первой. Уже раскладывая собственные покупки кучкой следом за разложенными Тором на короткой ленте у кассы, Локи видит, как-то ли омега, то ли бета тормозит в пяти шагах перед закрывшейся за ним дверью магазина. Другой бета не замечает, продолжая идти, а после… Его тоже зовут Карл. Забавно. Но сознание Локи скручивает молниеносно той искрой, что вонзается куда-то меж складками мозга с эфемерной болью: то ли омега, то ли бета окликает Карла, а после кричит так, будто бы ему действительно есть в чем признаваться и признаться просто необходимо.       У них будет ребенок.       У Локи — Питер следит за камерами, вглядываясь в место, что в тысяче или двух тысячах километров от Бухареста, через их глазки.       Карл, конечно же, оборачивается. Растерянный — лишь на мгновение. А после счастливый и срывающийся на быстрый бег десяти шагов. Так уж ли много во всем этом счастья, а? У Локи не осталось возможности даже осмыслить. У Тора — планы на жизнь. И лучше бы ему, стоящему ближе к кассиру, утомленному, прыщавому подростку альфе, не оборачиваться, но все же он делает именно это, тут же находя Локи скептичным взглядом.       Дорога потерянных и неприкаянных, а? Локи морщится, чтобы спрятать опускающиеся вниз уголки губ, чтобы спрятать мелочную, жестокую боль где-то за ребрами, а ещё предначертанность — Тор вряд ли будет мягок и это логично. Это все же ложь. И она большая. Но и Рим ведь не маленький, так? Он ведь сможет ее вместить? Не имея уверенность, что нечто подобное получится у него самого, Локи лишь морщится, бросая кратко, раздраженно:       — Я беру назад свои слова про Бермудский треугольник, — и совершенно забывая забрать назад какие-то другие собственные слова, которые вообще-то так и не произносит. Он никогда не сможет сказать, что согласился на кольцо и на всю идею их общей семьи зря, потому что это будет враньем. Но как показывает практика всех сданный анализов, это же не сможет стать тем единственным.       На что он никогда уже не будет способен. ~~~       У Локи действительно оказывается теплый спортивный костюм в чемодане. Ещё ему действительно нравится — этот золотистый плед цвета то ли сена, то ли колосьев пшеницы. Не то чтобы Тор думает, что он лжет, или желает уличить его в этом, но все же среди того мгновения, в котором Локи с немыслимой аккуратностью вытаскивает для себя плед с дальней части стеллажный полки, точно может сказать — нет никакой проблемы в том, чтобы купить ещё и одеяло. Под утро станет привычно морозно. Локи стоит, стоит, стоит позаботиться о себе и…       Хочет ли Тор говорить нечто подобное в действительности? Локи нравится плед, который он покупает. У Локи в чемодане и правда оказывается теплый спортивный костюм. Тёмно-зеленые штаны, кофта без капюшона с эмблемой того University of Cambridge, в котором его никогда не было. Он уходит в туалет заправки, чтобы переодеться, оставляя Тора разбираться с перетаскиванием их чемоданов на передние сиденья и складыванием обоих задних, а ещё оставляя ему возможность переодеться. Но не оставляя возможности для волнения? Пять минут чужого отсутствия проходят почти в той же мороке обустройства им спального места, что и все десять, но где-то на одиннадцатой, сменив штаны на спортивные и сняв футболку, Тор все же оборачивается — в поисках, поисках, поисках.       Отдавая ему починенную Toyota, Чак говорит, что им не о чем волноваться. Здесь не найдется ни мошенников, ни бандитов, ни тем более разбойников, но лишь потому что те вымирают, будто мамонты, ещё века назад. А для существования пиратов — здесь не хватает какого-нибудь моря.       Тору хватает слов? Не окажется удивительным, если под утро Локи окажется, даже если не у него под боком, то точно под его одеялом, но, впрочем, идея о том, что ему и правда не о чем волноваться, является бездарной. Что-то происходит. Что-то случается. Локи лжет? Точно умеет — вряд ли настолько хорошо. На одиннадцатой минуте его отсутствия обернувшийся от места их парковки Тор видит его выходящим из магазина заправки с вещами в руках. Локи просто задерживается в туалете. Локи в порядке.       Они оба — будут?       В Риме, в Риме, в Риме он задаст вопрос, он инициирует обсуждение, а после… Здесь и сейчас он складывает задние сиденья, выстилает их поверхность тонким матрасом и раскладывает подушки, по глупости бросая собственную за спинкой переднего пассажирского. Это имеет смысл? Это значит хоть что-нибудь? Дорога потерянных и неприкаянных одним собственным существованием привносить в здоровый разум те опасения, которые в нем вряд ли должны существовать, но правда ли дело в ней, правда ли дело не во всем том, во всем остальном, что… Они не обсуждают. Они буквально не разговаривают о том, о чем поговорить бы стоило. Локи возвращается через тринадцать минут, точно нарочно избегая взглядом то ли его, то ли его голый торс, и укладывает собственные вещи на каком-то свободном куске переднего сиденья, где уже лежит его чемодан.       Смотреть на него почему-то становится сложно. Куда же, куда же, куда же девается вся присущая ему самоуверенность? Она не обращается бессилием точно, но волнение заселяет его тело, вместе с тем заселяя сознание абстрактными, пугающими образами и всем тем разговором — в Риме. Они сделают это в Риме. Тор сделает, сделает, сделает… По крайней мере попытается.       — Если замерзнешь, ты можешь… — уже успев закрыть багажник и оставить пару створок для свежего воздуха в передних окнах, они укладываются именно так, как он сам раскладывает подушки и одело с пледом. Локи за водительским сиденьем — он сам за соседним, пассажирским. Лишнего метра здесь, между ними, конечно же, не разыщется, пускай даже места хватает более чем, но все же пропасть ощущается безбрежной и не пересекаемой. Он ведь может протянуть руку? Телефон укладывает куда-то в углубление на боковой двери, переворачивается на бок к Локи лицом — а ещё говорит. Под отзвук шороха собственного одеяла и среди молчания ткани чужого пледа цвета то ли сена, то ли пшеницы. Он точно приходится Локи по вкусу, эту влюбленность в мягкий ворс и оттенок видно по его глазам, а солнце прячется за горизонтом, оставляя им ночь, оставляя им июньский запах травяных полей, но все же — Локи говорит:       — Сейчас июнь, Тор. Не декабрь, — не отрывая взгляда от тускло светящегося экрана собственного телефона, называя его имя, но вряд ли обращаясь к нему… Просто потянуться рукой вперёд и тронуть. Задеть темно-зеленый рукав его теплой кофты. Скользнуть до плеча, а после тронуть щеку. Спросить? Притянуть его к себе и целоваться с ним ночь напролет, но даже так — не разговаривать? Сейчас июнь. Не самый холодный месяц календарного года. У него самого теплое, почему-то черное одеяло и тонкие спортивные штаны, которые он надевает на всякий случай. Июньские утра могут быть морозными, когда едешь до Парижа, уже чувствуя нарастающее волнение от ближнего будущего.       Июньские утра могут быть ещё холоднее, когда едешь назад, получив согласие, но чувствуя больше лжи, чем предвкушения или хотя бы возбуждения? Спрятаться не получается. Отвлечься. Не думать. Ровная, ровная, ровная линия чужого бедра, что привлекает к себе его внимание на протяжении всего пути и до момента, в котором из-под капота начинает дымиться, на самом деле смеётся над ним, потому что отказывается заполнять его мысли. Так ведь было бы проще? Подложив ладонь под подушку, Тор устраивается на боку удобнее шорохом, шорохом, шорохом собственного одеяла, а ещё притворяется, будто не всматривается — лицо Локи тускло подсвечено горящим экраном его телефона. Он очень занят. Оно — совсем пустое.       Тор говорит:       — Доброй ночи, — без любого привычного «дорогой», без любых тех хороших и настоящих вещей, что были присущи им слишком сильно когда-то. Что же, что же, что же происходит и что же, что же, что же случается — он закрывает глаза сейчас, он определённо задаст вопрос где-нибудь посреди Рима. Все разрешится там. Что-нибудь продолжится после? Вначале ему в ответ звучит:       — Доброй ночи, — и только после где-то там, за границей его закрытых глаз, гаснет последний источник тусклого света. Локи блокирует телефон. Вздыхает. С мелким стуком убирает его в карман на боковой двери, и укрывается молчаливым пледом почти без шороха, и вздыхает вновь. Все дело в его запахе, не так ли? Тор не чувствует ни уверенности, ни любой иной с приставкой «само», ни того самого запаха. Временами где-то подле его обоняния мелькает быстро и кратко нить цитруса, но все же — это не длится долго. Никто из них не подходит к другому настолько близко.       Никогда или теперь?       По крайней мере ему удается уснуть достаточно быстро среди всей утомленности от долгой езды, но все же сны не приходят, оставляя его без возможности перевести мысленный взгляд в любой иной уголок мироздания точно так же, как и ровная, ровная, ровная линия чужого бедра — сбежать не получится. Спрятаться не выйдет. У них путь до Рима, у них путь до Бухареста, а у Локи кольцо и у Тора его согласие, и у Тора даже договоренность с ним о необходимости брачного контракта, но будущее не выглядит чем-то возможным или реальным. Что-то не в порядке. Что-то успело пойти наперекосяк. Биться с этим или это обсуждать? Он засыпает достаточно быстро, среди ночи просыпаясь лишь один-единственный раз, когда какому-то придурку приходит в голову отойти поссать на тот край парковке, где стоит их машина. Стоит ли рассчитывать, что чужая меткость не обмочит Toyota задние шины, но этим вопросом Тор задается разве что на секунду, почти сразу понимая — нет ничего страшного в том, что они с Локи не сближаются настолько, что можно было бы почувствовать его феромон, хотя бы синтетический, и много больше страшного в том, чтобы не слышать его дыхания в ночи.       Потому что Тор просыпается от звука чужой льющейся мочи.       Потому что Тор — не слышит.       Сохранность шин или все же то самое, первостепенное? Безопасность является данностью, но не ощущается необходимостью для него, потому что он имеет ее априори — Локи просто не дышит. И это, конечно же, является ложью, но все же не благодаря тому, что Тор открывает глаза, или всматривается, или тянет руку, проверяя. Лишь вслушивается, только бы уловить: мерный, еле слышный выдох с задержкой, мерный, еле слышный вдох и… Там, где он просыпается от лишнего звука, лежащий напротив него омега, вероятно, просыпается в страхе, только проверить этого не получится так же, как не получится ни тронуть его, ни поговорить, ни оборвать всю череду их не складывающихся разговоров.       Тор просто остается вслушиваться до момента, пока чужое полуночное рандеву под руку с мочой не заканчивается и придурок не уходит назад к себе в машину. Через минуту или две впереди самого Тора звучит молчаливый шорох пледа, чей цвет то ли принадлежит сену, то ли пшенице. Почему он нравится Локи так сильно? Тронуть его. Поцеловать его, обнять и выгладить его бедра ладонями вместе с боками. Чувствовать его запах, а ещё слышать, как он говорит… Между их спальными местами на сложенных задних сиденьях Toyota никогда не разыщется метра, но пропасть оказывается слишком ощутимой.       Вот в Риме! Тор правда спросит или просто постарается? Он засыпает вновь среди ночной тишины и отсутствия беспокойства. Он же засыпает, позабыв ту левую руку, что случайно успевает сжаться в кулак под одеялом — она может вновь задать вопрос так же, как уже задавала его о коленях. Она же получит однозначный ответ. Тор не собирается, не собирается, не собирается ни настаивать, ни пугать, ни делать хоть что-нибудь, и чем дольше мыслит об этом, тем быстрее весь Рим начинает выглядеть отговоркой, хотя, казалось бы — в реальности проходит лишь пара часов.       Вот он принимает решение, ещё только обсуждая с Локи, останутся они ночевать на парковке заправки или нет.       Вот он чувствует не трусость, но волнение, волнение, волнение, выхаживая с этим решением да тележкой с покупками под руками.       Вот он понимает… До рассвета остается часа два или вроде того, как его одеяло приходит в движение, с превеликой радостью и неимоверной легкостью запуская под себя то ли вора, то ли нуждающегося. Дорога потерянных и неприкаянных, а все же просыпается ли он сам лишь один-единственный раз? Тор точно успевает проспать тот момент, в котором Локи стаскивает с себя кофту, просто потому что ему на самом деле и правда плевать — просто потому что отвлечься не получится. Сплетни, секс, обсуждение погоды, что-то ещё, что-то дополнительное и настолько же бессмысленное и пустое сейчас не позволит ему спрятаться за собственной спиной так же, как не позволяет привлекающая внимание, ровная линия чужой бедренной мышцы. Да, к ней хочется прижаться приоткрытым ртом ничуть не меньше, чем ее хочется тронуть ладонью — нет, он слишком хорошо помнит, что можно и нельзя, что получится и что никогда не будет рождено.       Что-то вроде будущего? Их будущего? Чужого будущего? Любого иного или хоть какого-то — будущего?! За два часа до рассвета. А может и меньше. А может и чуточку больше. Его отчего-то черное одеяло приходит в движение, но все же не будит его так, как чужая возня, что возникает где-то под боком — это Локи. Он пытается укутаться. Задевает его грудь нагим плечом, ворочаясь. Случайно бьет стопой то ли по лодыжке, то ли по голени. Ноги у него, конечно же, холодные, но Тор разве что вздыхает спросонья. Это все есть предсказуемость. Это все есть… Нет-нет, но на чем она базируется? Что является ее фундаментом?       Почему — все это действительно было хоть сколько-то очевидно?       — Сейчас июнь, Тор… Ага, как же, — дождавшись, когда Локи уляжется на самом краю его подушки, Тор поправляет подогнувшееся одеяло, накрывая им омегу полностью, и бормочет на границе звука. На самом деле он не желает ни будить, ни пугать, ни слышать — любые из тех страшных слов, что обнажат чужую не менее страшную ложь. Пока предсказуемость вряд ли базируется на том, что Локи просто нравится забираться ему под бок. Это ведь глупо? Спектр его приоритетов и симпатии лежит в тех территориях, где есть безопасность, и только в них.       К тому же в реальности к Тору под бок он так и не ложится. Просто забирается к нему под одеяло.       Успевая, естественно, и врезать ему какой-то случайной ступней, и разбудить его, и по итогу просто бросить вместе со всем этим да собственным негромким посапыванием. Лицом не разворачивается. И теплом не отдает, но все же — пахнет. Цитрусом, цитрусом, цитрусом и еле заметной сквозь всю синтетику фальшивого аромата нотой вулканической взвеси. Уже накрыв его одеялом и побурчав среди отсутствия его слуха разве что приличия ради, Тор вздыхает ложью о том, что не пытается принюхаться, приподнимается на локте в каком-то непропорциональном ожидании. Локи ведь спит? И сейчас тоже? У них не складываются разговоры, у них не складывается воссоединение, у них не складываются они сами и всё, что есть между ними, оказывается пропастью, а только… Предсказуемость. Что-то, что начинается в Альпах или раньше. Что-то, что превращает спальню Тора в одну из тех, семейных, где постель занимают двое.       Только ни в единый прошлый раз Локи не разворачивается к нему спиной.       Да и Тор, впрочем, за подобным положением вещей не гонится. Был он уже однажды у него за спиной и ему совершенно точно не понравилось. Что насчет этого раза? Его молчаливая сцена ожидания, приподнятая на заспанном локте, не дает никакого результата ни через минуту, ни через пять, в то время как дыхание Локи остается спокойным и ровным. Аромат вулканической взвеси становится ярче вблизи или, быть может, Тору так только кажется — он не принюхивается, не принюхивается, не принюхивается и… Просто укладывается назад. Подвигается ближе, с каким-то почти замершим в предвкушении, благоговейным переживанием прижимаясь в спине Локи собственной грудью. Чужая теплая кожа встречается его не меньшим сном, чем мерное дыхание — молчанием. Где-то под носом оказывается копна черных волос на задней части головы. Тот самый, еле заметный шрам от не случившегося укуса, он ведь совсем рядом, лишь чуть-чуть ниже, не так ли?       Предсказуемость, как концепция, может базироваться на достаточно большом количестве вещей, начиная от банальной логики и заканчивая достаточно близким знакомством. Временами, она может содержать в себе элемент сомнения. Временами, плотную нить причинно-следственных связей. В предрассветной Toyota феромоном Локи почти не пахнет, потому что он на подавителях и это даже не вопрос, но, вероятно, пахнет самим Тором. Насколько теплый спортивный костюм пасует перед морозностью раннего утра? Локи просто — не просыпается. Интуитивно подкатывается, случайно подкатывается или все же намерено, только ведь это оказывается чем-то предсказуемым. А Тор знает его. Тор получает возможность узнать его в каком-то их прошлом. В то время как слово «безопасность» отлично раскладывается на словосочетание: без — опасности. В ее отсутствии. В территориях сохранности, или спокойствия, или умиротворения.       Вот на чем базируется этот миг предсказуемости, но стоит ли задавать сотни тысяч вопросов о том, насколько широк пласт этой базы и этого фундамента — ему вряд ли кто-то ответит. Не среди предрассветного утра уж точно. Тор просто подвигается, а после просто поднимает ладонь где-то под одеялом и задевает ею чужой бок. Тело Локи не пышет жаром, но все же он теплый, спящий и дышащий — прикосновение к нему острыми, безболезненными иглами трогает нервные рецепторы, вынуждая Тора прикрыть глаза не без тяжести и не без нее же вздохнуть. Бежать от него сейчас, отодвигаться и притираться стеной к боковом стенке автомобиля или же вовсе забрать себе его спальное место? Тору нечего прятать. Он гол, открыт и он уже все сказал — и он уже получил ответ.       Вряд ли разрешение.       Но с этим ведь можно было разобраться как-нибудь позже? Среди всей необходимости тронуть его больше, ярче и обширнее, он лишь задевает ладонью бок Локи, перекидывает через него руку и утыкается лбом куда-то в заднюю часть его головы. Легкий запах черничного шампуня, запах его тела, синтетика цитруса и всё же вулканическая, вулканическая, вулканическая взвесь истинного феромона — вот в каких территориях он проваливается в плотный, спокойный сон, даже не успевая заметить этого. У груди чувствует размеренное омежье дыхание, вышагивающее под руку с движениями грудной клетки, широкой тканевой резинки топа и спины. И одеяло оказывается достаточно большим, вместительным — то есть предсказуемость.       То не является, не является, не является разрешением… Получится ли притвориться после, что ничего не случается? С ним, или же с ними обоими, или же со всем этим гребанным миром, но итог вряд ли может быть назван: без — опасности. Тор просто спит, не различая вовсе, как чужой запах постепенно становится ярче. Тор просто спит, не чувствуя и не видя, как солнце вышагивает где-то за пределами линии горизонта, уже вскоре намереваясь осветить… Как он будет объясняться? Это пьянящее, исключительное и слишком дорогое ощущение, что является переживанием, что является чувством, что содержит в себе сотни смыслов — ярче всего истинным феромоном пахнет за ухом. Там кожа тоньше, там кровотоки ближе. Но все же не ярче, чем у затылка.       Слишком близко к спинному мозгу, участвующему в воспроизводстве феромона.       Слишком близко к тем местам, что закрыты, опечатаны и запрещены для входа.       Он ведь не нарушает границы? Спокойный, мерный сон обращается видением того запаха, по которому он тоскует из месяца в месяц. Запах пропадает из спальни его поднебесья, что никогда больше не будет ему принадлежать так, как раньше. Запах пропадает отовсюду, все же оставаясь — монолитом защиты и бережности, когда закрывает его собой от феромона Бальдра. Не любить его или в него не влюбиться? Тору снится, как он прижимается губами к задней поверхности чужой головы и как он дышит, наполняя легкие мелкими, суетными молекулами — их не будет достаточно. Ему хочется больше. И он может прожить без, но ему же нужно — всё.       То, что поддержит десятку идеальности его жизни, или же то, что утвердит его власть? У Локи теплая, мягкая кожа на животе, выше пупка, но среди этого сна трогать ее нельзя так, как все ещё невозможно в реальности — лишь прижать ладонь. Почувствовать. Выжрать эту иллюзию хорошего, выжрать эту реплику настоящего до самого основания. А ещё тронуть губами его голову, прямо поверх прядей волос, но нет, определённо нет — там есть запах вулканической взвеси и он плотнеет, но его недостаточно. Просунуть другую ладонь под его бок и обнять, не прижимая к себе, будто запирая в крепости. Выгладить, выгладить, выгладить губами пряди волос, слепо следуя за эпицентром — горячее, раскаленное жерло без любого проблеска сладости. Он сможет жить без этого — он влюбляется так, как никогда прежде и вряд ли когда-нибудь после. Но среди сна не остается место для волнения. Только неспешные лавовые волны, что окружают его, обтекая и не причиняя вреда, а ещё его собственные губы, что разыскивают то самое место поверх затылка. Чуть ниже выступающий шейный, чуть выше граница волос, прямо здесь — чужой след, что никогда не будет обновлен.       Видар мертв.       Никто больше — не посмеет.       Кроме самого Тора? Он сбережет не для себя. Он защитит не ради чего угодно в приставкой «само». То, что может быть важнее всего другого, то, что важнее всегда… Ричард говорит ведь об этом, не так ли? Трус и мудак, а за важное нужно сражаться и не всегда войной и насилием. Честность может быть оружием. Открытость — может бить в сотни раз сильнее любой лжи. Тор же проваливается много глубже любого второго дна, ещё где-то среди бодрствования мысля о предсказуемости, касающейся Локи.       О собственной — забывая нахуй.       Вся эта его влюбленность, что подрагивает изнутри волнением. Или все же каждый не складывающийся разговор. Его топит быстро, незаметно и неумолимо — среди чужого присутствия, чужого сна, чужого дыхания и запаха, запаха, запаха. Из месяца в месяц мечтая, он обретает вновь: вот она, его постель, вот и оно, его спящее вулканическое жерло. Что может быть лучше, а, впрочем — что может быть более ужасающим? Безмятежный сон теплого, мягкого живота под его недвижимой ладонью, не имеющей прав, глубокая, столь упоительная дрема его губ, что прижимаются к нежной коже чужого затылка. Вылизать его, целовать его и слушать, слушать, слушать, как звучит его голос любой возможной интонацией. Захочет ли Локи поехать с ним, Натом и Фандралом в июле? Тор не помнит, куда они собираются ехать. Забывается все. Ничего не остается. Его левая нога протискивается между ног Локи, пока под правым боком поверхность сложенных сидений ощущается будто привычной постелью. Уберечь его, защитить, и любить, и больше не расставаться, чтобы не теряет все это — умиротворенное, неспешное спокойствие.       Он соскучился так сильно. Он тосковал, он ждал, он переваривал и принимал, принимал, принимал решения… Уже опоздал? Если бы пришел раньше, в любой момент до этого, смог бы прийти вовремя? Под его ладонью тепло чужой кожи, под его губами сам эпицентр, сама суть и смысл, воспроизводящий каждую новую цепочку чужого ДНК, что пахнет вулканической взвесью, и спящим жерлом, и неистовством, что всегда наготове. Тор лишь вдыхает, видя среди всей безопасной дремы, как мелкие, суетливые молекулы чужого запаха заполняют ему легкие, смешиваясь с кровью его тела и встраиваясь в дорожную карту кровяных телец будто само собой разумеющееся. Так и должно быть. Так — правильно. Даже когда его рот приоткрывается, прижимаясь этим движением не случившегося стона к чужому затылку?       И тут же звучит:       — Тор, что ты делаешь? — твердая, твердая, твердая интонация напряжения и замерших лавовых волн будит его моментально, вгрызаясь в ткань сна скалящейся, широкой пастью и раздирая ее на лоскуты. Те самые лавовые волны, они ведь не причинят ему вреда? Они останавливаются собственным течением, обращая с нему взгляды невидимых глаз, в то время как сам он просыпается рывком. Раскрывает глаза тут же. Вдыхает кратко, заторможено — новый виток чужого запаха уже не успокаивает, принося лишь режущее, резвое ощущение почти экзистенциального ужаса.       Потому что он оказывается в опасности?       Потому что лишь в очередной раз вряд ли намерено становится тем — кто ее несёт. ~~~       Он почти опускается до того, чтобы расплакаться где-то посреди туалета заправки, то ли от всего происходящего, то ли от чего-то определенного. Незакрытая, давящая боль, что останется с ним теперь навсегда, сама собой привлекает его взгляд к тем вещам, что раньше были обыденностью. Теперь они есть акцент. Теперь они есть крик. Радостный, полный счастья крик того Карла, что подхватывает своего то ли омегу, то ли бету на руки в нескольких метрах от входа в магазин и кружит, кружит, кружит без любого проблеска недовольства. Или, быть может, ужаса? Они ведь совсем молоды, но концепция рождения детей — социальный конструкт. И обязательство. И важная, важная, важная точка, определённо разделяющая сотни тысяч вещей на до и после.       Быть может, для них все иначе?       Начиная с истоков. И завершая последствиями. Если бы Локи не был тем, кем является теперь, он, вероятно, смог бы порадоваться за чужое, столь яркое счастье, но вместо этого лишь чувствует, как тугой, болезненный ком скручивается где-то внутри его тела — он не имеет права на эту ложь. И она ничего ему не дает. Привилегии, или кешбэк позитивных переживаний, или легкость и радостью от поездки… Только не складывающиеся разговоры. И, пожалуй, вина. Дело отнюдь не в том, что каждый сам по себе и это якобы правильно, но вся эта ложь является неуважением и отказом заботиться о Торе там, где он является ничуть не меньшей частью происходящего, чем сам Локи.       Ещё она подзуживает страх.       Что же, что же, что же случится, когда он расскажет? Как много, много, много Тор спросит с него за все вранье и все молчание? Любое принятое решение о Риме является больше блажью, чем намерением, а ещё отдает какой-то просроченной иллюзией безопасности — где бы Локи ни произнёс это, последствия придут за ним все равно. И он останется с ними лицом к лицу сам. И он же останется с этой дурной привычкой… Широкая грудная клетка золотистой кожи, что привлекает взгляд, или мощный разворот плеч? Не смотреть, не показывать интереса, не рассказывать ни в коем случае даже взглядом — об интимной уязвимости таинства. Не говорить ему, как хочется подступить ближе. Не говорить ему, как сильно хочется его поцеловать. Не говорит, не говорить, не говорить ему, как немыслимо хочется — притвориться, будто бы ничего не случилось.       Или же притвориться спящим? Среди всех ютящихся в груди переживаний о лжи и последствиях с легкостью удается заметить, но все же лишь потому что Локи всматривается — он не чувствует того самого ужаса. Жестокого, проходящегося безжалостным маршем по нервным окончаниям страха. Или даже истерики… Присутствие Тора слишком близко в той самой постели, что складывается из задних сидений серебристой Toyota, привносит в него смятение и вряд ли обладающие уместностью мысли. Нагой торс? Следы его феромона, опускающиеся молекулами на поверхность боковых дверей, потолка и даже той подушки самого Локи, которой Тор касается, обустраивая им спальное место. Легкая, удушающая невозможностью податься ближе неловкость, вот что остается ему, но все же — не ужас.       На него уходит и так слишком много времени в прошлом, чтобы он посмел появиться вновь. Локи же просто засыпает почти даже без возни, пускай и в присутствии фонового волнения за всю собственную безопасность. Тор будет угрозой? Он ещё не знает правды и, даже если догадывается, что что-то происходит, ни у кого не сможет об этом вызнать, кром самого Локи. Брок — не посмеет ему рассказать так же, как и Стив. И все же весь этот клочок асфальта, затерянный среди швейцарских полей и прилипший к боку дороги всех потерянных да неприкаянных, будто та самая рыбка… Это приносит Локи много больше волнения за собственную безопасность, чем любое присутствие Тора.       И даже в момент, когда он просыпается? Не в тот, первый раз, когда чужой еле слышный, приближающийся к их автомобилю шаг будит его. Придурок просто хочет помочиться и то ли оказывается слишком сонным, то ли просто мудаком, какого бы пола ни был — Локи просыпается от звука его шагов, Локи вслушивается в них, вслушивается во все представление чужого похода в туалет, а ещё остается среди запаха. Тор, конечно же, не на подавителях. Ему это и не нужно. Он Защитник, или он один из других, или он альфа, или же он просто таков, но так или иначе весь салон Toyota пропитывается им. Сталью, сталью, сталью металла и еле заметной нитью свежей выпечки. Чтобы разыскать ее, чтобы насытиться ею… Нет права. Нет разрешения. Внутри него просто нет — столько жестокости.       К кому-то определенному, а, впрочем, пробуждение среди ночи от звука чужих шагов оказывается пугающим, заставляя его замереть, но после ему удается заснуть вряд ли без помощи. Все это присутствие. Все это спокойствие языка фактов. Феромон. И шанс, который по итогу используется? На то, чтобы отвыкнуть от него или все-таки его разлюбить, потребуется явно много больше времени, чем можно предположить, потому что Локи знакомится с ним собственным сознание, а ещё потому что знакомится с ним просто — спать у него под боком или ужинать с ним, говорить с ним, целоваться и заниматься сексом с ним, вести с ним дела или заботиться о сохранности его и его чувств… Не окажется удивительным, если он найдет, найдет, найдет себя под утро у Тора под одеялом, но все же Локи надеется, что этого не случится.       И забывает понадеяться на то, что Тор ничего не сделает, ведь… Он ведь таков? У них оказывается пять с половиной месяцев вместо любых пяти лет. И все же они успевают. Вряд ли намерено. Вряд ли запланировано. Что-то, что-то, что-то — хорошее и настоящее. Что-то принадлежащее им двоим. Ощущение чужого рта, прижимающегося к его затылку, врывается в его сон много позже присутствия тепла ладони поверх его живота, и среагировать быстро не получается. Мутное, полное сколько-то безмятежного и позабытого в той ополовиненной безмятежности сна сознание не желает давать ему путь на поверхность реальности, лишь покачивая его на волнах — это есть спокойствие. У него есть хорошее. У него есть настоящее. И все это пахнет достаточно знакомо, чтобы можно было вовсе не волноваться.       О чем-то вроде Тора, который собирается его укусить?       Он успевает разве что открыть глаза и проснувшееся следом за сознанием тело тут же покрывается каменной коркой изнутри собственных полостей. Кровотоки замирают, сердцебиение останавливается и удушливый, на самом деле непропорциональный страх собирается где-то посреди глотки… Тор ведь не посмеет? Правда заключается в том, что у него было предостаточно времени на то, чтобы сделать нечто подобное — этого так и не случилось. Быть может, по этой причине он приезжает в Париж? И сколько к слову стоит-то весь его язык фактов, а?! Локи надеется, что не окажется у него под одеялом под утро, но кто-то или что-то решает переиграть его. Вероятно, то мертвые боги, как бы пагубно ни было перекладывать ответственность. Вероятно, то влияние металлического феромона.       Вероятно — он совершает глупость, в которой вовсе не виноват, и он влюбляется.       Проснуться определённо недостаточно для того, чтобы выжить или хотя бы сбежать, но двинуться сразу не получается. Дыхание спирает где-то в груди. Сознание мутится и мечется: Тор никогда не посмел бы — Тор делает это уже. И даже если Локи может списать с него без любого обсуждения присутствие где-то перед его глазами его же теплой, темно-зеленой кофты, списать укус — не получится никогда. Вечная принадлежность. Вечное заточение. Вечное, вечное, вечное отсутствие свободы. А кофта и правда лежит. Небольшим, отчасти вывернутым на изнанку комом где-то ниже его подушки она валяется, пытаясь спутаться с коротким, мягким ворсом золотистого пледа. Он ведь снимает ее сам? Поверить в это настолько же несложно, насколько легко почувствовать — ладонь Тора лежит поверх его живота. Но не двигается. Без попытки раздеть, без попытки предложить той настойчивостью, которой лучше не отказывать, чтобы просто остаться в живых, без любой попытки в принципе. Лишь прикосновение.       Знакомое? Локи просыпается рывком, не позволяя себе вздрагивать, и точно подтормаживает, но лишь по велению какого-то доверия к Тору и какого неверия в то, что тот действительно может поступить так… Тор бормочет:       — Я так сильно скучал по тебе… — сонный, спящий и определённо не собирающийся ни провоцировать диалога, ни вслушиваться в ответ. В его голосе звучит облегчение, что режет Локи по сердцу много безжалостнее, чем любой возможный испуг перед лицом подобного положения вещей. Он сам, и Тор за его спиной, и теплое прикосновение губ прямо поверх того места, где никогда, никогда, никогда не будет следа чужих зубов… Тор скучал по нему? Он приезжает в Париж, до того успевая прийти на благотворительный вечер Regeneratio. Он привозит с собой в Париж кольцо, а ещё лжет, мол Тони сказал ему, что Локи переезжает, но все равно говорит — он влюбился. Локи привлекает его. Он хочет вернуть их хорошее, их настоящее, а ещё он хочет — быть с Локи семьей.       И его ладонь остается недвижима, допуская наглость, но сохраняя какие-то границы не тронутыми. И каждый новый его вдох слышится настолько знакомым… Просто надышаться. Просто почувствовать. Просто вернуться к какому-то из тех ощущений, что остаются в прошлом. Локи знает — какого это; проводя из недели в неделю в надежде на то, что однажды он перестанет и ему перехочется. Он больше не будет принюхиваться.       Или ему повезет много больше и люди перестанут делать выпечку и ее продавать?       Или вовсе случится апокалипсис, потому что иначе… Это знакомо и остается таковым отчего-то даже сейчас. Он замирает, чувствуя, как движение остается в теле наравне с готовностью бить феромоном. Он чувствует, как страх полнеет среди глотки, но он все же может говорить, он все ещё может приоткрыть рот и, не отрывая напряженного, взволнованного взгляда от еле видного в сумраке тёмно-зеленого кома своей теплой кофты, произнести:       — Тор, что ты делаешь? — достаточно громко. Достаточно отчетливо. Не отстреливать пространство звуками, но все же сделать все самое необходимое — разбудить его. После спросить с него. После… Признаться ему? От вопроса, но все же от звука его голоса Тор дергается всем телом и отшатывается вряд ли даже двумя секундами позже с хриплым, слишком отчетливым:       — Блять… — стоит ли ожидать от него чего-то другого, чего от него вообще стоит ждать и чего стоит остерегаться — Локи чувствует, как чужая ладонь пропадает с его живота в момент и как испаряется тепло чужой груди, прижатое к спине. Из-под бока выскальзывает другая рука, без любых намеков произнося все теми же фактами, фактами, фактами: Тор отодвигается. Случайно натягивает одеяло между ними, запуская внутрь не холод, но какую-то прохладу утреннего, предрассветного солнца. Должна ли она быть там и где ей место? Тор определённо успевает оккупировать его, потому что иначе назвать не получится ни ту его ногу, которая успевает затесаться между ног Локи в объятии, ни все остальное, ни, впрочем, его всего — хватает разве что вопроса, хватает разве что пробуждения и не остается ничего. Только тяжелый выдох где-то у Локи за спиной, вовсе не скрывающий переживания и даже подтверждающий его уже звучащим: — Я… Блять, извини, я… Я не собирался кусать, — на самом деле у него не получится оправдаться и они оба точно знают об этом, но сам Локи мыслит с какой-то мелкой, печально вздрагивающей в уголке улыбкой. Он ведь знает и сам? Он мыслит: что Тор не посмел бы так с ним поступить. То есть доверие. То есть гарант настолько же хрупкий, насколько бессмертный и мощный. А Тор звучит задушено, Тор звучит непропорционально и словно бы разочарованно — слова ему явно не даются. Он шепчет куда-то в собственную ладонь: — О боги…       Что он скажет и как он объяснит? Локи явно стоит отодвинуться, подняться, уйти, а ещё… Не совершать, не совершать, не совершать ошибки выживания. Только поверх его живота, пускай даже тот остается среди тепла и под одеялом, ощущается прохлада отсутствия чужого прикосновения — ничуть не меньше, чем след поцелуя на затылке. Когда это случается с ним? Он сам не старается определённо, пускай даже прикладывает усилия — не ради того, чтобы стать для Тора той мишенью, которой так и не становится. Но засыпает рядом с ним. Но все же спит спокойно. Но все же под утро находит себя у него под боком? Почти и много больше, много глубже, много опаснее, а Тору вряд ли стоит в действительности хоть в чем-то оправдываться.       Он приезжает в Париж и он привозит кольцо. Он успевает соскучиться. Он предлагает стать семьей, он влюбляется, он, он, он… Локи не лжет ему, соглашаясь.       Локи лжет ему просто.       Предрассветный, самый темный час морозной июньской прохлады. Бескрайнее швейцарское поле где-то за их окнами. И все же дорога — потерянных, потерянных, потерянных и неприкаянных. Какой вообще смысл несёт в себе второе слово? Локи так и не приходит в движение, оставаясь лежать на месте. Лишь в нервном кулаке напряженно стискивает край одеяла да чувствует — ком какого-то страха, что мешает ему сделать полноценный вдох, сменяет собственную личину на печаль разочарования. Вот эти тихие, неспешные утра вне времени и пространства. Вот эти прикосновения, поцелуи, весь этот металлический запах чужого феромона… Все то хорошее, к чему он привыкает. Все то настоящее, что случается с ним.       Лишь в прошлом? Тор замирает тоже, потому что на самом деле ждёт, потому что в этом не стоит даже сомневаться, и Локи отвечает на всё его отстранившееся как можно дальше прочь ожидание:       — Все в порядке… Ты… — не так, как стоило бы. Не насмешкой, не одной из тех самых, не складывающихся фраз. Все и правда в порядке? Ему придется признаться, ему придется сказать это где-то среди Рима в надежде на то, что безграничных город пересечения всех дорог мира сможет вместить его боль, его разочарование и конфликт, что обязан будет случиться. Иначе уже не получится. Он должен отшутиться сейчас — он даже не двигается. Только моргает, успевая потерять четкость собственного, увлажнившегося взгляда, успевая потерять вид на собственную тёмно-зеленую кофту, и на весь сумрак предрассветного часа, и на тот самый золотистый плед. Золотое, золотое, золотое руно? Вся его нежность и вся его сила, вся его чувственность и вся его бережность под руку со всей беспринципностью. И, конечно же, под руку с языком фактов. Локи произносит, уже слыша слишком отчетливо, как дрожь прорывается в его голос: — Ты можешь…       На самом деле ему стоит сказать не это. Он успевает испугаться, пускай даже не сильно. Он успевает почувствовать слишком многое, а ещё совершенно не желает обманывать, не желает врать и предавать, но слово рвётся само, будто бы выдавая обманчивую надежду — если он полежит так ещё минут пять, среди этого чужого феромона и чужих прикосновений, этого хватит на всю жизнь.       Этого не хватит никогда.       И без этого можно жить.       Но прежде чем жить — придется это вначале пережить.       Он ведь сможет? Он поганит все уже и ему не хватает даже сил на то, чтобы договорить, на то, чтобы произнести хотя бы одно из всех тех запретных признаний… Это хорошо. Не было изначально, стало в процессе и сейчас является таким же. Просто хорошо. Даже сейчас, даже в территориях всего испуга от подобного пробуждения — Тор не пытается ни подмять его, ни раздеть, ни облапать. Обнюхивает, пытаясь надышаться им, а ещё среди сна признается: он правда очень сильно скучал. И его ладонь остается лежать недвижимым прикосновением поверх живота Локи, произнося много громче любых слов и действий.       Он будет спать, но даже среди сна — он будет помнить и будет заботиться.       Он говорит сейчас:       — Могу? — удивление, удивление, удивление, и Локи ни за что не обернётся к нему, потому что тогда все сломается точно, но проблема мала и огромна — кое-что сломано уже. Ему не нужно говорить уже сказанного. Ему нужно отодвинуться, отстраниться, притвориться и перестать портить… Тор не заслуживает. Тор стоит много дороже. У Локи получается разве что зажмуриться и сдержать болезненный, тяжелый смешок, что полон накатывающих слез: звучащее в чужом голосе удивление почти граничит с недоверием. И речь определённо не идет ни об укусе, ни о чем-то ещё настолько же безжалостном, но все то, о чем речь идет уже — вот оно, их хорошее. Вот оно, их настоящее. Локи лишь жмурится, уже вдыхая, уже собирая какую-то кучу, какую-то кучку сил, чтобы произнести спокойно и ровно каждое слово, какое-то слово и какие-то слова о том, что он передумал, а после отстраниться. Глаза почти позорно наполняются слезами, пусть даже каждая новая мысль, беспомощная, вовсе не звучит обвинительно… Может ли он злиться на себя? Или все же винить? Происходящая с его согласия и подачи ложь априори является отвратительной, но хочется разве что укутаться в это одеяло, пропахшее феромоном Тора, а после притвориться — ничего, ничего, ничего этого не было. Жаль, время не содержит в себе жалости. И вместе с шорохом чужого движения уже звучит: — Ты помнишь стоп-слово?       Из всего того, что Тор может спросить. Из всего того, что Тор может сказать. Локи чувствует, как самые кончики теплых пальцев задевают его позвонки у поясницы. Костяшками и нежностью, нежностью, нежностью — ещё немного и прикосновение станет более ощутимым, но прежде ему нужно согласиться, но на самом деле ему нужно отказаться и на самом деле ему нельзя, нельзя, нельзя усугублять, потому что это жестоко, а все же… Он произносит еле приоткрывая рот и еле двигая губами:       — Я бесплоден.       Вероятно, ему стоит как-нибудь разыскать энциклопедию или собрание исторических сочинений о том, как были найдены слоны. Как их открыли впервые, как их описывали, как с ними знакомились, а, впрочем — поможет ли это? Он решает выждать до Рима, быть может, потому что ему удается выдерживать дистанцию, но все же потому что кажется, что в Риме будет безопаснее и Рим сможет, сможет, сможет вместить то, что у него самого вряд ли получится… Пять с половиной месяцев, больше половины из которых он проводит в постоянном ужасе и постоянных когнитивных ошибках, с которыми бьется один на один — с присутствием Тора где-то за собственной спиной. Тор говорит языком фактов. У него обыденно красивые, сильные и неимоверно мягкие в прикосновениях руки. Он бывает бурчащей врединой много чаще, чем агрессивной угрозой безопасности, пускай и тем, и тем оказывается чрезвычайно редко. Стивен называет его одним из других, Локи — отказывается, отказывается, отказывается называть вещи своими именами, но все же фундамента реальности это не отрицает.       Он правда хочет позвонить там, в апреле.       Просто оказывается слишком поздно.       Тогда или уже сейчас? Мироздание раскалывается надвое бесшумно, отдавая ему ощущение свободного, сдавливающего грудь болью падения и чужих, замерших в прикосновении кончиков пальцев поверх его поясницы. Они больше не двигаются. Тор останавливается тоже. И Тор молчит. Замереть, не дышать, не подавать признаков жизни и надеяться, что угроза обойдет стороной? Локи не даст себя в обиду и не позволит себе навредить, но любое из тех усилий, что ему придется приложить теперь, чтобы объясниться, не уменьшит всей боли — ничто не вернётся. Его хорошее упущено. Его настоящее осталось в прошлом и все двери туда уже заперты. По крайней мере он сможет вызвать себе такси до Люцерна и улететь оттуда в Бухарест, если Тор не захочет ехать с ним дальше и, конечно, если в Люцерне есть аэропорт. По крайней мере он не посмеет, не посмеет, не посмеет разреветься и… Откуда-то из-за его спины звучит еле слышное:       — Ладно, — разобрать интонацию не удается, разобраться в переживании, разобраться в том, что ему нужно сказать и как ему лучше объяснить, как именно ему лучше всего извиниться, не ради того, что уменьшить собственную вину, но ради того, чтобы быть понятым и… Убедить, что он не хотел причинять вреда? Локи приоткрывает рот, разве что сглатывая давящий у корня языка ком, и тут же закусывает щеку изнутри — по плечам пробегает мелкая волна напряженных, настороженных мурашек, когда рука Тора приходит в движение. Нежное, нежное, нежное прикосновение, шорох того тела, что переворачивается на бок вновь, уже приближаясь и уже изгоняя всю прохладу, что успела пробраться под натянувшееся между ними одеяло… Локи чувствует, не веря, и все так и продолжает смотреть на ком своей тёмно-зеленой кофты, на самом деле вовсе ее не видя. А после, после, после Тор говорит: — Ты помнишь стоп-слово?       Вновь. И опять. И нуждаясь в подтверждении. Он ведь просто не понимает? Быть может, слышит что-то не то? Быть может, Локи говорит недостаточно громко? У них ведь ничего и никогда уже… У Тора есть множество качеств, но глупость, как одно из них, приписать ему не получится и через пару десятков лет. Он знает, как планировать дела. Он знает, как распоряжаться властью. Что есть хорошо, что есть плохо, что ему нужно и в чем — он не нуждается. Вероятность того, что он просто не понимает ситуации, опускается до нулевой отметки, оставляя Локи один на один с прозвучавшим вновь вопросом и с ощущением того поглаживания, что доходит до его бока — остается там. Ни вперёд, ни назад, лишь ожидание ответа, разрешения и всё же нового, нового, нового признания. Все то хорошее, все то настоящее — он сам ведь так и не произносит ничего, просто принимая кольцо, в то время как Тор успевает высказать слишком многое.       И сейчас говорит тоже, пускай даже задаёт вопрос.       Локи хватает разве что на шепот:       — Да, — но на то, чтобы действительно поверить, его не хватает совершенно. Тор не — понимает, понимает, понимает. Тор не — слышит, слышит, слышит. Объяснить ему, лишить его той надежды, которая пуста, или же говорить с ним, но все же… Только после звучного согласия — Тор подвигается, возвращаясь в свое прошлое агрегатное состояние. Оно и правда подходит ему или же ему подходит именно Локи? Тронув его макушку где-то сзади прикосновением губ и поцелуем, Тор прижимается грудью к его спине и, пробравшись коленом между его ног, обнимает за бедро собственным. Присутствие его тела, присутствие его феромона или все же тот самый медленный, тяжелый вздох — он услышал. Он все понял. Теперь он знает. От этого станет легче? Его ладонь выглаживает Локи бок, а после с осторожностью непрерывного прикосновения прижимается к животу. То же, то же, то же самое место отнюдь не является таковым, потому что в этот раз его ладонь накрывает Локи пупок и мизинцем да безымянным пальцем пробирается под ткань спортивных штанов. Не вздрогнуть не получается так же, как не вздохнуть, потому что — дальше прикосновение так и не идет. Локи просто жмурится, пытаясь вдохнуть спокойно. Вдох все равно выходит рваным, но хотя бы без всхлипа.       Как много значения имеет это? Как много значимости остается в прошлом? Тор прижимается к нему со спины, покрывая медленными поцелуями его волосы и делая новый в череде прошлых, будто бы не прерывавшихся вдохов. Его привлекает феромон — его привлекает Локи. Он говорит, и говорит, и говорит об этом снова, и снова, и снова, а ещё аплодирует стоя после того, как Локи заканчивает собственное выступление на конференции. И просто приезжает, и просто привозит кольцо. Где берет его на самом деле? Среди предрассветных сумерек не остается громкости любых возможных звуков, кроме того шороха, с которым кончик чужого носа зарывается в пряди его волос на затылке.       А после целует поверх еле заметного шрама.       Точно так же, как среди сна? Теперь это реальность, но она неотличима. Бережностью, бережностью, бережностью и всей той заботой, что заставляет Локи зажмурится, а после через силу разжать кулак и выпустить скомканный в пальцах край одеяла. Его хорошее или его настоящее — только его ладонь, что дотягивается до руки Тора случайно, слишком быстро, слишком необходимо… Простое «ладно»? Это все? Ему не может быть плевать и Локи никогда не станет соревноваться за первенство с его жизнью, потому что это нелепо и бесполезно, но все же — Тор дает свой ответ с минуту или две назад. Тор же сплетает собственные пальцы с Локи прямо поверх его живота сейчас. И вздыхает вновь, целуя, целуя, целуя и прикасаясь к уязвимому затылку самым кончиком носа.       Исключительная нежность не провоцирует на слезы, потому что кроме нее есть сотни и тысячи других вещей, а, впрочем — единое. Ему ведь так и не удается увидеть, как Тор кривится в отвращении? Но — кривится ли Тор? Он сплетает их пальцы поверх низа живота Локи, путается собственными с его, а ещё возвращается, возвращается, возвращается после того, как Локи разрешает — агрегатное состояние. Обнять его, прижаться к нему, протиснуться коленом между его ног и перекинуть бедро через то, что принадлежит самому Локи. Если двинуться сейчас, Тор отпустит. Если не двигаться, ничего, ничего, ничего не случится. Лишь медленные движения самого кончика носа, а ещё поцелуи. В затылок, ближе к боку шеи, в выступающий верхний шейный позвонок и на границе волос… Локи пытается дышать ровно, но все же правда в том, что это не помогает сразу, и вряд ли помогает через пять минут, и вряд ли сможет вообще ему помочь. Не расстраиваться? Не думать? Не плакать или не показывать слабину? У низа его живота теплое, теплое, теплое прикосновение, что оказывается там не случайной попыткой обнять каждое его переживание и каждую мысль, а ещё передать — ладно. Хорошо. Это ничего не значит или значит слишком многое, чтобы разбираться? Это определённо значит недостаточно, чтобы Тор не подвинулся вновь и не обнял его.       Это определённо значит недостаточно, чтобы изжить со свету прошлого — все их хорошее и все их настоящее.       Локи шепчет:       — Тони правда сказал тебе, что я переезжаю? — сипло и сдавлено, но по воле великой необходимости отвлечь себя, переключить собственное внимание и хоть как-нибудь успокоится… Настолько ли важно, что Тор ответит — ничего важнее только что случившегося уже не будет. Лгать больше не придется. Но придется ведь обсудить? Тор вздыхает за его спиной и трется кончиком носа у основания его шеи почти щекоткой, но все же той нежностью, за которую расплатиться не получится. Вероятно, никто и не попросит платы. И все равно она останется много дороже любого золотистого пледа цвета его светлых волос, много дороже любого Золотого руна. Тор откликается:       — Ага… Я приходил на семейный обед в прошедшую субботу. Оказалось, родители его тоже пригласили. А потом в разговоре выяснилось, что они все знакомы. Уже слишком давно, дольше, чем я живу… — ничего удивительного, ничего исключительно нового. Завершенная история, описаная ещё где-то среди тех писем, которые Локи читает в свои четырнадцать, лишь сейчас понимая — то был Фригг. Статный, величественный омег, что был так сильно дорог его папе… Они все ведь желали изменить мир, не так ли? И у них не вышло. И на самом деле вряд ли возможно было порадоваться тому, что теперь на их месте был он сам, да Тор, да, быть может, Фандрал и кто-то ещё. Был ли зол Тор за то, что Локи утаил от него все это по незнанию, потому, что не смог догадаться сам и не смог бы никогда — среди всех тех его слез, что уже пропитывают подушку где-то у него под щекой, думать не получается. Среди всех тех поцелуев, всего чужого присутствия и всего, всего, всего металлического запаха. У него получается задать сиплый, сдавленный вопрос, который вовсе его не спасает, и он получает тот ответ, за который злиться на Тони просто не хватает сил. Ну, мудак он. Кретин и ублюдок. Желает ли свести их, желает ли подтолкнуть Тора этой ложью — даже если у него получается именно это, Локи никогда не выскажет ему благодарности, потому что любая приложенная рука не является гарантом чего угодно. А Тор целует его поверх тех территорий, в которые когда-то давно теперь уже мертвый Видар пыталась вгрызться насилием и жестокость. И Тор говорит еле слышно: — Они рассказали мне про Фарбаути, — добавляя много печальнее: — Мне жаль, что так вышло.       Что именно он имеет в виду. Что именно он подразумевает. Большой палец его руки приходит в движение, поглаживая Локи по животу тем самым успокаивающим жестом, от которого остается разве что закрыть глаза. Притвориться, что ничего не случилось — уже не выйдет. И врать дальше не получится, потому что на самом деле врать дальше просто нет смысла. Той лжи у Локи просто не остается. Привычка или влюбленность? Он был бы не против переехать назад в поднебесье. Провожать солнце вечерами, глядя на его шаги через панорамные окна. Снова делит ванную, снова временами собираться вместе на все эти невыносимые званные вечера и светские ужины. Просыпаться в будни в отсутствии Тора и присутствии его запаха — просыпаться в выходные вместе с ним. Вновь поехать в медовый месяц? Только если в Альпы, а пока что… Не открывая глаз и не имея возможности оторваться ощущениями от каждого, столь нежного прикосновения чужих губ, Локи бормочет:       — Да… По крайней мере никто не посмеет тронуть его больше, — на самом деле он не хочется и не может думать об этом сейчас. Быть может, они обсудят это когда-нибудь после. Быть может, уже никогда. Рассказывают ли Тору его родители о мутационной триаде? Так много тем и так мало, мало, мало всего того времени, которое они, конечно же, не обсуждают. Решает ли брачный контракт, о котором Локи успевает сказать, решает ли хоть кто-нибудь ещё хоть что-нибудь… Где-то у основания головы комкается утомленная усталость толь неожиданных слез и столь неожиданных итогов всех его переживаний, пускай даже ему самому хочется, хочется, хочется — обернуться. Обнять лицо Тора ладонями, поцеловать его и, быть может, все-таки рассказать, но лишь ему одному — что же, что же, что же за таинство на самом деле случается той ночью после благотворительного вечера, устроенного Regeneratio в мае. Стивену рассказывать так и не придется, со Стивеном не придется обсуждать привычку, но все же среди утомленности темного предрассветного часа Локи шепчет случайно и еле слышно: — Мы можем выехать раньше, если ты… — грозное и безжалостное «торопишься» так и не добавляет. Когда-нибудь — придется спросить. Когда-нибудь — придется поговорить. Тор лишь вздыхает, прижимаясь лбом к его голове, а после откликается ничуть не громче:       — Мне некуда торопиться. И ты можешь поспать ещё, если хочешь, — что звучит в его голосе и правда ли, правда ли, правда ли его язык фактов все ещё жив, а, впрочем. Живо стоп-слово. И сам Локи жив все ещё тоже. Его хорошее с ним. Его настоящее у него за спиной. Тор ведь выбрал все уже, не так ли? Не верить ему, значит сомневаться в нем, но сомневаться в нем — значит выбрать угрозу. В то время, как он шепчет мягкостью, заботой да нежностью вновь, и опять, и снова: — До рассвета ещё далеко, я сберегу твой сон.       А поле острожным движением просовывает вторую руку Локи под бок, накрывая ее ладонью его диафрагму. Объятие, что не посмеет неволить, лишь отдавая — что-то таких объемов, что ни единый Рим никогда не сможет это вместить, как бы велик и громаден ни был. Локи вдыхает рвано, но все же так и не разворачивается. Чуть позже. Быть может, в этом дне. Быть может, в следующем. Если он спросит, Тор ведь разрешит ему себя поцеловать? Среди островка асфальта, затерянного где-то в швейцарских полях и подле дороги всех потерянных да неприкаянных, он проваливается во влажный от слез и все же полный облегчения сон. Там пахнет металлом совсем недолго, а после начинает пахнуть свежей, ещё теплой выпечкой.       Там ему никто, никто, никто не рассказывает: однажды, через пару, или тройку или больше часов ему придется проснуться — и, когда это случится, разверзнется ад наяву. ~~~       Ему априори не нравится оказываться у Локи за спиной и теперь это становится фактом много большим, чем даже в ночь после их фиктивной свадьбы. Данность. Фундамент. Личная база его сознания? У Локи за крепкой спиной широких плеч и ровной позвоночной линии прячутся вряд ли страхи, но определенная жестокость, которая никогда не существует собственной безжалостностью по душу Тора или по чью-либо еще. Что значит наткнуться на нее по случайности, что значит просто столкнуться с ней… На то, чтобы догадаться о предпосылках и выстроить, выстроить, выстроить ровную линию последствий прошлого ему требуется разве что несколько мгновений — это есть бесплодие.       Почему Локи действительно соглашается принять кольцо?       На то, чтобы разобраться в хитросплетениях его мыслей, точно может потребоваться не один век и даже не пара подобных, и Тор к тому же разбираться определённо не собирается. Мыслить, как он, действовать, как он, вызнать, вызнать, вызнать всю суть подоплеки… Он знает достаточно. И Локи принимает кольцо, отказываясь сейчас и навечно играть с ним свадьбу вновь, но говоря — им нужен будет новый брачный контракт. Им нужны будут четкие, записанные на бумаге обязательства, не заверенные государством и существующие в узкой щели пространства между ними, им нужны будут гарантии, они сделают это рассудительно, разумно и по взрослому, а все же — безопасность. Вот что нужно будет им. Вот что нужно будет именно — Локи.       Смог бы Тор заметить, если бы это не было произнесено? Смог бы увидеть отсутствие слов сквозь весь флер влюбленности? Самым лучшим в происходящем было отсутствие его личного помешательства и любого вида сумасшествия, потому что он все ещё видел, он все ещё мыслил, он все ещё всматривался — даже будучи волнительным, происходящее оставалось полным фактов. Слова о брачном контракте или согласие остаться ночевать с ним на парковке заправки где-то между Берном и Люцерном, а может и простое, чрезвычайно краткое и слишком честное: не смог.       Дотянуться до телефона. Набрать номер. Позвонить и сказать… Что-то определенное? Тору требуется разве что несколько мгновений на то, чтобы связать присутствие чужого запаха на этаже его жилой башне в апреле с теми словами, которые Локи произносит в прошедшем, предрассветном утре, пускай даже фактов не хватает, пускай даже обсуждение вряд ли является возможным… Локи и правда мыслит, что подобная мелочь станет чем-то решающим?       Временами отсутствие чего-либо может быть более показательным, чем любое присутствие. К примеру, звонка — но Локи говорит про брачный договор почти сразу, как только принимает кольцо, а может и за мгновения до этого. Он обдумывает это заведомо. Даже если не знает, зачем Тор приехал, мыслит о чем-то собственном. И планирует? Временами отсутствие значит многое, но все же слова о брачном контракте звучат, потому что на самом деле и глобально между ними ничего не меняется, потому что на всем этом строится их хорошее, на всем этом строится их настоящее, даже вопреки звучащему в самый темный предрассветный час — бесплодие, бесплодие, бесплодие.       Где высадить его из машины и где с ним распрощаться? Глупости. Но все же оказавшись за его спиной, Тору не стоит забывать никогда больше — в этих территориях никто не станет проверять его на прочность и вряд ли кто-то будет что-то с него спрашивать, а все же там живут мрачные, больные и уродливые тени. Ни биться, ни воевать с ними не получится так же, как защититься от приносимой ими боли. Но пережить встречу с ними сейчас, как и прежде, значит — обрести.       Он не успевает заметить, как засыпает среди вулканического феромона и отсутствия любой существующей лжи, но точно запоминает, как среди дремы в какой-то момент чувствует чужую возню. Через два часа, через три или все же через все четыре, это случается с ним в прошедшем утре, предлагая лишь единый вариант развития событий — разжать объятья и выпустить, выпустить, выпустить. Локи ведь вернётся? Все то волнение, что не желало умирать и нашептывало о великом зле, пропадает случайно в самом темном предрассветном часу, оставляя после себя лишь тоскливую, длинную ноту печали где-то в камерах сердца. Она звучит из часа в час. Подрагивает, резонирует и остается с ним, не мыслью о любом собственном возможном будущем, но переживанием — вот ведь он, тот самый рослый, крепкий омега, что выглядит сейчас таким же нескладным и плавным, как и в их первую встречу.       Выглядит обычно.       Выглядит тем, с кем Тор хотел бы провести жизнь.       Что случается с ним и всё ли с ним в порядке? Говоря с ним среди темного предрассветного часа, Тор слышит запертое в его голосе рыдание, но невозможность подобрать любые слова сковывает его, сужая спектр возможных ответных действий до тех, что банальны и правильны: подвинуться к нему, получить разрешение, обнять его, а после не отпускать. Догадываться о том, насколько большую важность присутствие бесплодия играет для Локи не приходится, потому что новое пробуждение около девяти часов утра встречает Тора ярким запахом вкусного кофе, чужого табака и швейцарских полей. Дверь багажника поднята вверх. Уже переодевшийся Локи сидит на его краю и курит.       Правда приносит ему кофе.       Правда смотрит в глаза, когда оборачивается, заслышав, что Тор проснулся.       Не бежит, не бежит, не бежит — никогда больше или только сейчас? Каждый не складывающийся разговор обрывается случайно и сам собой. Тор завтракает кофе и свежими, только завезенными в кафешку сырниками, которые Локи покупает для него. Почти настоящий завтрак в постель? У Локи на самом деле никогда не получилось бы солгать, никогда не получилось бы предать и вряд ли действительно получилось бы разбить Тору сердце — вот что является правдой. Волнение исчезает, оставляя за собой разве что длинную, так и звучащую ноту печали. Ещё не оставляя никакого размышления.       Фригг, вероятно, будет в ужасе? Это определённо не его дело, это личное Тора и свое личное он будет обсуждать только со своим омегой, если то обсуждение ещё будет когда-либо необходимо. Сейчас в любой спешке нет смысла. Здесь и сейчас у него завтрак почти в настоящую постель, заспанная попытка умыться в туалете заправки, а ещё тот самый крик, что будит его много лучше и много беспардоннее любого запаха кофе…       — Даг…? Алло, да, я уже… Да, я уже проснулся, слышишь? Сейчас буду выезжать и… — безымянный омега, вышагивающий по десять шагов на север и по десять обратных на юг во вчерашнем дне, на самом деле паркуется не настолько близко к ним, чтобы его разговор можно было бы расслышать в деталях, но сам факт его голоса — это шум. Вряд ли пагубный, лишь непривычный для самого Тора, он начинается в собственном звучании ещё вчера вечером, когда их привозят эвакуатором в этот забытый всеми богами бетонный островок посреди полей, и впитывает, впитывает, впитывает десятки, если не сотни звуков… Смех, то и дело доносящий из автомастерской. Перезвон колокольчика, висящего на внутренней двери магазина заправки. Запах, принадлежащий кофе. А ещё, конечно же — тишина той пустующей трассы, что бежит мимо. За весь вчерашний вечер и всю ночь по ней не проезжает ни единая машина. И новое, новое, новое утро встречает Тора чужим голосом все же много больше, чем любым запахом того кофе, который Локи приносит ему, потому что следом за чередой оборванным фраз следует, следует, следует: — Что? Подожди, о чем ты… О чем ты, блять, говоришь вообще, Даг?! — быть может, Тор раскрывает глаза до, быть может, прямо в моменте, но все же интонация резвой, оскаленной болью злобы режет ему по слуху вряд ли меньше, чем весь существующий в этом подобии Бермудского треугольника шум. По крайней мере Локи называет это место именно так? Что-то странное, что-то непропорциональное, случайное, неподдающееся подсчетам и все же — дорога потерянных и неприкаянный. А в темном предрассветном часу звучит признание цвета сдавленного рыдания омежьего голоса. Могло ли оно прозвучать в другом месте и в другое время? Каждое слово Чака и вся поволока какой-то глупой предначертанности, существующей в этом месте, точно заявили бы, что все, случившееся здесь, должно было случиться именно здесь. Не то чтобы Тор хотел бы оспаривать это или ввязываться в дискуссию, но он проснулся — по нежности запаха принесенного ему кофе, по агонии трагедии, раздающейся откуда-то со стороны чужого не менее безымянного, чем сам омега, пикапа: — При чем здесь Джереми, а?! Я говорил тебе раньше, и я повторюсь вновь, в последний раз, Даг, я, блять, не трахаюсь с ним, он мой друг, хватит…! Ч-что? Как ты можешь так говорить, я же… — персиковая кенгурушная толстовка и по десять шагов на север, чтобы после случились десять шагов на юг. У него точно есть имя, но отчего-то все, что запоминается Тону о нем среди физических ощущений — он выглядит нежным. Как бы ни пах, вероятно, пахнет именно так. Высокий, полноватый, лет двадцати и очень расстроенный, что поломкой пикапа, что всей этой ситуацией… Но Джереми обещает прилететь, приехать, примчать, если потребуется. Пока сам омега едет из самого Манчестера, у Тора же спросонья не получается воссоздать ни единой мысли о том, что он бы ни за что не поехал в такую даль, но все же — поехал уже. За Локи. За ответами. За согласием. Ради — них обоих и их настоящего, их хорошего. Поехал бы, на самом деле и в Австралию, и в Канаду, и на Марс бы тоже поехал, тут, правда, одной машиной обошлось бы вряд ли, но правда была чрезвычайно обыденна — поехал за Локи. По следам лжи Тони о переезде. Со словами в руках. И с предложением… Куда едет тот безымянный омега, что будит его шумом собственного голоса много лучше, чем мог бы разбудить любой запах кофе? Уже успев поерзать под одеялом и, приподняв заспанную голову, встретиться взглядом с обернувшимся к нему Локи, Тор слышит, как раздается: — Я не приеду к тебе. Я еду назад домой. Я блокирую твой номер и, если ты вновь попытаешься связаться со мной, я заявлю на тебя о преследовании. Все кончено, Даг. Я тебя бросаю.       Дорога потерянных и неприкаянных на самом деле вряд ли чем-то отличается от любой другой. Вероятно, магическим свойством ее наделяет слово Чака. Вероятно, все это — лишь набор случайностей, которые Тор перебирает одну за другой собственной мыслью, будто четки священника. Первая бусина, вторая, третья и дальше… Телефонный разговор действительно обрывается. А после звучит болезненных, плачущий скулеж. Тор забывает двинуться в ту секунду, так и оставаясь смотреть Локи в глаза — быть может, по удаче собственной обездвиженности видит, как чужой взгляд обращается, обращается, обращается… В том интервью, которое является купленным ещё даже до того, как начинается, Хелл говорит, что это призвание. Быть таким, как Локи. Делать то, что делает Локи.       Сражаться так же, как сражается Локи?       Тор видит, как его взгляд обращается самой глубиной суровости и твердости, а после слышит, как звучит негромкое:       — Я сейчас вернусь, — без просьбы, без необходимости в разрешении и без напоминания о том кофе, который вскоре, вероятно, остынет. Локи отворачивается, поднимается с края багажника, на котором сидел, и сбрасывает почти скуренный бычок на землю, втаптывая его в асфальт. Тор априори не собирается его останавливать. Тор же, минуту и даже меньше спустя, слышит, как издалека звучит без шума, без гомона и той спокойной тишиной, что как будто бы более привычна: — Привет. Меня зовут Локи… Я услышал, как ты плачешь. Я могу чем-то помочь?       Та интонация, с которой Локи говорит в том мгновении, отнюдь не напоминает его же голос, остающийся где-то среди конца января, а может и начала февраля, где-то там, в тех территориях, где бесчинствует месть Хелла… Нет-нет, тогда, вернувшись в квартиру, то ли их общую, то ли принадлежащую Тору, Локи замирает на пороге его кабинета и говорит совершенно иным голосом, жаль, подтекст — не меняется. Его присутствие. Его неуживчивость в отношении любой безучастности. И, конечно же, призвание, призвание, призвание. Пожалуй, в него невозможно было не влюбиться. У Тора подобное не получилось бы уж точно, даже если бы он постарался.       В реальности — не старался вовсе.       Оглядев неспешным движением глаз просторный, обитый светлым, с черными прожилками мрамором холл римского филиала EpoqueHotel, Тор ленивым движением перекатывает среди собственного сознания каждую из мыслей… Они пытаются настичь его? Они приходят с войной? Как Чак и обещает, они с Локи уезжают с миром из швейцарского Бермудского треугольника и без лишних сложностей достигают Рима. На дорогу истрачивается почти десяток часов. Две остановки ради обеда и его подобия сначала на границе Швейцарии, а после в Милане. Несколько разговоров, привычных, почти достигающих черты произнесенного «дорогой», а ещё, конечно же, закинутые на приборную панель ноги Локи. И ровная, столь упоительная для взгляда линия бедренной мышцы, сбегающая, сбегающая, сбегающая… Прятаться за ней больше не хочется, пускай сама она обретает определенную значительность — желание коснутся становится данностью даже тогда, когда часов через шесть их поездки до Рима все становится будто бы хуже, чем даже было до. Что же, что же, что же случается? Что же, что же, что же происходит? Уже сейчас, неспешно ведя за собой шум колесиков своего чемодана по мраморному полу римского EpoqueHotel, Тор, пожалуй, даже разыскивает сам момент, но будучи внутри него все же упускает. Или ему так кажется, но…       Та секунду, в которой Локи случайно роняет собственный телефон куда-то под сиденья и им приходится съехать на обочину трассы, чтобы он мог его найти.       Телефон разрывается вибрацией приходящих уведомлений почти без секундной заминки.       Какой-то спам или же какой-то программный сбой? Самое первое уведомление Локи, вероятно, успевает увидеть. По крайней мере Тор позволяет себе подобное мысленное заключение, потому что, при всей внешней телесной нескладности, Локи никогда не был одним из рода неуклюжих или подвида неосторожных. И «по крайней мере» является определённо важной конструкцией, потому что — Тор так и не спрашивает. Локи ничего не говорит. Телефон, кажется, выключает. Они просто продолжают ехать. Все просто становится, становится, становится ещё хуже, чем было и до темного предрассветного часа, и до всей дороги потерянных и неприкаянных, и даже до их встречи в Париже… Вероятно, Тору стоит задуматься о так называемой шкале пиздеца происходящего, чтобы ранжировать обстоятельства.       Для начала, правда, было бы неплохо об обстоятельствах знать?       — Добрый вечер. Могу я вам чем-то помочь? — миловидный, явно не молодой омега, стоящий за стойкой регистрации, несет на груди песочного цвета жилет и бейдж с именем Лука, Вначале он здоровается с Локи, потому что тот подходит к стойке первым. После — переводит взгляд к Тору, успевая и улыбнуться ему чуть ярче, и быстро осмотреть. Быть может, успевая даже оценить привлекательность? Тони бронирует номер для Локи в собственном отеле, но скорее уж просто отдает распоряжение выделить его, потому что в этом заключается вся суть власти, в то время как Тор с помощью Сенда бронирует себе другой номер и отказывается спрашивать, отказывается уточнять, отказывается обсуждать просто… Насколько выбранный Тони номер велик? Поместятся ли они с Локи там вдвоем? Вероятно, очень, и, вероятно, да, но любой разговор о подобном сожительстве как будто бы выглядит неуместным, что до прошедшего утра, что после него. Время ещё есть. Торопиться им вовсе некуда.       И Тор торопиться не собирается уж точно, пускай даже видит, с какой силой Локи продолжает сжимать ручку собственного чемодана и после того, как ставит его рядом с собой у стойки регистрации.       — Добрый вечер, я бы хотел снять номер на пару ночей. У вас есть свободные? — вот что он говорит одной из тех интонаций, которые являются обычными. Они хорошо умеют лгать. О том, что все хорошо, или же о том, что ничего не успевает случиться? Тор замечает, как оказывается выключен до этого разрывающийся от уведомлений телефон. Тор замечает, как Локи подгибает под себя ноги, так и не возвращая их на приборную панель. Но их разговор ведь продолжается, продолжается, продолжается… Десять часов за рулем и тяжелое переживание тонкой нити печали не столько провоцируют, сколько потакают решению — вначале Тор поужинает, сходит в душ, разложит вещи и выспится. Завтра задаст прямой вопрос. Завтра предложит помощь. Сейчас же лишь настигает Локи неспешным шагом и перестуком колёс собственного чемодана, становится сбоку от него… Точно слышит, как с неохотным, явным раздражением Локи уже добавляет: — Я от мистера Энтони Старка, — — миловидный, ровно такой же, как и бесчисленное количество других хостес в других отелях, ресторанах и где ни попадя, омега успевает на несколько мгновений опустить глаза к экрану компьютера, прячущемуся под навесом стойки, но найти номера не успевает. Вероятно, это является такой же случайностью, как и вся дорога потерянных да неприкаянных?       Что-то успевает случиться через шесть часов пути и за четыре часа до Рима, но все же много раньше успевает случится то, что будет поважнее — Локи приносит ему завтрак. Ещё до того, как Тор просыпается от запаха кофе или же от голоса безымянного омеги. Ещё до того, как новый день встречает его заспанное лицо. Хорошее или настоящее? Если благодарность не выглядит так, Тор не уверен, что знает, как она выглядит, пускай даже и сомневается, что Локи есть за что его благодарить. Тех слов, что могли бы поддержать его или утешить, в темном предрассветном часу у Тора просто не находится. К его собственному сожалению. К его собственной тонкой, длинной нити печали из-за того, что успевает случиться ещё месяцы назад… И что звучит голосом Локи, на самом деле звуча задушенным рыданием.       Подняв голову, Лука говорит с много более широкой улыбкой, чем до этого:       — Ох, точно. Меня предупредили, что вы приедете, — и теперь, наконец, улыбается ею именно Локи. Не то чтобы Тор, правда, вглядывается или высчитывает. Оперевшись боком о стойку регистрации, он укладывает на нее утомленный долгой поездкой локоть, задевает взглядом темно-зеленую ткань толстовки у Локи на плече. Июньская жара вряд ли становится для теплой подкладки и чужого тела такой уж проблемой — запарившимся Локи не выглядит. Улыбается в ответ на весь восторг в чужих глазах почти не натянуто, кивает сдержано. Вероятно, пиздливости Тоне привычно не хватает такта смолчать о том госте, для которого он выделяет номер в этом отеле, но, впрочем, вряд ли в этом может быть так уж много плохого… Сколько омег занимают подобные Локи, руководящие должности, если брать статистику по миру? Чаще на них находятся беты, в чуть меньшем количестве — альфы. Заведуют зданием, следят за персоналом и кухней, распоряжаются бухгалтерской книгой и содержат отели не только в порядке, но в территориях прибыли. Не — омеги. Что-то пагубное, что-то плохое, а, впрочем, обозвать Тони безобидным у Тора не получается даже в мыслях теперь не получится больше никогда, в то время как Лука уже тянется в одному из ключей, точно висящих под стойкой в небольшом стеллаже. Ключ звенит металлом и не будет пахнуть пластиком. С доброжелательной улыбкой и восхищением в глазах Лука говорит: — Для вас и вашего спутника забронирован президентский люкс. Вот ключ и…       Для начала явно стоит заметить то, с какой легкостью его внимание теряет Тора, но лишь после того, как у Локи появляется определенная, дополнительная весомость в чужих глазах, а все же где-то у середины случается — выход за рамки тех договоренностей, которые вроде как были. Выход за рамки тех договоренностей, которых не было. Отменяют ли его, Тора, бронь? Куда девается оплата за номер? Тони определённо решает все сам, но ему же придется ответить, если, дотянувшись до собственного телефона через две минуты, Тор не найдет там уведомление от Сенда о том, что бронь была отменена и оплата вернулась ему на счет. Отнюдь не из жадности. И вовсе не из скупердяйства.       Но — есть правила бизнеса. Любые дела осуществляются определенным образом. Для начала денежные. Для той самой середины, где привычно что-то случается — личные.       Дёрнувшись еле заметно, Локи поднимает руку в жесте то ли запрета, то ли отказа одновременно с тем, как говорит:       — Прошу прощения? Нет, это мне не подходит. Я бы хотел снять отдельный, одноместный номер. Для себя, — извиняется он, конечно же, попусту да и вряд ли намеренно. Обыденная интонация вежливости, привычная интонация лжи о том, что ничего, ничего, ничего не происходит, но все же убранные с приборной панели ноги и надетая толстовка. Тёмно-зеленая. А кофе, который Локи приносит ему по утру, оказывается необычайно вкусным. Сырники — свежими. Тор лишь переводит взгляд с него на Луку, который уже почти успевает сделать шаг, чтобы выйти из-за стойки и, видимо, проводить их, но множеством бесконечных, полных волнения вопросов не задается. Кофе это не ложь. Да и сырники тоже. Тот самый Локи, который выбирается из его спящих рук с осторожностью, чтобы только не разбудить, ощущается в прошедшем утре обычным, не напряженным и не напуганным собой. Где-то на пути от Люцерна и до Флоренции они обсуждают что-то, то и дело скатываясь в игру в слова — Тор поддается только вначале, под конец же почти обыгрывает Локи.       Но. Вибрацией телефона приходит уведомление. Зловещее? Опасное? Локи закрывается ещё даже до того, как Тор успевает припарковаться на обочине. После того как вытаскивает телефон из-под сиденья и усаживается, притворяясь, будто ничего не происходит, притворяясь, будто не пространство Toyota теряет всю красоту ровной линии его бедренной мышцы, сбегающей под край шорт, притворяясь в общем и целом достаточно умело… Тор говорит, не глядя ни на него, ни ему в глаза:       — Если нужно, я могу позвонить Броку. У меня ещё есть его номер.       И Тор получает в ответ:       — Нет… Все хорошо.       Так ли сложно догадаться на самом деле? Он спросит то, о чем знает уже, завтра. Сегодня вначале поужинает, примет душ, разложит вещи и выспится. Сегодня вначале разберётся с той проблемой, что возникает по щелчку пальцев и по воле неугомонности Тони, уже. Это ведь чрезвычайно весело, не так ли? Любой вид сводничества, любой вид подобной, назойливой заинтересованности в чужой жизни, а ещё любой вид похожего ублюдство, и по-другому назвать это не получится — они с Локи упускают три месяца. Они успевают отвыкнуть друг от друга. И им определённо требуется то важное время, на которое Тони оказывается совершенно плевать… Вот уж кому точно стоит прокатиться по дороге потерянных и неприкаянных. Хотя бы ради того, чтобы разобраться с самим собой. И всем своим трусливым, поганым прошлым.       Замерев чуть ли не на половине так и не случившегося шага, Лука нервным движением свободной руки тянется к нижнему краю своего песочного цвета жилета. Одергивает его. Следом поправляет манжет поддетой под жилет рубашки. На его одежду Тор обращает собственное внимание отчего-то лишь сейчас, но много больше того внимания все же обращает на ключ. И правда металлический. В комплекте из двух. Будут ли подобные лучше, чем ключи-карты, и смогут ли обеспечить большую безопасность? Догадаться о том, что успевает случиться на пути к Риму, оказывается вовсе не сложно. Собирать пазлы воедино совершенно не приходится. Тор, конечно же, перепроверяет все равно, делая случайный прозвон на телефон Локи на одной из последних заправок, где они останавливаются с полчаса назад, на въезде в Рим.       Трубку никто не берет. Телефон выключен. Абонент — недоступен.       Как много сил Локи требуется, чтобы не выглядеть напуганным сейчас? Позавчера, посреди посвященной теме домашнего насилия конференции оказывается сделано заявление. По мнению Тора, драчливые, тупоголовые ублюдки даже запаздывают с любой из тех возможных атак, что приходят в их полные на колокольный звон головы, но мнения Тора никто не спрашивает. Он просто говорит, что у него Брок почти на быстром наборе. Он просто отмалчивается сейчас и смотрит на то, как Лука возвращается одним шагом назад за стойку, бросает на него взгляд быстрого, острого напряжения, а после с чуть более натянутой улыбкой говорит:       — Боюсь, в таком случае я не смогу вам помочь. Все номера, которые у нас есть, забронированы на неделю вперёд, — злиться на него, конечно же, не получится. Даже у того Локи, который медленно, глубоко вдыхает и опускает ладонь на поверхность стойки с еле слышным хлопком. Медлительность сближения или же правила? Стоп-слова, быть может? Что-то, что должно помочь им пережить ночь в одном номере? У Тора в общем и целом проблем нет, а ещё не появляется новых. Ему просто не стоит так часто оказываться у Локи за спиной, это раз. Ему, вероятно, стоит чисто веселья ради засудить владельца EpoqueHotel и обвинить его в крайнем ублюдстве, потому что подобное не получается даже назвать неуважением, это два. Поселить их вместе без спроса, свести их или же отправить Тор в Париж пинком слов под зад… На последнее ещё можно было бы закрыть глаза. Но все остальное явно успевает пересечь даже больше границ, чем они с Локи за прошедшие два дня. Или сам Тор за прошедшую неделю?       Качнув утомленной долгой поездкой головой, Тор переводит к Локи взгляд. Задевает им лежащий на его плечах капюшон, задевает им скос челюсти, ровный профиль и самый кончик того носа, который Локи морщит уже отнюдь не Луке в ответ. Что с него взять или же что с его песочного жилета спрашивать? Отсутствие его вины является настолько же очевидным, насколько таковым является все происходящее — Тор спросит завтра. Вначале отдохнет и выспится. Затем проснется. На самом деле он знает уже, в то время как Локи вряд ли покушается на всю чужую, альфью сохранность, но любое телодвижение фигуры, подобной ему, иначе воспринято недоумками быть и не может. Как он смеет, как может подобное себе позволять и всё эти дрянные, оскорбленные пуком в муку бла-бла-бла… Не делая и единого движения в его сторону, Тор говорит негромко:       — Мы можем поискать другой отель, если ты хочешь, — и его голос среди всей пустоты отельного холла не звучит так уж громоподобно. Просто голос. Просто интонация. Предложение, предложение, предложение, а ещё согласие и спокойствие намёка — что бы Тони ни выдумал сам или себе, их хорошее существует ничуть не меньше их настоящего и останется монолитом, которому очень насрать на чужие выдумки. Быть вместе? Разойтись? Вероятно, выйди Тор из особняка Одинсонов и останься покурить на подъездной дорожке, Тони точно выперся бы к нему, чтобы произнести несколько высокопарных слов. Сказал бы о том, что Локи может справиться со всем сам. Сказал бы о том, что счастье Локи не в одиночестве. Или что-то подобное? По скромному, крайне весомому мнению Тора, Локи явно было знать много лучше, в чем его счастье и в какой момент времени заводить разговор о том, чтобы снять один номер на двоих и снимать ли его вообще. По скромному, чуть раздраженному мнению Тора, ему самому тоже явно было много лучше знать, когда и в какой вообще момент времени ехать к своему омеге. За чем именно, почему именно, с какими именно словами… Тони, к сожалению, не было плевать. Вероятно, стоило предложить Локи какую-то новую работу вместо EpoqueHotel, но все же много приятнее было бы посмотреть, как он протаскивает Тони по паре-тройке судебных тяжб мести ради. Дождавшись, пока Локи обернётся к нему, Тор замечает ровно то, о чем ещё не успевает в полной мере подумать, но все же успевает почувствовать — по крайней мере здесь паршивость Тони позаботится о безопасности Локи точно лучше, чем в любом другом месте. Именно здесь, именно сейчас, именно на пике волны всей чужой агрессии… Заявление ведь уже сделано? А тупоголовые ублюдки запаздывают, да, к слову, у Тора есть лишь догадки, Тор ещё даже не спрашивает, но Локи все же смотрит на него — невысказанной просьбой. У нее нет названия. В ней существует лишь их настоящее. В ней существует лишь их хорошее. Вся мерность, выверенность разговоров, все стоп-слова и все, все, все ещё не заключенные вновь обязательства лишь друг перед другом. Локи выглядит уставшим. Локи прикладывает достаточно усилий, чтобы лгать сейчас и на протяжении последних четырех часов — позволять ему это является ничем иным, как частью. Это их хорошее тоже и иногда оно выглядит так. Это их настоящее тоже и иногда оно бывает таким. Кивнув в отсутствии любого ответа, кроме зрительного контакта, Тор поворачивается к замершему, неловко держащему в руках пару металлических ключей Луке и спрашивает: — Подскажите, пожалуйста, сколько в люксе спален?       На самом деле у него нет проблем. Есть вот, к примеру, путешествие до Рима. Ещё есть чемодан с вещами, президентский люкс, один на двоих, и, конечно же, Локи, который нуждается сейчас и всегда нуждался — свобода. Действий, решений, передвижений. Свобода без давления, без надзирательства и тем более без любого сводничества. Не понять его или обвинить в глупости хотя бы мысленно у Тора на самом деле совершенно не получается. Вся выходка Тони ощущается отвратительно и надменно. Вероятно, ему стоит пройти какие-нибудь курсы о том, как корректно распоряжаться существующей властью, но опять же только после того, как он прокатится по дороге всех потерянных и неприкаянных. Уж она-то ему будет очень и очень к лицу. Быть может, мирозданию даже повезет настолько, что ещё заглохший автомобиль съедет в засранный доверху какими-то коровами кювет.       Быстрым движением головы стряхнув с себя заторможенность, Лука задерживает взгляд на Локи лишь на несколько мгновений. Тут же переводит его к Тору. Улыбается вежливо. Говорит лаконично:       — Две отдельные спальни и две ванные комнаты. Так же мистер Старк попросил включить в ваш тариф завтрак, обед и ужин. Если этого не будет достаточно, в номере есть работающая кухня, — все удобства, все за счет заведения, а только в глазах у Луки любое понимание происходящего находится на нулевой отметке. Ему, впрочем, понимать ничего и не надо. Тор кивает удовлетворенно уже. Случайно трогает мыслью идею — если одна спальня по любым надуманным причинам окажется заперта, они поедут искать другой отель. Тони пойдет нахуй хоть шагом, хоть поездом, хоть самолетом. Потому что одно дело Бермудский треугольник посреди Швейцарии и вынужденность, и обсуждение, и обоюдное принятие решения спать вместе и совершенно другое — чужая больная голова и все ее больные, старческие идеи. Как будто бы они не могут справиться сами? У них было пять месяцев из намеченных пяти лет и они справились настолько хорошо, что теперь были здесь. Это было единственным необходимым показателем. Локи, например, принял кольцо. Тор, например, не имел ни малейшего понятия, что ему делать с тонкой, длинной нитью печали. Ее точно стоило обсудить, но явно не после десяти часов в дороге и не посреди территорий небезопасности и отключенного телефона Локи. Умело, натренированно даже подавив тяжелый вздох, Лука удерживает улыбку на губах и произносит: — Я могу показать вам его, если вы сомневаетесь в удобстве, и после…       Немного меньше настойчивости, немного меньше ярких цветов в интонации, немного меньше — давления. Потянувшись ладонью к лицу, Локи потирает его, уже говоря:       — Не надо. Заселяйте нас, — наконец, выпускает из другой напряженной ладони ручку чемодана. После прячет руку в передний карман толстовки. Тор кивает где-то следом за ним тоже, потому что самый важный вопрос является решенным теперь — ублюдство Тони от этого, правда, до нулевой отметки не спускается. Пускай даже он выделает им номер с двойной спальней? Лучше бы ему в следующий раз, когда он захочет купить себе новое здание под отель, купить где-нибудь эмоционального интеллекта. Тор, правда, подобное предлагать ему не станет, просто потому что не станет с ним больше разговаривать. О родителях ему ещё придется подумать. О Локи — не придется волноваться. Тот произносит уже: — Я выйду покурить.       А после разворачивается, не поднимая глаз. Что-то, что-то, что-то случается? Тор знает. Тор спросит завтра. Вначале поужинает, примет душ, разложит вещи, выспится и… Не обернувшись Локи в след, он улыбается Луке легкой, лживо не утомленной доброжелательностью и просит его проверить бронь на собственное имя, прежде чем тянется за паспортом. Локи, вероятно, вернётся до того, как Лука уведет его наверх, чтобы показать номер. Даже если нет, Тор дождется. В этом не будет никакой сложности.       Ровно так же, как ее не будет в небольшом, совсем крошечном звонке Сенду. Тысяч на восемьсот долларов или же лучше на миллион? Ни та, ни другая сумма не выжжет тонкой, длинной нити его печали за то, что успевает случиться с Локи ещё по весне, но точно прижжет пару-тройку тысяч чужих, полных на колокольный звон голов и точно напомнит им — что слишком громко звенит, всегда пусто изнутри.       И заявление, сделанное Локи на конференции, отнюдь не является настолько остервенело громким, как поднявшийся уже общественный резонанс.       И крик того самого безымянного омеги, что уезжает назад к себе в Манчестер… Даже чувствуя его слишком шумным, обозвать его громки и пустым не получается. Остается разве что радоваться. И его выбору, и тому Джереми, которого он просит прилететь за собой в Берн, чтобы поехать назад до Англии вместе. ~~~       Вероятная проблема заключается в том, что ему не хватает времени. Или же она заключается в том, что история повторяется. Или же ей можно придумать ещё пару десятков других оправданий — что-то вроде слишком плотного ужина, сбившегося режима сна, а может во всем как всегда виноват ретроградный меркурий. Просто тяжелый год. Просто тяжелая жизнь? Потянувшись бессонной, полной тревоги ладонью к лицу, Локи трет его в который только раз за все прошедшие четыре часа с момент, как уходит в свою спальню, но облегчения это движение не дает так же, как не дают его ни вздохи, ни попытка вернуться мыслями… К телу? Быть может, с какому-то спокойствию? Быть может, к каким-то опорам? Президентский люкс, который выделяется им с Тором дланью поганой, ублюдской власти, оказывается настолько же хорош, как и тот, обычный, оставшийся в EpoqueHotel в Бухаресте.       Этот, правда, больше. И отделка более светлая. Качественно скопированные итальянские фрески на стенах не без участия религиозных мотивов, просторная гостиная с уголком кухонного гарнитура… Столовой здесь, конечно, нет, но в гостиной есть удобный широкий диван в минималистичном тосканском стиле и длинный журнальный столик перед ним. Естественно, сложенный из резного дерева. Чуть вычурный, не слишком кричащий и точно отражающий самого Тони. Вероятно, претенциозный? Ни единой мысли о том, чтобы позвонить ему с благодарностями не возникает у Локи в голове ни в прошлые часы, ни даже сейчас, пускай именно сейчас звонить уже слишком поздно.       Циферблат часов, висящих на противоположной от него стене его спальни, показывает без пяти минут два часа ночи.       Тони уже спит. И Тор спит тоже. Верноятно, спит весь Рим, вся Италия и пара тройка соседних стран, пускай пару раз за прошедшие часы Локи и слышится, будто откуда-то с балкона доносятся голоса. Там, конечно, никого не оказывается, весь последний этаж отеля занимает президентский люкс и бодрствующих соседей здесь искать крайней бесполезное занятие, но Локи все равно проверяет пустоту балкона раз семь. Четырежды бесшумно выходит из своей спальни в гостиную, к двери входа в номер, чтобы убедиться в закрытом внутреннем замке. Ещё пять раз ходит за водой, столько же раз успевает сходить в туалет. Но сон…       Вероятно, все дело в том, что ему не хватает времени. Познакомиться с Тором вновь или же вспомнить в полной мере, каково это, быть рядом с ним? На весь его страх, на все его нежелание лгать и на всю его ложь Тор отвечает простым, слишком обыденным:       — Ладно, — и это случается почти сутки назад, это случается среди темного предрассветного часа. Стоит ли обсудить, стоит ли произнести больше слов, дать больше контекста или сделать ещё что-нибудь — Локи не желает быть лжецом до, Локи же не собирается становиться вором, но теперь чувствует себя именно так.       Словно пытается всеми силами украсть какой-то мельчайший кусочек мира. И просто не успевает.       На всем пути до Люцерна, на всем пути до Милана и через границу Швейцарии с Италией, на всем том пути, который они с Тором проезжают за весь этот день… Вся скованность пропадает так же, как и все нескладывающиеся разговоры. Они играют в слова. И другими словами дурачатся. Обсуждают Regeneratio, обсуждают OdinsonGroup, обсуждают работу, а ещё Локи почти достигает той точки, где мог бы произнести — он завел кота. Случайно, совершенно точно не намеренно, но это ведь важно, раз уж у них с Тором вновь будет брачный контракт и Локи переедет к нему? Вдруг у Тора аллергия на кошачью шерсть, вдруг Тор просто не любит котов или, что ещё хуже, вдруг Тор мохнатому Бальдру просто не понравится — Локи просто не успевает. Ощутить это печально-утомленное, но все же неимоверно важное облегчение, почувствовать, как каждая, каждая, каждая мысль о возможном будущем, их общем будущем, становится более реалистичной, а ещё, быть может, поцеловать его, поцеловать Тора где-то между Болоньей и Флоренцией, чтобы после бессмысленно пошутить — они ведь как раз проезжают Пизу, находящуюся западнее, километров на сто.       Засчитается ли это шутливой местью за весь сюр с Эйфелевой башней?       Он не успевает. И он забывается. И, вероятно, проблема может быть в чем угодно, но правда — в том, что места для его вины просто не остается. Первое сообщение приходи на седьмом часу пути до Рима. Вибрирует его телефон, лежащий в подстаканнике между сиденьями вместо того выпитого лимонада, который Локи покупает ещё в Люцерне, а стакан выбрасывает в Милане. Теплое, теплое, теплое июньское солнце, или же осевший песчинками на его кожу запах Тора, а может всё дело той самой дороге потерянных и неприкаянных? Любая попытка разыскать корень проблемы, что сейчас, что часами ранее, является на самом деле чрезвычайно бесполезной, потому что проблема не вырастает ни среди швейцарских полей, ни на фундаменте какой-то там неуживчивости самого Локи, ни даже в землях недосмотра Брока.       Лишь мир. И вся его война. Но проще сказать — их война.       «Мы знаем, где ты живешь.»       «Я надеюсь, ты будешь дохнуть медленно и мучительно, паскудный кусок омежьего дерьма. Я постараюсь, чтобы так и было.»       «Буду рад напомнить тебе, где твое место. Я уже выехал за тобой.»       «Сначала я тебя изнасилую, а после буду отрезать от тебя по половине конечности, пока ты не сдохнешь от потери крови.»       «Я слышал, у тебя есть брат, не так ли? Его зовут Бальдр. Я знаю, где он живет.»       «Ни один нормальный омега никогда не позволил бы себе такой наглости, но не волнуйся, я сделаю из тебя нормального омегу, когда найду.»       «Сначала я сломаю тебе пальцы и выколю глаза, а после…»       На ту кражу, которую он не пытается совершить, лишь нуждаясь в том, чтобы хоть немного освоиться в спокойствии, которое однажды было привычным подле Тора, времени просто не хватает. Теперь Локи чувствует себя так: словно дурной, глупой головы воришка, который совершенно забывается — спокойствие не является тем, что он мог бы получить, заслужить, купить или выторговать. Безопасность не его награда. И Тор… С вибрацией телефона приходит уведомление, являющееся сообщением о весомой, явной угрозе, но подбирая телефон в руку из расположенного между сиденьями подстаканника, Локи не предполагает — что увидит именно его, что следом за первым полетят и десятки других или же что это не окажется чьей-то шуткой? Тони ведь говорит ему о цене ещё где-то в середине мая, но все же сетовать на его говорливость не имеет смысла. Локи знает и сам: как только Regeneratio получит лицо, окружающий мир получит способы, возможности и средства.       Найти его. Разыскать его. Причинить ему вред — сразу не убивать. Прежде воспользоваться монополией на власть, монополией на насилие и правоту, чтобы после насладиться тем страданием, которое в его случае якобы является заслуженным, а, впрочем, за что именно? Одного заявления о том, что альфы могут нуждаться в помощи не меньше омег и бет, признанных ими же бездарным отребьем, становится ожидаемо достаточно. Хрупкое эго не выдерживает и ранится при том даже, что нападения не происходит. Желает ли Локи загнать их всех в реабилитационные центры, будто в концентрационные лагеря, или нуждается в этом, на самом деле — просто предоставляет им место. Через силу и вопреки своему эго и своей злобе. По следам тоскливого голоса Фандрала. По следам слез Тора и того трусливого Тони, что рыдает у могилы Фарбаути рядом с букетом алых роз, которые дарить уже некому. Решение об открытии подобного центра является шпилькой в сторону самого Локи много больше, чем любой точкой роста, но он принимает его, и он заявляет о месте… Безопасное пространство. Прозрачное пространство. Пространство понятных правил и отсутствия условностей или необходимости перегрызать друг другу глотки за пустое превосходство.       Они воспринимают это нападением. К определенному, не ощущаемому сейчас удивлению тратят слишком уж много времени, а по итогу все же цель оказывается достигнута — Локи выключает телефон сразу же после того, как разыскивает его, вывалившегося из вздрогнувших рук, под сиденьем пассажирского кресла. Не поверить в значительность каждой угрозы не получится, поэтому остается просто не смотреть. Стараться не думать. Стараться не вглядываться в каждый едущий им навстречу автомобиль, не вглядываться в каждое, похожее на альфье лицо, а ещё не забывать ни в коем случае — дышать.       Три секунды на вдох. Три секунды — задержка. Три секунды на выдох. Три секунды — задержка. И повторить, повторить, повторить, но округлый циферблат часов, висящих на стене напротив его постели, показывает два часа ночи уже. Дыхание не помогает. Тор предлагает позвонить Броку, но какова вероятность, что следом за его, Локи, номером было вычислено и местоположение? Какова вероятность, что следом за местоположением его собственным было вычислено и то, которое принадлежит Тору? Локи отказывается ложью о том, что ему может быть это не нужно, на самом деле отказываясь ради сомнительных песчинок безопасности. В ее же поисках остается в отеле, принадлежащем Тони, потому что имеет уверенность в конфиденциальности. Ради нее же так и не выпивает снотворное…       Чтобы слышать. Чтобы следить. Чтобы не позволить себе ни единого проблеска попустительства и — лишь ужас, вот что остается ему на самом деле. Напитаться уже знакомым подле Тора спокойствием не хватает времени. Не читать первое и половину десятка последующих уведомлений, что прилетают ему на телефон почти со скоростью звука, не хватает, быть может, интеллекта, и нет, конечно же, нет, Локи просто теряется в тот момент от резкого удара чужой злобой. Избавиться теперь уже от каждой из впечатавшихся в его мысли угроз не получается.       Но президентский люкс оказывается хорош. Просторная гостиная с уголком кухонного гарнитура и всем необходимым на его поверхностях. Там, к примеру, есть электрический чайник, там, к примеру, есть даже плита, а Локи просто последний лжец, потому что с четыре часа назад говорит Тору:       — Доброй ночи, — но в постель не ложится. Усаживается в ней. Ставит ноги в упор, переборов крайнюю необходимость прижать колени к груди, будто бы так окажется менее страшно, и просто остается… Хороший президентский люкс, две спальни, по личной ванной в каждой, внутренний замок, который не удастся отпереть снаружи, а ещё два балкона, выход на которые есть лишь из спален. Балконы просторные — люкс является единственным номером на этаже. Но ведь вовсе не сложно спустить с крыши, не так ли? Они с Тором выезжают во вторник утром, проводят ночь на заправке и едут всю, уже оставшуюся во вчерашнем дне среду. Сейчас два часа ночи четверга.       До следующей сессии со Стивеном неделя или вроде того.       Но все же она будет бесполезной. Это уже не когнитивные ошибки. Это не воспроизводимый его сознанием ужас, только — ответ на реальность. Ту, в которой на него устраивают охоту? Или же ту, в которой желтые газетенки пророчат скорый крах всей выдуманной им бизнес-модели? Впрочем, будет вопрос и получше, но ответ на него чрезвычайно обыденный — да, они действительно считают, что Локи собирается выкачать как можно больше денег из альф. Слово «благотворительность» исчезает из мирового лексикона. Слово «уважение» там и не показывалось. И две отдельные спальни за везение любого вида засчитать не получается, потому что Тони остается самодовольным кретином, но по крайней мере их присутствие лишает Локи любого дополнительного триггера и любого принуждения.       Отнюдь не со стороны Тора, конечно, потому что от Тора подобного не приходится теперь уже даже ждать.       Но со стороны всего правильного? Быть улыбчивым омегой. Быть всегда влажным и жаждущим секса омегой. Быть на все согласным омегой. Быть — молчащим посмертно омегой. Чтобы просто остаться в живых и… Они поднимаются на этаж люкса и заселяются только после того, как Локи возвращается с перекура, быстрого, полного тревоги и необходимости вглядываться в каждого проходящего мимо по улице альфу, потому что Тор остается ждать его в холле. Уже в номере разбредаются по комнатам, Тор, кажется, принимает душ, сам Локи заказывает ужин и, наконец, достает лежащий где-то в чемодане ноутбук. Не включая телефон, заходит на почту, чтобы найти там письмо двух часовой давности. Это Брок. С неизвестного адреса. Без подписи.       Но.       «Питер уже работает над тем, чтобы сменить тебе номер телефона и удалить его из всех баз. Мы нашли присланные сообщения, с теми, которые были отправлены не с одноразок, уже работает полиция Бухареста и других стран. Я связался с Тюром, он проследит за этим и за Бальдром. Мы разослали по сети слух, что ты все ещё во Франции, катаешься по достопримечательностям, общественный резонанс схавал. Regeneratio в порядке, омеги, беты и остальные тоже. Расскажи Тору.»       Его почерк печатных букв и строчек двоичного кода, написанного Питером. Его слог. Его — контроль. Но все же защита, все же безопасность, а ещё кредит доверия… Тот самый, которого оказывается недостаточно, чтобы сказать Тору сразу? Дело определённо не в этом, но каждая мысль о том, что Тор устал после дороги, все равно ощущается оправданием. Да и произносить вслух как будто бы слишком. Признать реальность такой, какой она является теперь?       Не будучи врагом ни для одной страны, Локи оказывается именно им для миллионов людей. Не то чтобы делает для этого хоть что-то. Никого не принуждает. Никому не причиняет вреда и добра не причиняет тоже. Лишь приносит предложение — теперь есть место, в котором альфы могут получить помощь.       Пока любой намек на то, что она может быть им нужна, так остается для них же нападением.       Он проверяет балкон семь раз и не находит там никого. Четырежды проверяет внутренний замок на двери люкса, пять раз ходит за водой, скармливая себе ложь о том, что ляжет спать, как только выпьет ее, и столько же раз после идет в туалет. Десятичасовая поездка от заброшенного среди швейцарских полей островка бетона и до Рима привносит в него усталость ещё когда они с Тором только заселяются, сейчас же она все больше начинает походить на смертельную утомленность. После волнительной ночи на заправке, после всех тех переживаний, что ему удается так хорошо скрывать остаток дня… Каждая попытка убедить себя самого, что ему ничего не угрожает, является выстрелом в молоко. Каждое напоминание о том, что он Атакующий, каждое напоминание о том Торе, что спит в соседней спальне, располагающейся напротив его, через гостиную, каждое, каждое, каждое и любое напоминание — его руки не дрожат сейчас только потому что он сплетает пальцы друг с другом ещё минут пятнадцать назад, когда в очередной раз возвращается из туалета в постель. Не ложится, оставаться сидеть. Не прижимает колени к груди, продолжая лгать.       Не когнитивная ошибка, но паранойя, которая имеет под собой сейчас много большие основания, чем даже во времена живости Лаувейя. Тот хотя бы нуждался в том, чтобы внушаемым страхом выгладить свое эго. Все те, кто желают прийти за головой Локи сейчас — ведомы только ненавистью.       Но Брок ведь напишет ему, когда можно будет включить телефон снова? Определённо да, Локи правда не сильно верит, что сразу же включит его. Возможно, легче будет просто попросить Тора сделать это и удалить все успевшие прийти сообщения. Вначале — Тору нужно будет рассказать. И в этом на самом деле нет большой сложности, вот наступит рассвет, затем придет утро и Тор проснется, а потом… Дать ему отдохнуть значит дать себе же время на то, чтобы разыскать какие-то слова — любое произнесенное не повлияет ни на что из хорошего или настоящего, ни на что из того, что у них с Тором есть, но каждое же станет фактом.       Теперь Локи персона нон грата везде, где бы ни появился. Его ненавидят. Его смерти ждут. Его смерть — жаждут приблизить.       В десятый, кажется, раз сонно качнув головой, Локи промаргивается и тут же понимает, что забыл увести взгляд от циферблата настенных часов. Как много времени успевает пройти? Чем больше его истрачивается, тем сильнее ощущается банальная физическая необходимость просто вырубиться до утра, а лучше бы на сутки, но согласие на сон сейчас ощущается так же, как и любые сказанные Тору слова обо всем, что происходит — это неосуществимо. Это неистово, непомерно страшно. Да, он в безопасности здесь, но насколько может доверять персоналу этого отеля, или этому городу и его правоохранительным органам, или всему миру, или даже Питеру с Броком? Он остается Атакующим настолько же, насколько плотной, непробиваемой в единое мгновение становится паранойя. Ей не приходится ни расти, ни раскачиваться.       Первое же полученное сообщение… Те несколько последующих, что Локи не желает читать, но прочитывает, застывая от переживания ужаса… Таков итог и таков результат, и он определённо является предсказуемым, но от этого не менее ужасающим. Потому что у них есть власть и ее, громадной, много меньше, чем монополии на насилие. Потому что у них есть связи. Потому что у них есть деньги, а ещё с них вряд ли станут спрашивать, и они придут сейчас, они придут за ним через пять минут, через десять, а может быть они придут, как только он произнесет вслух — это не культура отмены.       Его хотят убить — они.       За то, что он собирается создать место, в котором могут помочь — им.       Вся суть благотворительности или же весь смысл человечности? Стоило бы радоваться, что уже открытый реабилитационный центр для альф является таким неофициально и без афиширования, а ещё стоило бы подумать о том, что пройдёт какое-то время и вся эта шумиха в общем большинстве уляжется, но — думать не получается. Локи начинает клевать носом ещё четыре часа назад, три часа назад, два часа назад и час назад тоже. Он проверяет балкон. Он пьет воду и проверяет внутренний замок на двери люкса. Он ходит писать. Снова, и снова, и снова. Ничто из этого, конечно же, не помогает, в то время как дурной, просто уставший разум подкидывает ему мысль, будто гранату с почти выдранной чекой — рванет или нет?       Он мог бы попроситься лечь вместе с Тором.       Ещё тогда, когда они расходились по спальням, он мог бы сделать это, но может ли сейчас? Они едут до Рима десять часов и Тор нуждается в отдыхе — Локи чувствует, что разревется, если просто произнесет правду вслух. Он не выдержит этого. Ужас, паранойя, бесконечное количество все новых и новых подозрений, которые так трудно отделять от когнитивных ошибок… Его местоположение могут выкупить и вычислить и это правда. Брок солгал ему или же Тор собирается его убить — это когнитивная ошибка. Суетный, переполненный страхом мозг, правда, уже не различает, сваливая все в одну кучу. Но по крайней мере Тюр проследит за Бальдром, так?       Тяжело качнув головой и потянувшись ладонью к лицу вновь, Локи сам же останавливает ее движение. Цепляется взглядом за то, как дрожит вся кисть. С болезненной дрожью в уголках поджимает губы. Новая кружка воды или лучше кружка с кофе? Он не сможет уснуть один так же, как выбирает солгать, пускай даже они с Тором прекрасно видят оба — не хорошо. Не теперь. Не сейчас. И, впрочем, не между ними, потому что между ними остается лишь настоящее и хорошее. Локи же просто остается сидеть в постели, но точно определить чего именно ждёт ему не удается ни часами ранее, ни даже сейчас, потому признание остается невозможным.       Он ждёт, что за ним придут. Он знает, что это случится.       Кратким движением дернув рукой, Локи сжимает ее в кулак. До лица так и не дотягивается. Тяжелым, утомленным движением спускает ноги с постели и все же поднимается. Вновь. В который только раз. За водой или за кофе, ради того, чтобы опять проверить балкон, во имя того, чтобы проверить, закрыт ли внутренний замок люкса, и вновь по тому же кругу… Необходимость биться придавливается к тазовым костям то ли гравитацией, то ли всем ужасом, который накидывается на него со спины — так и не отпускает. Просто остается. Среди груди и в конечностях. Меж сгибов ленты кишок, которые связывает между собой почти физически болезненными узлами. Убедить себя, что все будет в порядке, убедить себя, что безопасность есть, убедить себя хоть в чем-нибудь у Локи не получается, в то время как каждая новая машина, что едет им навстречу среди вечера, и каждый новый шорох, слышимый им в ночи, лишь приносят ему в собственных руках — загнанный, загнанный, загнанный взгляд и потребность вслушаться в границу звука. Они уже здесь или никого нет? Ему послышалось? Это реальность? Кто же, кто же, кто же идет и когда уже, наконец, придут?       У зла, которое случается, всегда есть лицо, но жить среди тревоги и ужаса все же легче, когда то лицо по крайней мере знакомо. Вот есть Лаувей. Вот есть Тюр и есть Бюлейст. Все то, конечно же, остается в прошлом теперь, но забыть вряд ли когда-нибудь получится — история повторяется. И этот страх походит на тот, который зарождается через пару дней после его переезда из поместья Лафейсонов и после того как аффект от обретенной свободы сходит. Они ведь не могут, не могут, не могут отпустить его так просто? И, впрочем, не отпускают.       Позволят ли хотя бы остаться в живых сейчас?       До новой сессии со Стивеном остается неделя, потому что та, которая должна была произойти вчера, так и не случается. В момент отмененной сессии Локи едет где-то среди полей Швейцарии. Играет с Тором в слова. Дурачится с ним. И очень качественно притворяется, что совершенно не мухлюет, в ответ на слово румынского языка протягивая Тору собственным голосом слово из французского. Вероятно, Локи стоит сказать ему о происходящем еще тогда, часами позже и когда на телефон приходят первые сообщения, но сказать просто не получается. Отнюдь не из страха перед Тором, отнюдь не из-за чего-либо с Тором связанного — просто из-за всего.       Теперь его знают в лицо. Прямо здесь и прямо сейчас информационный шум проходится смерчем по сети и тот смерч желает ему смерти вряд ли меньше, чем желал Стиву поплатиться за его вскрывшиеся отношения несколько дней назад. Стиву ведь повезло? Их положения были разными, и не зависимо от того, что Стиву оказался под ударом культуры отмены, а сам Локи был в фактической, реальной опасности, все это было дерьмовым одинаково. Будучи омегами, они, как и всегда, были мишенью.       Без повода. С — последствиями.       Тяжелой, нуждающейся во сне и отдыхе рукой подхватив с поверхности прикроватной тумбочки пустой стакан с водой, Локи разворачивается в сторону двери спальни и медленным шагом босых ног выходит прочь. В сумеречной гостиной все так и горит оставленный им включенным свет над небольшой, электрической плитой, но омежий взгляд все равно сам собой задевает утопающие в тенях гардины, свисающие по бокам от широкого окна. Он останавливается на пороге на несколько секунд, чтобы вглядеться в них, чтобы просто убедиться, что там никого, никого, никого… Никто ведь не придет? Они могут. Они хотят этого. Он для них теперь то ли красная тряпка для быка бесцветного зрения, то ли кровный враг.       Тяжело вздохнув, Локи крепче обхватывает стакан пальцами, чтобы не выронить его из подрагивающей ладони, а после доходит до кухонного гарнитура. Идти не так уж далеко, гарнитур находится буквально через стену от его спальни, но медленный шаг утомленных страхом ног увеличивает путь, растягивает время, а ещё вынуждает… Задуматься? От мыслей не находится прока. Каждая первая звучит ужасом. Каждая вторая — когнитивной ошибкой. Выпить снотворное этой ночью, значит согласиться уснуть в условиях реальной опасности и бросить себя на произвол. Дождаться рассвета, вероятно, значит что-то другое, но, впрочем, Локи не имеет уверенности. Действительно ли ждёт чего-то? Брок, конечно же, привычно прав и оставлять Тора в неведении является последним, что стоило бы делать — но.       Чтобы рассказать ему, придется произнести вслух, и как будто бы этот момент станет решающим. Не для них, конечно. Для всего того мира, что был бы рад сожрать Локи, даже не пережевывая. Для всего того мира, что сейчас желал ответить ему лишь жестокой, кровожадной войной.       Сделал ли он хоть что-нибудь, чтобы заслужить подобное? Чужое эго не терпело нападения или же того, что за нападение считывало. Чужое эго собиралось защищаться монополией на власть и насилие, но размышлять не желало — как будто бы теперь все они, все эти альфы, живущие в мире, для них выстроенным, были обязано обращаться в Regeneratio за помощью, а?! Определенно нет. Но отматывать все назад было уже поздно. Подобный итог был предсказуем. Разве что не с подобной интенсивностью, а все же.       Дойдя до раковины, Локи оставляет рядом с ней стакан, после тянется к почти пустому электрическому чайнику. Воду в кране включает тонкой струйкой еле-еле слышного шума, потому что где-то там, через всю гостиную и за дверью, находящейся на противоположной ее стороне, спит Тор. Будить его ни случайно, ни намерено не хочется. А возможности попроситься хотя бы полежать у него под боком без сна… Весь заполненный страхом разум Локи такой возможности ему просто не предоставляет. Но по крайней мере вода набирается в чайник достаточно быстро, по крайней мере он ставит его греться, он находит для себя белую кружку с высокими бортиками. За чаем потянуться забывает так же, как и за кофе. Утомленно уперевшись ладонями в поверхность столешницы, Локи просто прикрывает глаза. Уставшая голова опускается вниз сама собой. Заснуть сейчас и бросить, бросить, бросить себя среди этого страха или же дождаться утра, только утром ведь ничего не изменится… Питер поменяет ему номер, Брок позаботится о его безопасности, но его уже знают в лицо. Знают его имя. Как быстро найдут? Шорохом электричества и подогревающейся воды чайник закипает достаточно быстро и в том определённо есть плюс, но все же Локи успевает незаметно отвлечься. На мысль, на весь страх, на то дыхание на каждые три счета, что вовсе не помогает, а ещё на эту давящую усталость. Просто лечь в постель, просто вытянуться под одеялом во весь рост после долгой поездки до Рима. Не думать, не думать, не думать о безопасности и не чувствовать…       Ничего, кроме спокойствия?       Щелчок чайника, на самом деле предсказуемый и не столь громкий, раздается именно для него так неожиданно, что Локи дергается. Резким движением загнанного ужаса открывает глаза, поворачивает голову в сторону звука, вместе с этим разворачивая и тело тоже. Он готов, он все ещё Атакующий, он сможет защититься и к тому же где-то там, за дверью на противоположной стороне гостиной спит Тор, а значит… Просто закипевший чайник. Выключается. Ещё точно бурлит кипятком где-то внутри собственных стенок. Спасения, правда, не случается, потому что резкое движение его, Локи, тела смахивает со столешницы кружку тот самой ладонью, что никак не может перестать дрожать. Локи точно замечает, как это случается, чувствует прикосновение тыльной стороны ладони к ее боку и толчок, но предупредить трагедии не успевает — белая кружка с высокими бортиками слетает на пол, тут же разбиваясь вдребезги где-то рядом с его босой ногой. Пара осколков задевают стопу в полете.       Но грохот — раздается много громче любой тихой струйки воды, текущей из-под крана, или любого разогревающегося чайника.       Тяжело, мысленно выматерившись, Локи вначале опускает глаза вниз и только после аккуратно отступает на шаг в сторону. Хорошая, качественная кружка разбивается на хорошие, качественные и большие куски — платить за нее Локи не будет. Тони пусть сходит нахуй. Или пусть увольняет его. Плевать. Умный, высокомерный кретин… Злость на него жалит Локи внутренности сейчас почти привычно, но все же находит собственный исток лишь в дурной случайности. Рассчитывать на то, что Тор не проснется от этого грохота, уже точно не приходится. Но, быть может, хоть здесь Локи просто повезет? Тор не станет идти и проверять, что произошло, Тор подумает, что звук был частью его сна, а лучше — все тупоголовые ублюдки-альфы просто успокоятся и перестанут раздувать повод для войны на пустом месте.       Последнего, конечно, не случится. Да и на все остальное, зная Тора, рассчитывать не приходится, пускай и очень хочется верить… Осторожно опустившись на корточки, чтобы собрать осколки, Локи правда пытается дотянуться до первого, но по итогу просто опускается на пол. Прижимается спиной к кухонному гарнитуру, сгибает ноги, укладывая на колени слишком уставшие предплечья. Тот взгляд, что был бы рад просто лишиться зрения сейчас и, наконец, вырубится, проходится по молчаливой просторной гостиной. По крайней мере ощущения, что она смотрит в ответ с жалостью, не появляется. Засчитать ли это за что-то хорошее? Огибая все ублюдство Тони и все то сводничество, что он посмел себе позволить, начиная от лжи о том, что Локи переезжает во Францию, и заканчивая одним номером на двоих, и заканчивая, блять, тем фактом, что все остальные, якобы забронированные номера были, конечно же, ложью, а бронь Тора Тони просто решил отменить — огибая все это, Локи точно мог бы по крайней мере поцеловать Тора перед сном. Или просто поцеловаться с ним. Просто обсудить это, быть может, лечь с ним спать, коснуться его или сделать ещё что-нибудь, потому что… Их хорошее, их настоящее, все то, что было у них сейчас, и собиралось быть и дальше — подумать об этом в прошедшем вечере не получилось. Сейчас, среди всего ужаса, думать было как будто немного грустно.       Но по крайней мере молчаливая, тонущая в сумраке гостиная не выглядела так, будто смотрит на него в ответ с жалостью?       Замерев в уставшей позе, Локи вздыхает еле слышно. Хочет потянуться ладонью к лицу, чтобы стереть и страх, и каждую из тревог, но лишь остается… Чуть позже. Он уберет осколки, он выбросит их в мусорку, он поднимется на ноги, найдет новую кружку, снова поставит чайник. Пройдёт пара недель, новый и достаточно яркий инфоповод сменит тот, что приносит он сам, и станет поспокойнее. Питер сменит ему номер. Брок позаботится о его безопасности. Все ведь будет хоть сколько-нибудь хорошо? Вначале весь этот ужас придется пережить.       И определенно разобраться с тем, что, вероятно — вся проблема в том, что история повторяется, не так ли?       Глаз Локи так и не закрывает, и потому видит первое же движение опускающейся дверной ручки. Дверь чужой спальни приоткрывается неспешно, заспанный и растрепанный Тор показывается на пороге. Среди всей происходящей войны тот факт, что он надевает пижамные штаны до того, как выходит, выглядит, будто сюр. Поверить в то, что он спит в них, не получается. Только если ждёт, что Локи придет в ночи? Только если уже обо всем догадался? Второе является определенным, пускай и не имеющим подтверждения фактом, первое же — глупостью. Не потому что Тор не стал бы ждать его, но потому что ради подобного не стал бы спать хоть сколько-то одетым. Его комфортным максимум было белье.       Комфортным максимумом Локи — был он сам.       Вероятно? Или же по случайности? Видя, как он потирает лицо ладонью, даже не пытаясь пригладить волосы, Локи лишь вздыхает вновь. Ни подняться, ни притвориться, что шума разбившейся кружки не было, не пытается. Поздно уже. Да и не зачем мельтешить. История просто повторяется и на самом деле это никогда, никогда, никогда не случается идентично всем прошлым ситуациям, потому что эволюция существует… Да уж. В прошлый раз он живет в страхе перед приходом Лаувей. Теперь — не может позволить себе уснуть в страхе перед приходом любого альфы. Эволюция, а? Кому-то точно стоит достать спиритическую доску и осле достать Дарвина с того света, чтобы спросить с него за всех долбоебов, плюющихся в сторону Локи и Regeneratio ядом среди сети, но, впрочем, большой пользы от этого не будет. Да и не Дарвину отвечать за них, долбоебов. Он-то не виноват.       Оглядев покрытый осколками пол справа от Локи, Тор оглядывает и самого Локи следом. Уже на это времени тратит больше, задевает заспанной внимательностью его кисти рук и босые ноги. Только после уточняет:       — Все нормально? — в его интонации не разыскивается ни злости, ни раздражения, что были точно в прошлый, самый первый подобный раз. В его позе не существует угрозы. Это ведь у них уже традиция, верно? Настоящая. Семейная. Локи бьет по ночам кружки, потому что не может спать, а Тор — выходит проверить, что случилось. И сейчас выходит тоже. Поднимает взгляд к его глазам. А после скрещивает руки на груди, не столько закрываясь, сколько промозгло пытаясь обнять себя, и откидывается плечом на дверной косяк. Он ведь успел согреться под одеялом, да? Не то чтобы римский июнь мог быть холоден, но в последние часов восемь Локи то и дело чувствовать какую-то неуместную, неприятную прохладу. А Тор, вероятно, был теплым.       И точно ждал ответа.       Стоило, быть может, соврать ему. Или отбрехаться как-то. Лживо улыбнуться, лживо притвориться, что все дело в бессоннице, в очередном кошмаре, вообще в чем угодно, а ещё… Локи желали смерти и собирались ту смерть принести в худшем виде из возможных. А Тору просто не было смысла врать. Не потому даже, что Брок привычно и как всегда был прав, вовсе нет. Локи и так собирался рассказать, но чтобы рассказать, нужно было произнести слова вслух — это обыденное действие ощущалось как будто слишком решающим и важным. Облечь весь его ужас реальностью? Признать его? Дать пространству услышать, что происходит, так, будто бы оно ещё не заметило и не знает? Медленно, тяжело вздохнув, Локи тянется головой назад, откидывается уставшим от всей дороги и всего ужаса затылком на поверхность кухонного шкафчика. Не отрывая глаз от Тора, произносит еле-еле:       — Моя чертова личка забита чёртовыми угрозами о чертовых альф, а эта херня просто… — качнув головой в сторону осколков тяжелым движением, он даже взгляда не переводит. Чуть позже уберет. Чуть позже выкинет в мусорку. Чуть позже достанет новую кружку, вновь нагреет чайник, а после выдумает ещё что-то или хотя бы придумает, чего именно ждёт. Рассвета? Какой-то магии? Случайности? Заметить то, насколько раздраженно звучат его собственные слова, оказывается не так уж сложно, но все же раздражение не ощущается. Внутри есть лишь страх. Тревога. Какое-то количество мыслей, каждая первая из который ужасает, а каждая вторая — является когнитивной ошибкой. Ему хочется спать.       И Тор вряд ли отличается от него чем-то именно в этом, пускай даже говорит:       — Дай угдаю… Грозят изнасилованием? — в интонации не находится энтузиазма. Просто его голос. Просто его слова. Он ведь знал и до этого, он успел увидеть момент, когда все это началось в прошедшем дне, он, быть может, видел какие-то новости, если проверял соцсети. Поэтому сейчас не удивляется. Но то, что он остается все таким же… В нем есть это, то привлекательное соответствие характера металлическому запаху феромона, и поэтому, быть может, Локи не вздрагивает от его слов. Тор бьет по слабому, прямо в упор и в десятку стреляет, но боли не ощущается — он смотрит прямо в глаза, все такой же знакомый, недвижимый, спокойный. Монолит силы или просто ложь? Отсутствие слов жалости или резкой попытки как-то Локи успокоить на удивление успокаивает много лучше. Тор знает, что происходит. Тор не недооценивает угрозу. И, конечно же, останется, чтобы разбираться вместе, потому что остается сейчас. А может и потому что остается ещё тогда, ещё среди начала января, когда они опаздывают на каток из-за происшествия в одном из центров, или же ещё тогда, ещё посреди февраля и посреди Плоешти, или же… Локи случайно подвисает что взглядом, что мыслью где-то на поверхности его спокойных, затемненных сумраком глаз, но сам же возвращается назад в реальность. Тор не торопит и вновь ничего не спрашивает. Вряд ли, правда, позволяет ему сказать:       — Изнасилование, пытки, смерть от холодного оружия, смерть от огнестрельного оружия, удушение, проломленный камнем череп, отрубленные руки и кажется где-то ещё было обезглавливание, — и Локи говорит все это все равно. Додумывать не приходится. Ни воображать, ни фантазировать… Что-то из этого обещают ему, что-то из этого является новостными сводками о жестокости альф из прошлого. Вот она вся, монополия на власть. Вот она вся, монополия на насилие. Тор лишь вздыхает, прикрывает глаза на пару мгновений. И головой покачивает, уже спрашивая:       — И ни единого четвертования? — быть может, это самое глупое, что он мог бы сказать. Быть можете эволюция и правда существует. Всего вида или отдельной особи? История повторяется вновь и вновь же разбивается кружка. Среди сумеречной, затерянной в Риме гостиной, что не смотрит глазом жалости, не звучит ни единой шутки. В голосе Тора отсутствует энтузиазм, но точно присутствует — он сам и вся его необходимость… Сделать что-то определенное? Звук его голоса приносит успокоение, не потому что обесценивает или убеждает, что все будет в порядке, но потому что звучит так, будто бы это действительно получится пережить. Каждую угрозу, каждое из уже присланных сообщений, переполненных жестокостью, каждую попытку нападения и… Поджав губы с подрагивающей в уголках усталой печалью, со страхом и с потерянной возможностью просто, наконец, вернуться к ещё не начавшейся уборке осколков, Локи произносит лишь банальное:       — Ха, — но не смеётся. Тор и не шутит. Два часа ночи точно стремятся к следующим трем. Во вчерашнем вечере они забывают обсудить, что будут делать сегодня, потому что после ужина Тор садится работать и полчаса висит на трубке с Сендом, обсуждая какой-то большой денежный перевод и связь со СМИ, чтобы осветить его в прессе и на новостных сайтах. Не то чтобы Локи вслушивается. Он в который раз пытается перечитывать те статьи, что везет с собой из Парижа, потому что ни возможности включить телефон, ни выйти в интернет не существует. Каждый из тех новостных заголовков, на которые он может случайно наткнуться, точно может разбить ему сердце, если не разбить его всего… Они ведь приезжают ради McDonald’s? Не отводя от него глаз, Тор говорит:       — Как же хорошо жить, когда единственное, чем я могу угрожать тебе, это второй подушкой в моей кровати и достаточно большим одеялом, чтобы ты не стянул его с меня среди ночи, — длинно, долго, вдумчиво и, конечно же, с шуткой, но без проблеска смеха в интонации или в глазах. Локи это все уже слышал, правда, другими словами. Локи там, к тому же, уже был. Спать с ним, спать у него под боком и подле него спасаться от этой спирали жизни, что вновь и вновь пересекает ось кошмара? Тор предлагает сейчас. Настаивать будет вряд ли. Он выглядит уже чуть менее морозно, но остается заспанным. Приоткрыв губы, Локи произносит:       — Тор… — зря, конечно. История ведь повторяется? Отличаясь деталями. Локи, к примеру, не отказывается, но говорит раньше, чем успевает придумать, что сказать. Поэтому называет имя. А ещё думает о том, что Тор, вероятно и как всегда, теплый. И одеяло у него большое. Есть вторая подушка. Если его попросить, у него найдутся силы на то, чтобы выпустить тот второй, фоновый феромон? Потому что на самом деле на Брока можно положиться, потому что на самом деле, если Тюр уже в курсе, рядом с отелем, вероятно, уже стоит патрульная машина, и Локи ведь даже видит его, черный тонированный G-Wagen, когда в очередной раз проверяет пустоту балкона, а ещё люкс запирается на внутренний замок, который снаружи не открыть… Безопасность здесь и сейчас существует.       Перед лицом всего ужаса в нее просто не получается поверить.       И Тор уже расплетает руки, поднимая одну раскрытую ладонь просьбой заткнуться. И Тор говорит:       — Просто закрой мою дверь, если пойдешь спать к себе, я слишком устал, чтобы обсуждать что-либо сейчас, — спокойная, заспанная твердость его интонации, весь он, полуголый, теплый и в пижамный штанах. Тоже босой. И, вероятно, собирающийся убрать осколки утром собственными руками, если Локи не уберет их сейчас? Сил на благодарность не хватает. Локи лишь закрывает рот, кивает еле-еле, понятливо, а после видит, как Тор с ответным кивком возвращается к себе. Дверь оставляет открытой на половину.       Выдохнуть в полной мере не получается. Локи признает факты и пространство, что знало о них и так, слышит — теперь на какое-то время на него открыта охота. После это время пройдёт и охотников станет поменьше, чем есть сейчас, но в общем и целом останутся те, кто будут ненавидеть его до конца его жизни. Скорее всего ему придется сделать Брока своим личным телохранителем. Скорее всего когда придет новый рассвет у него не найдется сил или милости сходит с Тором в тот McDonald’s, ради которого они приехали? Но они смогут доехать до него на машине, и недооценить важности этой рождающейся мысли в моменте не получается — она прорывается сквозь весь густой страх, она прорывается сквозь всю оправданную тревогу и сквозь каждую когнитивную ошибку. И она приходит. Хорошая мысль, что несёт не надежду, скорее уж большую событийную вероятность. Какую-то хилую опору возможности хорошего среди мрака настоящего.       Позволив себе остаться сидеть на полу ещё на несколько невидимых минут, Локи все же поднимается в какой-то момент. Осторожными движениями уставших рук собирает осколки и сбрасывает их в мусорку. Поднимается на ноги. Не выключая света над небольшой плитой, он вздыхает вновь, в который только раз, и уходит к Тору. Стоит ли взять с собой подушку или одеяло? Мыслей не остается, все, что могло бы быть нужно, таковым не является. Локи стаскивает футболку где-то по пути, неловко успевает запутаться в вороте, уже замирая на пороге чужой спальни. Поправляет широкую лямку бельевого топа там же. Тор, быть может, видит, но на самом деле нет. Снова спит. Или просто притворяется спящим, не открывая глаз? Закрыв за собой дверь, Локи доходит до его кровати, останавливается со стороны свободной половины. До того как успевает найти, куда бы ему сбросить футболку, до того как успевает сесть на край или хотя бы подумать, стоит ли снимать пижамные штаны, Тор приходит в движение и приподнимает для него край одеяла.       Так уж ли нужно им обоим большое одеяло? Футболка по итогу остается ночевать на коврике у постели. Пижамные штаны Локи так и не снимает. Забирается на якобы свою половину в молчании, под аккомпанемент негромкого вздоха Тора оказывается накрыт одеялом. Где-то в слишком далеком прошлом остается каждое размышление о том, подвигаться ли ближе и как расслабиться, здесь же просто не остается ни сил, ни мыслей. Он хочет просто уснуть. Он хотел бы проснуться где-то в том хорошем мире, где каждый второй альфа не желал бы его убить. Но получается только заметить ту руку Тора, которая так и остается вытянутой под самым пологом одеяла, ожидая момента, чтобы обнять Локи за бок. Без бахвальства, без самодовольства и без любой усмешки. Тор даже глаз не открывает. За все это, и правда начинающее походить на их традицию, опять не попросит ничего взамен. А среди понедельника произносит, собираясь вот-вот протянуть бархатную коробочку с кольцом — влюбился.       Локи, по правде говоря, тоже, но именно сказать об этом тогда так и не получается.       Он говорит сейчас:       — Ты можешь… Выпустить феромон, пожалуйста? — и следом окончательно пересекает границу вроде как своей подушки. Задевает колено Тора собственным, касается его ступней пяткой. А руки прячет где-то у его груди. Прячется ли сам? От этого не будет смысла. Все равно найдут. Все равно придут. Но присутствие Тора успокаивает каким-то значимым не одиночеством перед лицом того мира, который желает Локи смерти теперь и будет рад ее принести. Само присутствие, та теплая ладонь, что опускается Локи посередине спине, тот голос, который произносит уже:       — Да, конечно. Иди сюда, — заспанный, заспанный, заспанный, и Локи ведь уже пришел, Локи уже тут, но все равно подвигается ближе сам и чувствует, как Тор подвигает его тоже. Ткнувшись лбом ему в грудную мышцу, Локи прикрывает глаза. Страх придет, придет, придет вот сейчас — раньше него обоняние улавливает столь важный, бесценный аромат. Свежая, ещё теплая выпечка, свобода, умиротворение и безопасность. Не завтра точно, но вот пройдёт пара недель, вот найдется другой информационный повод, вот случится что-то магическое, чего, конечно же, не произойдет — тогда все точно будет хорошо.       Сейчас ему просто удается прикрыть глаза. Выдохнуть. И провалиться в мутный, но спокойный сон среди слишком привычного запаха всего настоящего и всего хорошего. Среди того запаха, который принадлежит обнимающему его, теплому и тоже засыпающему Тору. ~~~       Проблема популярности, вероятно, заключается в том, что властвуя над большим количеством последователей, она не имеет власти над самой собой. Как большинство статусов, как большинство видов репутации, она может быть с легкостью разрушена каждым из тех последователей, которыми властвует, или же теми, над кем власти не имеет, по банальной данности жизни — лишь тот, кто имеет реальный контроль над вещью, может ее уничтожить. Сплетня или же выдумка, находящая для себя подтверждение, легкий, вовремя пущенный слух, проплаченные свидетели, подброшенные доказательства… На этой почве горят личности, города и империи.       На этой же почве точно существует вся та альфья монополия — на насилие.       Верховенство. Правление. Контроль. И все же власть. Если омега открывает рот в неподходящий или в любой другой момент времени, одного удара по лицу обычно хватает, чтобы это пресечь, и нескольких дополнительных обычно достаточно — чтобы подобное не повторялось. Что может быть разрушительнее пожизненного неравенства, пожизненного изгнания без обоснований и на уровень ниже или же что может быть хуже пожизненного ужаса? А все же — популярность. Обладающая свойствами яркости, выстроенная на любви или даже выстроенная на ненависти, любая существующая публичность… Она может выглядеть контролируемой на протяжении собственного существования, но все же именно в момент ее разрушения всегда показывает — кто именно держал над ней контроль.       И кто не оставил от нее живого места? Его утро начинается вряд ли с интервью Стива, которое успевают выложить в YouTube ещё где-то в середине прошедшего дня, но Локи мыслит именно так, чувствуя легкую щекотку где-то у затылка от размышления — когда он просыпается, Тор ещё спит. Безмятежный, расслабленный и развернутый к нему лицом… Быть может, все дело в дырявых свойствах памяти, но отчего-то вспомнить подобного момента в прошлом Локи не удается. В том самом прошлом, где зарождается и взрослеет все их хорошее, все их настоящее, Тор либо просыпается раньше по работе в будни, либо будит его неспешными прикосновениями в выходные. Или же будит собственным отсутствием среди них же? Локи просыпается раньше сегодня. По случайности успевает заехать Тору рукой по ребрам, но, к счастью, не локтем — лишь ладонью. Неожиданно, определённо не намерено и даже будучи обнятым за бок его рукой, Локи все равно натыкается на него спросонья, будто на невидаль, которой не должно быть в его постели вовсе.       Уж точно не в полдень, как выясняется позже.       Пусть даже постель и не его.       Не замереть не получается. От всей чужой уязвимости, от всего того спокойствия и глубинного сна, которым Тор встречает легкий хлопок его ладони по своей груди. Таким он выглядит, быть может, даже на пару лет моложе. Или же просто выглядит так же, как выглядит и всегда — именно среди Альп, именно перед особняком Одинсонов. Где-то там, где они дурачатся, играют в снежки или в снегу валяются, он выглядит живым, необремененным и совершенно расслабленным. Именно здесь и среди этого утра, в котором Локи просыпается раньше, он выглядит таким же, в то время как опасность является сомнительной и определённо смущающей — Локи с осторожной торопливостью выбирается из-под его руки, выбирается из его постели, выбирается из всего кокона его запаха и даже не пытается врать себе, что не бежит. От Тора ли? Лишь от мелочной, слишком многозначительной мысли о том, как хорошо было бы подвинуться к нему всем телом, подвинуться впритык, а после прижаться и разбудить его так, как когда-то в прошлом будил он сам… Локи просто уходит. О том, что бежит, не пытается лгать. О том, что сбежал, переволновавшись, определённо не будет говорить Тору и вообще не станет ничего из этого с ним обсуждать.       Именно прошедшая ночь или именно прошедшее утро? Ему удается выспаться. Полдень пахнет июньской свежестью Рима, заказанным в ресторане на первом этаже завтраком, а ещё безопасностью. От его кожи пахнет металлом много больше, чем выпечкой, но все же от него всего — пахнет Тором. Локи проводит в ванной, соседствующей со своей спальней, порядка десяти минут, расчесываясь и чистя зубы, а ещё очень пытаясь заставить себя сходить в душ. Конечно же, так туда и не заходит. Просто натягивает футболку, до того сбрасывая куда-то в шкаф со своими вещами бельевой топ, успевший натереть ему подмышкой за ночь. Ничего ведь не случится от его отсутствия? Иллюзия защиты, которую он предоставляет, является важной всегда и сейчас остается таковой, но Локи просто отказывается мучить собственную кожу тем топом или любым из двух оставшихся, что есть среди взятых им с собой вещей.       Вместо этого соглашается на кофе. И на интервью Стива, которое находит, глядя на экран почти сквозь пальцы, чтобы только не наткнуться случайно ни на единый новостной заголовок о себе, ни на единое, переполненное хейтом к Regeneratio видео из тех, что уже успели заполнить YouTube. Тот факт, что они вываливаются в рекомендациях именно ему, вряд ли есть вопрос ошибки в программном коде, но все же — общественный резонанс. Публичность. Популярность? Ему привозят завтрак прямо в номер через пятнадцать минут после того, как он его заказывает, и не вздрогнуть от негромкого стука в дверь люкса все же не получается. Десяток секунд требуется на то, чтобы вспомнить причину, по которой кто-то мог прийти и которая не является угрозой для его жизни… Но все же ему удается поспать. И, быть может, а, впрочем, точно — Тор не будет против, если на какое-то оставшееся время поездки они останутся в подобной раскладке на ночь.       Кровать Тора.       Сам Тор.       И Локи у него под боком.       В этом ведь не будет большой сложности? Зная очевидную манеру Локи то и дело оставлять на Торе синяки, им вероятно придется закупиться мазью, чтобы случайно не превратить Тора в далматинца к моменту возвращения в Бухарест, в остальном же… Тор ведь не будет против. И это не является вопросом. А ещё приносит какие-то мысли. Из вида тех, что несут в своих руках много больше надежды и свободы, чем любой неловкости, из-за которой Локи сбегает прочь не из своей постели этим утром.       И все же оно начинается — завтрак, расставленный на журнальном столике, сам Локи, усевшийся на ковре и подогнувший под себе ноги, и интервью со Стивом. На первых секундах картинки зачем-то вставлена предупреждающая плашка: вначале о возрастном цензе, после о том, что интервью по просьбе Стивена Гранта Роджерса не было ни обрезано, ни изменено любым из возможных способов. Факт так называемой просьбы, конечно же, является формальности, и Локи разве что губы кривит, не тратя ни одной лишней собственного внимания и попутно открывая в соседней вкладке электронную почту. Та оказывается пуста.       Мир этим утром оказывается привычно полон — на удивительных долбоебов.       Стива же ни осудить, ни обвинить так и не получается. Среди всего ограниченного выбора и заметно, пускай беззвучно тикающих часиков общественной бомбы, он соглашается на первого интервьюера из списка тех, кто более менее адекватен и согласен на проведение… Этого представления или цирка? Паскудой Маркус, альфа лет сорока, берущий у всей троицы интервью, оказывается знатной. Для него у Локи не находится даже лишней частицы «но», пускай даже Маркус начинает задавать вопросы Броку и Джеймсу далеко не сразу.       Быть может, то является притворным уважением. Быть может, ему удается с легкостью заметить настрой Стива. А, быть может, все то лишь является паршивой данью — дать выговориться истеричному омеге и после, наконец, поговорить с рассудительными и здравомыслящими альфами, которыми омега играется, будто кукловод. В этом ведь все их восприятие, а? В этом точно весь их страх перед тем днем, что придет однажды и принесёт весть — никогда, ни единожды, ни в какой момент времени омеги не были слабее. Они умны. Они мощны. Они готовы биться за мир и против войны альфьей монополии на насилие и власть.       Его утро начинается с завтрака и интервью, мир же оказывает предсказуемо полон — на удивительных, буквально сказочных долбоебов. А Стива не получается ни обвинить, ни осудить. Стиву у Локи не получается даже посочувствовать, пускай он и кривится не столь лицом, сколько всем телом от каждого нового вопроса, который Маркус выносит на обсуждение, потому что… В этом ведь весь смысл? Разыскать того, кто умнее и злобливее многих из них, тех, для кого был якобы выстроен этот мир, а после победить его, потому что иначе ведь никто ничего не увидит. И любая победа омеги над тем альфой, что не является наиболее сильным из определенной группы, не признается, потому что — омеге просто поддались. И любая победа омеги над тем альфой, что является наиболее сильным… Работает ли это вообще когда-нибудь? Любая победа омеги дискредитируется их словами всегда, потому что за монополией на власть, на давление, принуждение и насилие всегда кроется ничто иное, как страх, в то время как, глядя на Стива, Локи ощущает лишь — зудящую изнутри гордость и довольство.       Вот такие они все.       Вот так они выглядят.       Вот так они себя ведут и вот так они решают свои, «омежьи», проблемы.       Публичность или популярность? Маркус приносит с десяток паскудных комментариев, которые находит в сети и которые являются не столько оскорбительными, сколько берутся ради нападения. Что Стив скажет в ответ, когда взбунтуется, как будет себя вести и как быстро разорется или же расплачется… В какой именно момент кто-то из его альф скажет ему — заткнуться? О том, что не стоило смотреть эту попытку Маркуса устроить побоище посреди давно мертвого Колизея посреди завтрака, Локи думает слишком поздно и по итогу где-то на середине просто отодвигается от себя почти не опустевшую тарелку. Вместо кончившегося кофе заваривает себе чай. Вместо того, чтобы слушать цитаты из постов публичных личностей, что с неимоверной высоты осуждают Стива и все с ним связанное, слушает сами ответы… Вся власть публичности, вся власть популярности над последователями или же просто над всем, просто над чем-то не существующем в материальном мире — есть ли она в реальности? Стив не повышает голоса не единожды. Отвечает спокойно, жестко и рассудительно.       Выносит личную жизнь на обозрение, выставляя запрет — на вмешательство в нее сплетнями, догадками и слухами.       Возвращает все принесенное ему Маркусом осуждение чужих языков собственным и, конечно же, напоминает — если кому-то настолько интересна его жизнь, чтобы тратить на нее столько внимания, то им остается разве что посочувствовать, потому что своей у них явно нет.       У всех этих альф, что заполняют соцсети чуть ли не рассказами о том, как бы отлично оттрахали его вместе со своими дружками. У всех этих бет, которые агрессивно и озлобленно сетуют на вульгарность, присущую омегам. И, конечно же, у всех этих омег, которые негодуют и злятся — нормальный омега не имеет права… На что-то определенное? Вообще-то на что угодно. Но Стив справляется лучше кого-либо другого, и лишь поэтому Локи продолжает смотреть, еле сдерживаясь, чтобы не перематывать секунды, когда Маркус снова пиздит какую-то хуйню.       О пагубном влиянии подобного союза на Коллета или же о том, как родители Стива относятся к тому, что он занимается подобным? Подтекст, включающий в себя секс, или второе дно, существующее в той же плоскости, или все то, что есть в его вопросах, или все то, из чего они состоят… Стив справляется настолько восхитительно, что в какой-то момент, почти через сорок минут интервью, Локи даже вздрагивает, когда Маркус, наконец, обращается к Броку. От неожиданности, от случайной забывчивости среди всего того молчания — вот ради чего Брок с Джеймсом сидят там, время от времени скучающе переглядываясь или морщась от очередного тупого вопроса Маркуса. Вряд ли кому-то из них прям очень хочется находиться там. Да и по лицам прочесть оказывается совершенно не трудно: они знают, что это представление и они не будут участвовать.       Но лишь до момента, пока к ним не обратится и альфа, и вся альфья солидарность, не так ли?       Это начинается с Брока. Это начинается с крохотной мысли Локи о том, чтобы уволить его нахуй, и она возникает ещё даже до того, как Брок открывает рот. Не то чтобы Маркус что-то спрашивает у него. Нет-нет, ни единого слова про общественное осуждение, ни единого слова с сексуальным подтекстом и, конечно же, ни единого слова — а что родители Брока думают о том, что он ебется с омегой и альфой да ещё и живет с ними? Это выглядит тошнотно и, к сожалению, не выглядит жалко, потому что вот он весь, мир альф, для альф выстроенный. По его велению Маркус просто просит у Брока комментария ко всем уже сказанным словам Стива, но Стив — держится восхитительно. Пускай даже собственные пальцы стискивает с такой силой, что не заметить его бешенства совершенно не удается.       И на простой вопрос Брок отвечает в привычной себе, не менее простой манере:       — Я присутствую здесь, потому что ни вы, ни ваша аудитория, ни все долбоебы, плюющиеся ядом в сети, не воспринимают говорящего омегу иначе, чем кем-то включенное, барахлящее радио. Вы хотите моего комментария или вы хотите, чтобы я смешал с грязью человека, который сидит рядом со мной, просто для того, чтобы вы почувствовали торжество альфьего превосходства? — на самом деле во всем происходящем его вины, конечно же, не существует. Вероятно, часть его сути — быть козлом отпущения. Вероятно, никакое увольнение не сможет спасти мир от него и от того, что он в этот мир приносит. Важное, весомое или пагубное? Никто точно не сажает Стива в центр дивана, стоящего в студии, но все же Стив садится туда сам — уже получив возможность говорить, Брок не тянется к нему ни телом, ни рукой. Не обнимает за плечи. Не берет его ладонь в свою. Помыслить о том, что он просто бросает его, у Локи просто не получается, потому что другая мысль приходит раньше и является большей правдой — Стива не нужно защищать. Именно там, посреди этого цирка, этого представления и этого Колизея, Стив справляется идеально и вряд ли так, как Маркус точно ожидает от омеги. Брок просто говорит: — У меня нет комментариев. Я согласен с каждым словом Стива и думаю так же. И на любые подобные вопросы я отвечать в дальнейшем отказываюсь.       На самом деле произносит — «ваше превосходство несущественно, потому что является пылью».       На самом деле дает понять — «никакого подтверждения того, что оно может быть реально, вы не получите».       Это определённо привносит в Маркуса растерянность, — попутно вызываю у Локи негромкий, наглый смешок, — но ему удается обойтись лживо вежливой улыбкой, потому что отнюдь не ему с Броком связываться. Для того, чтобы выглядеть именно так, как Брок выглядит, для того, чтобы высказать или хотя бы бы передать сообщение, ему вряд ли приходится даже применять феромон. Эта зараза просто заявляется на интервью в форме групп быстрого реагирования Regeneratio. Стоит ли после заходить в комментарии? Локи не станет. Только у Стива спросит об этом как-нибудь через время, потому что самоуправство Брока выглядит именно таковым и вряд ли является заведомо подвергнутым обсуждению, но — это интервью Стива. А не пространство для любых возможных заявлений… И все же. Маркус ведь делает это, не так ли? Стоит ему понять, что об Брока он сможет разве что пообломать свои альфьи клыки, как его взгляд почти сразу смещается. То есть интерес к Джеймсу, что на самом деле является необходимость получить сенсационный скандал. То есть новый вопрос о комментариях, что на самом деле жаждет — внести разлад и в первую очередь выставить Стива слабым, трусливым идиотом.       Разрушить его мирок — потому что на самом деле власть над чем-либо всегда имеет лишь тот, кто может принести разрушение. До основания. До фундамента и глубже. Обратить цветущие поля выжженным пепелищем. Обратить строения руинами или же сделать ими любого вида репутацию. Как много власти над самой собой может быть у любой публичности и любой популярности? Скептично вскинув бровь Маркусу в ответ, Джеймс отвечает самое простое и самое правдивое из возможного:       — Все то, что я думаю, уже было сказано здесь до меня моими партнерами. Кроме одного, — рассчитывать именно на него Локи не приходится, но все же именно его выбирает Стив. Насколько глупит и насколько ошибается? Все то, что Локи знает о Джеймсе, является личным, паршивым опытом и рассказами, рассказами, рассказами Стива… Додумать другое, важное, оказывается не так сложно — мир альф, для альф созданный, не приемлет слабости и послушания перед теми, кого признал слабыми и бездарными. К примеру перед омегами. К примеру — перед бетами. Равенство, как концепция распределения власти и силы, данному миру является незанакома, и насколько бы громким ни было заявление, высказанное этим интервью, Брок и Джеймс оказываются под угрозой неуважение ещё в момент записи. Но что значит неуважение для них? Хрупкое, перепуганное эго ранится, ранится, ранится слишком быстро, но Джеймс говорит не о нем и даже не о себе, когда звучит: — Если я услышу от вас, Маркус, ещё хотя бы один вопрос с сексуальным подтекстом в сторону Стива, я засужу вас за харасмент. И отсужу у вас все до последнего баня.       А Маркус ведь так сильно ждёт разлада, разрушения, сенсационного скандала… Видеть, как посреди его глаз рушится вся надежда на возможность применить свою власть, оказывается настолько приятно, что Локи даже ленивой рукой вновь тянется к тарелке с завтраком. Дотянуться, правда, не успевает — соседняя вкладка открытой электронной почты кратко перемигивает, раздается звук входящего сообщения. Новая угроза, новая опасность или же просто Брок? Не останавливая интервью и уже слыша, как Маркус принимает поражение вопросом о том, о чем бы все трое ещё хотели бы поговорить, Локи переходит на соседнюю вкладку. Локи открывает пришедшее письмо.       «Питер все сделал, можешь включать телефон. Бальдр в безопасности. Передавай привет Тору.»       Подписи Брока при написанных Питером строках двоичного кода нет, но его интонация с легкостью считывается сама собой… Из-за великой любви то ли к Тору, то ли к его заднице? Из-за того самого благодушия, которое умерло в собственном существовании ещё где-то по весне. Сейчас вот появляется вновь. Лишь потому что Локи соглашается поехать с Тором, лишь потому что на Тора соглашается? Проблема или же отличительная черта Брока определённо заключается в сомнительном подчинении любой власти, а ещё в четком, жестком отказе следовать за трендами. Если ему не нравится Тюр, так и останется, вопреки любым обстоятельствам. Если он доверяет Патрику, он будет продавливать это до момента, пока не услышит отказ, или же до момента, пока Патрик не начнёт работать на Regeneratio. И от того, что Локи все-таки выбирает Тора вряд ли что-то меняется в достаточной степени, но все же Брок пишет, все же Брок говорит… Локи отвлекается на выдох облегчения, следом отвлекаясь на Джеймса, который отвечает Маркусу:       — У меня аллергия на клубничные добавки. Терпеть их не могу, — легкая, необременительная и, пожалуй, даже знакомая Локи интонация вынуждает его вернуться ко вкладке с интервью, чтобы увидеть: Стив фыркает смешливо и, наконец, расслабляется. Оборачивается в сторону сидящего рядом с ним Джеймса, теряя почти всю свою жесткость и каменность. Говорит немного возмущённо:       — Нет у тебя никакой аллергии, Джеймс. Ты не можешь говорить, что у тебя аллергия на что-то, если тебе это не нравится — и, конечно же, ему в ответ лицо Джеймса уже озаряется выражением притворного ужаса и боли неверия, как это Стив может так говорить… А Брок улыбается. Еле заметно. На самый уголок губ. И голову отворачивает от них в необходимости остаться незамеченным, но Локи видит его — именно таким впервые. Тот миг, когда Стив говорит, что они с Джеймсом о нем позаботятся, каждый тот миг и вся та его, Брока, история, что сплетается с ними двумя… Эта улыбка, это выражение лица и весь остаток трех часового интервью определённо становятся для Локи открытием важной значимости: Брок может быть не только ублюдком. Джеймс на самом деле та ещё неженка. Стив — это просто Стив.       Вероятно, где-то в комментариях точно существует тот единый, с таймкодом и подписью «нормальное интервью начинается с…», потому что именно так и происходит. После того, как Маркус то ли перестает играть паршивца, то ли перестает им быть, обсуждение сворачивает в сторону отсутствия необходимости кому-то из общественности что-то доказывать. Это просто беседа. О планах Стива на карьеру, о Коллете, о том, как же так получается, что они все втроем встречаются однажды… Половину из тех детских историй о влюбленном в него малыше-альфе, которые Стив рассказывает, Джеймс отрицает с непроницаемым лицом и алыми от смущения щеками, в то время как Брок со слишком очевидным самодовольством подтверждает — он был настолько хорош собой, когда приехал на съемочную площадку, чтобы подготовить Стива к боевым сценам, что, конечно же, получил в ответ его симпатию и расположение. Без слов о Regeneratio, конечно же, не обходится, но лишь тогда, когда речь заходит о работе Брока — отнюдь не о том дне, в котором Стив рожает раньше срока, группа быстрого реагирования увозит Джеймса, а Фандрал падает в обморок. Является ли подобное замалчивание чем-то хорошим? Оно определённо остается личным и именно тем, что не должно никого ебать.       В остальном же Локи явно везет — интервью происходит где-то среди того чистилища заявления Regeneratio о будущих центрах для альф, что ещё не успевает обратиться адом. Поэтому Маркус об этом так и не спрашивает. Но интересуется искренне: как устроена работа центров, что за приложение, как работают группы быстрого реагирования и сколько все это стоит… Брок признается честно, пускай и не называя числа — на годовое обслуживание центров и всех их сотрудников тратятся сотни тысяч, если не больше.       Сама помощь, в каждом из существующих в Regeneratio видов себя, начиная от реабилитации и заканчивая выездами групп быстрого реагирования, является бесплатной с возможностью сделать добровольное пожертвование.       Это есть — благотворительность.       Это есть — мир.       К моменту, как Локи досматривает интервью, завершающееся словами Маркуса о том, что, возможно, ему есть о чем подумать, полдень остается в прошлом так же, как выпитые им и кофе, и чай. Доеденный завтрак. Пара исчезнувших с тарелки сладких булочек с той самой клубникой, на которую у Джеймса совершенно точно нет аллергии. Локи не собирается заглядывать в комментарии, разве что чувствуя где-то внутри легкую надежду на то, что в них есть хоть сколько-то поддержки для Стива, но по воле случайности натыкается — самый первый, самый залайканный и самый… Худший из возможных? Лучший из существующих? Простой комментарий.       «Это лучшее интервью альфьего поражения, которое я видел в своей жизни. Оно настолько же шикарное, как и выступление главы Regeneratio на посвященной насилию Парижской конференции в прошедший понедельник.»       Взгляд задевает его сам собой, пробегаясь по словам в первый раз, а после и во второй, чтобы просто… Убедиться? Увидеть тщательнее? Всем, что случается в процессе его выступления и после него, становятся разве что аплодисменты Тора, неугомонность папарацци и угрозы. Даже при всей важности и значимости, у первого не получается перевесить все остальное. Но комментарий… Локи открывает его, проваливаясь в пару сотен ответов, которые есть под ним, с невообразимой, неконтролируемой легкостью. Успевает забыть дышать. Успевает забыть ещё раньше ту самую мысль — Брок и его доброжелательность. Что успевает случиться? Локи ведь даже не сообщает ему, что рассказал Тору о происходящем, но это как будто бы уже не является необходимым. Именно для Брока. Именно для кого угодно другого. Пока в ветке ответов, датирующихся прошедшей ночью и нынешним днем, ему, конечно же, удается найти пару-тройку конфликтных, но все же против десятков поддерживающих и радостных они будто бы теряются слишком быстро. Пробегаясь глазами по всем, в какой-то момент он замечает ответ, адресованный основному комментарию.       «Они дискриминируют нас, губят нас и убивают нас. Вы думаете, Regeneratio выбрало верный курс в отношении них? Меня не оставляет мысль, что пройдёт немного времени и помощь омегам просто потеряется так же, как теряется все, что связано с омегами, когда речь заходит об альфах.»       Как будто бы Локи не говорит обратного посреди конференции? Злости в ответ, конечно же, не появляется, потому что реальности требуется — лишь время. Несколько следующих конференций, ещё несколько лет для того, чтобы выстроить очевидное равенство помощи всем. Изнутри, конечно, все ещё малость корежит, потому что правда, правда, правда — то есть повсеместная дискриминация, монополия на альфье насилие и на альфью власть. Спасать их? Оказывать им помощь, а? Все дело на самом деле в Фандрале, но благодарить его Локи никогда не станет. Ни за открытые глаза, потому что не Фандрал их ему открывает. Ни за что-либо иное, пускай отчасти именно с Фандрала и начинается сама мысль… Дать им, напуганным и построившим для себя целый паршивый, пагубный и полный войны мир, безопасное место? Дать им шансы? В этой ветке ответов найти хейта у Локи так и не получается, пускай даже он вчитывается не в его поисках. Лишь видит новый ответ.       «Я не могу согласиться с вами. Я уже очень долгое время наблюдаю за работой Regeneratio и, чего скрывать, мой супруг-альфа страдает от ПТСР… Мы несколько лет пытаемся найти ему профилированные терапевтические группы, но все, которые находили до сих пор, оказывались ужасно агрессивными и сексистскими. Когда он увидел новость о том, что Regeneratio собирается открыть реабилитационный центр для альф, он расплакался от радости. И я его понимаю. Помощь нужна всем. Это важно.»       Что-то хорошее… Что-то настоящее… Локи не замечает, как мелкая, радостная улыбка сама собой появляется на его лице, и, впрочем, прочувствовать радости не получается. Взгляд сам собой спускается ниже, привлеченный новый ответом, написанным капсом.       «ВЫ ВИДЕЛИ, ЧТО СЛУЧИЛОСЬ???? ВЫ ВИДЕЛИ, ЧТО СДЕЛАЛ ТОР ОДИНСОН???!!!»       Причина дружелюбия Брока, которая всегда имеет под собой фундамент и никогда не следует слепо за любым видом власти. Или же причина спокойствия Тора среди ночи? Последним является эволюция их обоих, как пары. Первое же… Тронуть курсором ссылку, находящуюся в том же комментарии, Локи не успевает так же, как разволноваться. Что Тор мог сделать, что могло успеть случиться и почему это связано с Regeneratio? Почему, чтоб его черти подрали, Брок опять приносит в его жизнь какую-то хуйню без каких-либо объяснений? Громкий, многозначительный перезвон телефона, лежащего на противоположной стороне овального журнального столика, раздается настолько неожиданно, что Локи дергается всем телом. Случайно ударяется коленом сплетенных ног об металлическую ножку, тут же откликаясь шипением. Одна его рука тянется к колену сразу, чтобы потереть ушибленное место, другая же, почти закрыв крышку ноутбука, дотягивается до телефона Тора. Тот вибрирует так, будто не было, нет и не будет во всех мирах звонка важнее, чем этот, а, впрочем… На экране высвечивается контакт с именем Фандрала и какой-то дурацкой фотографией.       На ней Фандрал явно пьян, обсыпан кучей конфетти и дрыхнет. Похоже, на полу.       Бросив быстрый взгляд в сторону чужой спальни, Локи чуть раздраженно выдыхает и все же принимает вызов. За это мелкое движение пальцем по чужому экрану ему, вероятно, после придется объясняться… Тор ведь не будет в бешенстве? Мысль о подобном исходе и о любой ругани из-за того, что Локи снимает трубку сам, не появляется слишком поздно, просто согласиться на Фандрала в данном случае и зачастую намного проще, чем попытаться от него отказаться. Перезвонит ведь. И будет звонить, пока не разбудит Тора окончательно. Или пока просто не выбесит Локи, вынудив принять звонок.       — Да, это Локи… Что-то случилось, Фандрал? — не убирая ладонь от ушибленной коленки, Локи кое-как расплетает ноги под журнальным столиком, чуть-чуть морщится. Надеяться на то, что синяка на колене не появится, значит впустую тратить запасы надежды, так что ему в любом случае придется сходить в аптеку за мазью. Или хотя бы дойти до стойки регистрации? Если у них будет аптечка и даже если ее у них не окажется, само наличие мази от синяков точно сможет стать хорошим аргументом в пользу того, чтобы он спал вместе с Тором ещё пару ночей, пока они не вернутся в Бухарест, а, впрочем… Не то чтобы Локи действительно могут потребоваться какие-либо аргументы. Но именно этот точно сможет Тора повеселить.       И явно намного больше, чем любого Фандрала могло бы повеселить его, Локи, присутствие, потому что, стоит ему произнести все несколько слов, как на линии связи тут же воцаряется тишина. На фоне, конечно, слышатся и негромкие, напряженные разговоры, Локи будто бы даже удается выцепить из их жужжания голос Сенда, но Фандрал — молчит. Одну секунду, первые пять или десять. Вероятное выражение его лица точно выглядит нелепым ступором, и Локи безвучно, смешливо фыркает. А все же вспоминает… Пройдёт ещё чуть меньше трех месяцев и будет год. С того раза, когда Фандрал впервые звонит Сигюну слишком ранним утром. С той самой первой встречи с Тором. Безжалостное, неумолимое время и перемены — Сигюна рядом больше нет, в то время как придурковатость Фандрала вызывает смешок, не вызывая ни раздражения, ни привычного негатива.       И где-то за дверью второй спальни люкса спит Тор, из-под руки которого Локи выбирается несколько часов назад.       Такая жизнь? Из трубки звучит комканное:       — Эмм… Кое-что, да, ты не мог бы… У нас проблемы с этими дурацкими такси… — пожалуй, то, насколько Локи застает его врасплох, выглядит таким же забавным, как выражение лица Маркуса, уже получившего ответ и от Брока, и от Джеймса. Поддержки альфьему превосходству в отношениях не будет. Поддержки альфьему превосходству просто не родится. Маркус желает быть мудаком, так и пусть будет, но на все свое мудачество не получит в ответ ничего из того, что так сильно пытается разыскать. Унижение Стива или любые доказательства его жестокости? Его ненормальности? Вся та власть публичности и вся та власть популярности, что обыденно не властвуют над самими собой — Стив перечеркивает всю эту концепцию, заявляя слишком открыто и слишком показательно: его мир выглядит так и устраивает его настолько же, насколько устраивает тех, кто в нем присутствует. Это партнерство. Это триптих. Это отношения. Они были, они есть и они останутся ровно так же, как в его жизни останутся контракты со студиями, а в жизни Джеймса останутся фотосессии. Локи Брока, конечно, так и не уволит. Коллет будет в полном порядке.       Единственное только вызывает легкое, ноющее изнутри разочарование — так, как Стив вступается за себя, принимая вызов культуры отмены и отвечая на него, у Локи сделать не получится. Являясь омегой, Стив говорит со всеми, к кому в немилость попадает, и оказывается услышан.       Являясь омегой, Локи будет разве что забит камнями, брошенными руками всех тех альф, кому не намеревается переходить дорогу, но кто считает каждую дорогу своей.       Но Фандрал уже говорит. Даже смятенный, даже неловкий, он произносит собственное слово, и Локи откликается между делом:       — Такси? — так уж много интереса не чувствует. И волнения внутри не разыскивает. Дела Тора? Они точно будут в порядке, но этим утром его, похоже, все-таки придется разбудить. Уже за это оправдываться Локи не станет точно. Просто сбросит все на Фандрала, если эти самые «проблемы» окажутся его зачесавшимся кончиком носа или ресничкой, забившейся под веко. Медленно отсев назад, Локи выбирается ногами из-под журнального столика и поднимается на ноги рядом с ним. Потягивается между делом, наблюдая за скомканным молчанием Фандрала и тишиной на линии связи. Откуда-то издалека снова звучит голос, слишком похожий на тот, что принадлежит Сенду, почему-то лишь сейчас привлекая внимание к данности — весь мир продолжает работать.       А Локи в Риме и вроде как в маленьком отпуске. И Тор тоже. Успевает ли проснуться уже? Развернувшись в сторону двери его спальни, Локи делает лишь несколько первых шагов, когда слышит как Фандрал говорит торопливо и шепотом:       — Да, такси для… Такси для омег, и это вообще-то конфиденциальная информация, ты не мог бы, ну… — быть может, все дело в той ночи, среди которой Локи удается выспаться у Тора под боком и не посреди парковки заправки. Быть может, дело в том запахе Тора, что оседает на его коже — металлом много больше, чем ароматом свежей, ещё теплой выпечки. Быть может, дело вообще-то в Броке, который привычно незамедлительно реагирует на угрозу, забирая важную часть тревоги за безопасность, но, впрочем, в чем бы ни было дело Локи просто замирает на новом шаге. Уже приоткрывает рот, будто правда собирается, что-то сказать — просто отмалчивается. Такси для омег? С водителями альфами или с водителями омегами и бетами? Такси только для омег или для бет тоже? Если там не участвуют альфы и все в порядке с безопасностью, Regeneratio могло бы дать рекламу, а ещё… Быстрый ком мыслей проносится в его голове, будто стадо барашков, гонимых псом-пастухом, но никакого итога не приносит. Просто оставляет ощущение. Теплое? Весомое? Поджав губы, чтобы только сдержать и любые поспешные выводы, и улыбку довольства, Локи кратко встряхивает головой. Все же доходит до двери, уже слыша как Фандрал произносит почти вымученно: — Просто дай трубку Тору, пожалуйста. Я не был готов к тому, что ты примешь вызов…       Неловкий, смятенный дурень. Он, вероятно, был таким всегда. На него, вероятно, повлияло присутствие Бальдра. Или же группы? Не собираясь спрашивать, Локи лишь угукает, а после с осторожностью нажимает на ручку двери чужой спальни. Она по сути оказывается бесполезна, эта самая осторожность, потому что, стоит ему приоткрыть дверь, он сразу же видит сидящего на постели Тора. Одеяло сползает ему на бедра, открывая голую грудь, сам же он разве что одной ладонью машет, приглашая, пока другой потирает заспанное лицо.       Естественно — с отпечатком сгиба подушки на щеке.       Привычный или знакомый? Локи определённо не собирается проваливаться в ощущение странной, неизвестной ностальгии, но с ним случается именно это. Каждый из тех хороших, спокойных дней, в которых они завтракают вместе. Каждый из тех дней, что принадлежат — лишь им. Закусив щеку изнутри и не имея ни малейшего понятия, что делать со всем этим облегчением, которое уже выглаживает его вдоль спины, Локи переступает порог спальни, доходит до постели со стороны Тора и протягивает ему телефон. Говорит то ли попусту, то ли нет:       — Фандрал, — «смятенный», или «неловкий», или «вероятно, сейчас случилась маленькая месть за все его звонки в предрассветную срань в августе». Ничто из этого он так и не добавляет. На краткую секунду пересекается взглядом с Тором, когда тот забирает у него свой телефон. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой, вот как оно ощущалось среди вчерашней половины дня и до полученных им угроз, вот как оно ощущается сейчас, ведь… Питер уже сменил ему номер. И Бальдр в порядке. Тюр знает и это не самое приятное, но у Тюра больше связей, чем у Брока, и это все же хорошо. Это все же настолько безопасно, насколько возможно в данных обстоятельствах. Мелко, быстро улыбнувшись на уголок губ, Локи замечает, как Тор приподнимает брови в ответ этой его улыбке, но никаких комментариев на молчаливый, мимический вопрос так и не получает. Развернувшись, Локи выходит прочь из его спальни. Прикрывает за собой дверь, уже слыша от порога:       — Да, что случилось? — без лишней серьезности, без лишней претенциозности или попытки скрыть, что он проснулся минуту назад, Тор отвечает Фандралу вначале это, а после с утомленным раздражением стонет в ответ на его слова. Похоже, проблема явно оказывается больше, чем зачесавшийся нос Фандрала. Но все же — такси для омег? Быть может, Тор согласится рассказать, — хотя бы потому что Фандрал уже обгрызает по краям всю конфиденциальность и все распездывает сам, — и Локи на самом деле хотел бы послушать.       О той отрасли, в которой будет развиваться OdinsonGroup? Или же о том, какого хрена Тор жертвует Regeneratio миллион долларов в прошедшей ночи?!       Вернувшись к журнальному столику с мыслью о том, что можно было бы сделать себе ещё чая и заодно заказать Тору завтрак, Локи не добирается ни до того, ни до другого. Прикрытая крышка ноутбука напоминает о найденной за миг до звонка Фандрала ссылке, и Локи опускается на колени рядом с журнальным столиком вновь, поднимает ее назад. Все-таки — нажимает на ссылку. На сайт главного Бухарестского издательства его перекидывает сразу же, вопроса же о том, как много денег уходит на то, чтобы выкупить для статьи именно это место, так и не появляется. Локи просто отвлекается на заголовок.       Тор просто жертвует Regeneratio миллион долларов публично.       Благотворительность начинается с буквы «б» так же, как и безрассудство, и они вряд ли являются синонимами, но в случае с Тором… Да? Или все-таки нет? Локи забывает мысленно поблагодарить себя за то, что додумывается сесть хотя бы на колени, потому что подобное положение тела, любое сидячее положение является необходимостью — миллион долларов это много. Regeneratio хватит этого больше, чем на год, а может и на все два, если Локи опять не кинется сломя голову открывать новые центры. Подобное, конечно, случится, им нужен ещё один центр для бет, им нужен ещё один центр для альф и… На то, чтобы перечитать заголовок ещё несколько раз, Локи тратит половину минуты, если не больше, а после бросает взгляд двумя острыми, приятными почти до ощутимой боли выстрелами — статья выходит задолго до прошедшей полуночи, ещё часов в десять вчерашнего вечера, и уже насчитывает два с половиной миллиона свидетелей чужого безрассудства. Счетчик под заголовком сменяет собственные значения прямо у Локи на глазах, лишь увеличиваясь.       А у Тора OdinsonGroup на грани вымирания вряд ли меньше, чем когда-то были динозавры. А у Тора просто какая-то шальная дурость головного мозга и он вряд ли даже подцепил это от Фандрала воздушно-капельным, но это точно не лечится.       Чувствуя, как вздрагивают самые кончики пальцев перед первым движением, Локи медленно пролистывает статью ниже. Перед собой притворяется, что и правда вчитывается. В реальности — просто бежит глазами по строчкам. Кто-то действительно успевает взять у Тора интервью? В статье пишется именно так, но тот самый его разговор с Сендом, о крупном денежном переводе, слышится самим Локи из гостиной только вчера вечером. Через несколько часов выходит статья. Каждая прямая речь, якобы существующая от лица Тора, больше подходит на то, что мог бы написать Сенд. Просто по факту и потому что Тор уходит спать.       Но все равно — заботится.       Разозлиться на него за то, что он не рассказывает, не получается. Локи вчера и сам лжет, что все в порядке. Локи собирается обсудить это сегодня и… Миллион долларов пожертвованный Regeneratio в поддержку их деятельности и решения об открытии первого реабилитационного центра для альф — вот о чем эта статья. Вот почему Брок передает этому безрассудному дурню привет. И вот почему комментарий в ветке ответов под интервью со Стивом написан капсом. И вот почему… Тор аплодирует тогда, в момент завершения выступления Локи, Тор же продолжает неслышно аплодировать и сейчас, но независимо от всей благости этого — благотворительность здесь и сейчас становится в один ряд с безрассудством. Явно лишним. Явно бахвальным. Тор пытается купить что-то или Локи просто ошибается? Долистав до окончания статьи, Локи отматывает наверх вновь и поднимается с ковра. Нервозность смешивается изнутри с той самой радостью, с тем самым дурным волшебством, которого он ждёт по детской глупости, и ведь думает ещё минуты, ещё часы назад — Стив высказывается и сбивает спесь минимум с половины всех охуевших в край хейтеров.       У самого Локи — так не получится, потому что те, кто его ненавидят, не станут его слушать.       Поэтому высказывается Тор? Все же дойдя, наконец, до кухонного гарнитура, Локи споласкивает и так чистую кружку. Дёргано поведя плечами, включает чайник вновь, в который только раз за прошедшее утро, часть из которого он спит, и вовсе не знает, а Тор ведь и не рассказывает… Злости за его молчание не появляется, но причина — нужда знать ее скручивается изнутри в тот самый параноидальный ком страха. Ночь помогает разыскать отдых, Питер меняет ему номер, а ещё Тюр в курсе происходящего и у Тюра связей все-таки больше, чем у Брока, но расслабляться — нельзя. Ни сейчас. Ни при каких обстоятельствах. И точно не до момента, в котором весь информационный шум сойдёт на нет. Развернувшись к столешнице спиной, Локи опирается о нее поясницей, сплетает руки на груди задумчиво.       Будто по неслышному зову, дверь чужой спальни открывается даже до того, как закипевший чайник успевает щелкнуть вернувшейся в прежнее положение кнопкой. Локи не вздрагивает. Не в этот раз. Не теперь. Видит и как опускается дверная ручка, и как Тор преступает порог, прочесывая волосы пятерней. Босоногий, в одних пижамных штанах да с черной резинкой белья, выглядывающей из-под их пояса сбоку. Его тело точно успевает измениться за все прошедшие три месяца, но, впрочем, небольшой набранный вес не то чтобы не колет глаз — Локи просто нет до этого никакого дела. Он смотрит Тору в лицо, чуть расслабляет собственное и мысленно вдыхает, чтобы звучать не так напряженно, как ощущает. Он говорит:       — Такси для омег? — без приветствия и сразу вопросом. Где-то на поверхности лица Тора помимо заспанности читается раздраженная задумчивость, вероятно, напрямую связанная со звонком Фандрала. Какие-то проблемы? Достаточно важные, достаточно весомые и вряд ли непредсказуемые — на счету Regeneratio все равно лежит миллион. Ещё со вчерашнего вечера. И это, конечно же, личные деньги Тора, но у Локи в личке точно лежит примерно столько же, примерно со вчерашнего же вечера сообщение от Пеппера, который не знает вовсе, что делать с этими деньгами и можно ли ими распоряжаться. Временами, для того человека, которому удается столь многое не замечать, Пеппер оказывается необычайно умным. В этот ли раз? Тор лишь пожимает голым плечом, следом дотягиваясь до него рукой и почесывая. Произносит между дело:       — Да, новый проект OdinsonGroup. Вместо старого, — без имен, без названий, без свидетелей и без обвинений. Это не столь плохо, на самом деле, да к тому же для Локи он не пес, чтобы тыкать его носом в тот ковер, что был обоссан ещё месяцы назад и давно уже был выстиран. Это даже хорошо — и без контекста, и без рассказа о том, что и как будет устроено. Задержав собственный взгляд на его лице, Тор покачивает головой, добавляя без должного энтузиазма: — Подумал, это может принести хорошую прибыль.       Любые дела и любой бизнес, все это, конечно же, упирается в средства начального капитала, но Локи пускает этот миг на самотёк. Даже не обещает себе спросить после. В любом случае — будет рад обсудить. Они ведь не ругаются? Локи не собирается уж точно, пускай даже хмыкает, бормоча:       — Ну, конечно… — как много раз ему доводилось видеть Тора прячущимся, как много раз ему доводилось видеть Тора где-то подле границы уязвимости. Это происходит сейчас, потому что OdinsonGroup находится отнюдь не на том пике, на которым была когда-то. Им нужны средства. И в этом году они не будут выплачивать дивиденды, потому что нечем. И их акции все ещё отрастают назад, после сумасшедшего падения. Тор ведь разберётся? Гребанный, ублюдский миллион долларов. Вероятно, где-то среди всего желания врезать ему теряется точно существующая благодарность. Прежде любого обвинения или радости, Локи лишь произносит: — И это, я так понимаю, тоже? — а после многозначительно кивает на свой же открытый ноутбук, оставшийся на журнальном столике. Тор, только собирающийся пройти мимо него, останавливается, опускает глаза и следом наклоняется весь. Развернув ноутбук экраном к себе, он быстро пробегается глазами по заголовку. К Локи голову поворачивать не торопится, но и не медлит так, чтобы его можно было заподозрить… В чем-то определенном? В чем угодно? Это определённо очень большие деньги для начала, а ещё для середины Локи произносит: — Я не просил этого.       Глядя повернувшему голову Тору прямо в глаза. Глядя на него и заявляя так же, как и всегда — никакие подачки не будут приняты, а ещё Regeneratio не продаётся. И сам Локи не продаётся тоже, пускай не допускает и единой мысли о том, что Тор действительно, ну, пытается купить его? Об этом оказывается смешно даже думать. Вместо этого Локи думает об OdinsonGroup, думает о Торе, у которого нет привычки раскидываться деньгами, а ещё думает о подоплеке. Что скрывается там, под всей этой горой бумажек в виде миллиона долларов? Правда победы Стива не в войне, но в значимом сражении заключается в том, что у Брока и Джеймса хватает и мозгов, и такта понять — они присутствуют на интервью, потому что они часть того представления, в которое культура отмены превращает жизнь Стива.       Но в том, чтобы они носились со Стивом, как с хрусталем краткого века жизни, нет необходимости и даже больше — это запрещено.       В то время как Тор говорит уже:       — Да. Но и я не приму это назад, — а где-то среди вчерашнего вечера точно обсуждает с Сендом эту статью и что должно быть в ней написано. О поддержке Regeneratio, о поддержке их курса, высказываний Локи и… О поддержке простой, но отнюдь не просто о поддержке, потому что — Тор был, есть и остается альфой. Даже будучи влюбленным в него и неся у сердца привычку по нему, Локи определённо точно не нуждается. В чем-то определенном? Или все же во всем?       Наблюдая за тем, как Тор распрямляется и продолжает свой путь то ли к кухонному гарнитуру, то ли к нему, Локи говорит:       — Мне не нужен Цербер, который будет стоять за моей спиной и распугивать всех долбоебов, — потому что на самом деле это выглядит так. И, конечно, где-то среди нутра да желания не врезать Тору, но хотя бы стукнуть, точно присутствует благодарность, а все же: Тор является альфой. Этот мир выстроен для него. Его слово имеет вес и его же слово высказанное в защиту омеги имеет последствия — ещё один подобный раз, или два, или несколько, и Локи просто перестанут слушать, потому что для всего мира существование Тора перевесит быстро. И разве же OdinsonGroup, что дает ему статус вместе с репутацией не находится на обрыве отчаянного краха, но все же нет, определённо нет и здесь кроется важная суть — OdinsonGroup переживает тяжелые времена, все ещё выстаивая и собираясь стоять и дальше. Это видят. Это замечают. Слово Тора, почти надломившееся, обретает большую ценность.       Сейчас лишь звучит:       — За твоей спиной? Мне казалось, ты за равноправие, дорогой, — Тор произносит это первым и, кажется, даже собирается подмигнуть ему, но вовремя передумывает. Пускай Локи пытается не всматриваться в него слишком напряженно и пристально, сама его поза скрещённых рук говорит за него много лучше. Сейчас немножко не до веселья. И не то чтобы, говоря искренне, Тор прям должен был обсудить с ним этот выпад в сторону озверевших, тупоголовых кретинов, рассевшихся тут и там по сети — но. Чего он хочет? Миновав и журнальный столик, и диван, Тор говорит: — Я хочу, чтобы они знали, что у тебя есть поддержка.       Не попытка забрать власть. Не попытка дать ответ на вопрос каждого из тех паршивых журналюг о том, знает ли его, Локи, супруг о его новом хобби. И определённо не попытка заместить его, чтобы показать себя во всей красе… На самом деле у Локи супруга нет. Он развелся. Он одинокий, двадцати пятилетний омега, курирующий сеть реабилитационных центров, работающий на руководящей должности в отеле EpoqueHotel в Бухаресте, а ещё у него есть кофейня — прямо на первом этаже его двухэтажного дома. И у него есть кот. У него есть друг, Стив. Он ходит к психотерапевту каждую неделю, бережет свою коллекции кружек и книг и не собирается останавливаться, даже если Питер успел налажать и, как только он включит телефон, на него высыпется хоть десяток, хоть сотня сообщений с угрозами.       Ещё у него есть Тор. Вот этот, ещё заспанный, уже с головой, заполненной проблема своей компании, с несносным Фандралом, с чудесным, но временами не умеющим держать язык за зубами Натаниелем и, конечно же, с поднебесьем. Вот этот самый Тор, который почти доходит до кухонного гарнитура, когда Локи говорит:       — Это не покажет им, что они не правы, — и напряжение постепенно сходит само собой. Он поводит плечами, губы комкает раздраженно — не в отношении Тора. Лишь во имя той реальности, что сейчас такова. Переполненные гневом, но на самом деле страхом за свое тупое, хрупкое эго идиоты плюются ядом и желают ему смерти. Никто не желает включать голову. Эмоциональный интеллект остается на уровня любого первого прибрежного камня. Говорить с ними и их переубеждать? Не делать ничего? Делать что-то? Тор делает уже — это есть высказывание. С весомостью его голоса оно будет иметь вес само по себе и Тор, конечно же, понимает это. Поэтому делает все публично. Поэтому не жалеет денег, но, вероятно, успевает все высчитать.       Ровно поэтому же — аплодирует стоя, когда Локи заканчивается свое выступление в понедельник.       Сейчас только говорит:       — Быть может. Но это заставит их задуматься, — вся та популярность, вся та публичность и сколько власти они имеют, оставаясь, по сути, одним целым. Не над собой уж точно, но Стив опровергает, а ещё Тор, что на самом деле мог бы выступить с другим заявлением, мог бы и пригрозить, и спрятать Локи себе за спину любой другой статьей даже без пожертвования Regeneratio — он делает именно это. Он знает правила. Он просто желает призвать ублюдков не к ответу, но к тому, чтобы открыть глаза пошире и, наконец, посмотреть. Тот самый мир альф, который был для альф выстроен и которого альфы так до усрачки боятся, вот этот самый мир на самом деле не такой уж страшный и ужасающий. И не каждое чужое телодвижение является угрозой для их эго. И не каждый омега желает им зла. Медленно, глубоко вдохнув, Локи все же расплетает руки, поворачивает голову Тору вслед. Тот становится слева, совсем близко к нему. Достает себе кружку, напряженно поджимает губы уже. Где же, где же, где же теряется вся к нему благодарность — не так уж она и теряется на самом деле. Она все ещё есть. Она все ещё присутствует. И все же вызывает у Локи мелкую, облегченную и радостную улыбку, когда сам он уже разворачивается к Тору лицом. Потянувшись к нему правой рукой, Локи задевает его плечо осторожным прикосновением кончиков пальцев. Тут же слышит: — Я уже сказал тебе…       Он не примет деньги назад — Локи не станет их возвращать. Он уже все сказал — Локи согласен и теперь видит лучше. Тот самый Тор, которому от него ничего не нужно, не так ли? О да, он очень отчетливо дает это понять, крича на него посреди отельного номера в Альпах. Локи слышит тогда. Локи же подступает к нему сейчас, уже видя, как Тор разворачивается всего сторону. Смотрит сурово и за это явно стоит благодарить неугомонность Фандрала, а может и проблемы OdinsonGroup, а может и кого ещё, но все же собственное слово Тор так и не продолжает — потянувшись к нему левой рукой, Локи опускает центр ладони посреди его груди. После делает новый шаг и, попусту чуть привстав на носочки, целует его в щеку. Вообще-то они одного роста и в этом нет совершенно никакой необходимости, но Локи все равно делает это, а ещё благодарит, следом за поцелуем произнося негромко:       — Спасибо, — благодарит именно его. Успевшего поспать, но вряд ли выспавшегося. Босого. И все ещё чрезвычайно привлекательно взлохмаченного. От него пахнет металлом много больше, чем от самого Локи. От него пахнет твердостью, твердостью, твердостью и тем самым звуком аплодисментов, до которых Тор задаёт вопрос — планы Regeneratio. Неужели, неужели, неужели они собирается открыть центр для альф, а? Посреди конференции Тор смотрит поддержкой, сейчас — говорит все теми же фактами. Равенство и он совершенно точно не Цербер. Он уважает. Он не позволяет себе статьи об их личном. Он не покупает для себя место и заголовок с угрозами для каждого из тех долбоебов, что желают Локи смерти.       Как много во всем этом… А, впрочем. Как можно было бы не влюбиться в него такого? Остранившись, Локи отступает на шаг, но ладонь не убирает с теплой груди Тора до последнего. Буквально чувствует кожей, как он вдыхает. Буквально видит, как самодовольная улыбка растягивает его губы. Просто дурень, просто болван, но он слишком хорошо знает, из чего складывается все их хорошее и настоящее, и поэтому, вероятно, так и не тянется навстречу, а ещё не перехватывает Локи за руку. Остается лишь надеяться, что и не слышит — как у Локи случайно заходится сердце где-то в груди. Дурное, дурное, дурное влюбленное волнение, которое зачем-то хочется задержать. Прочувствовать его. Насладиться им. Привыкнуть к Тору вновь, насколько бы знаком он ни был. Не оставляя за собой лишних слов, Локи разворачивается в сторону своей спальни, чтобы сходить за телефоном. В спину ему, конечно же, летит, несется и очень торопится игривое:       — Не подскажешь, чем это от тебя пахнет? Новый парфюм? — потому что, быть может, Тор и не слышит, как частит его сердце, но запах чувствует все равно. Не смеётся. Лишь веселится, играется и бросает слово, метя в самую десятку невидимой, округлой цели… Не оборачиваясь, Локи откликается расслабленно:       — Мимо, Тор, — но не улыбнуться все же не получается. От всего этого, от каждой мелочи, а ещё от столь важного, столь хрупкого ощущения… Кто-то когда-то сказал, что в семье друг друга защищают. Что ж. Они были правы. Тор делает именно это, только на его, Локи, собственную силу так и не покушается. Просто продолжает стоять посреди гомона конференц-зала.       Просто продолжает — аплодировать. ~~~       След прикосновения губ Локи к его щеке остается с ним эфемерным ощущением на весь день. След прикосновения благодарности, след прикосновения доверия… Где-то в момент тех вопросов, которые Локи задаёт ему, явно прикладывая усилие, чтобы его голос не звучал так, будто все происходящее является допросом, Тор определённо мыслит — стоило вначале обсудить. Так же, как они делали раньше. Именно так, как им пришлось научиться или же они научились добровольно и по наитию. Стоило, стоило, стоило вначале обсудить, но, впрочем, действительно ли стоило? Все то, до чего в прошлом им приходилось преодолевать расстояния в недели и месяцы, теперь настигает их само и много быстрее.       Локи — понимает.       Что-то исключительное и сложно доступное? На самом деле Тор мог бы защитить его много лучше в данных обстоятельствах, начиная от звонка Броку и вопроса о необходимых действиях и заканчивая экстренным поиском вооруженного сопровождения для них обоих на оставшееся время поездки, но — идея о том, что Локи нуждался в защите непосредственно сейчас не настолько опиралась на фундамент фактов, как можно было подумать. Локи все ещё был Атакующим. Локи все ещё был собой. И Тор, к тому же, прекрасно помнил тот их разговор, оставшийся в далеких, заснеженных Альпах… Как будто бы его можно было с такой легкостью подвязать сейчас? Вероятно, ему и правда стоило вначале то ли рассказать о собственном решении, то ли спросить разрешения, но все же — это пожертвование не было оплатой чего-либо и определённо не было рождено его статусом какого-то там будущего или бывшего супруга.       Он сделал бы то же самое, даже не находясь вместе с Локи в Риме и не успев провести с ним ночь бок о бок на парковке, затерянной среди швейцарских полей.       В том случае, правда, Локи бы точно пришлось искать кого-то другого, кто смог бы удалить за него каждую из тех угроз, что успели прилететь на его номер до того, как он выключил телефон. Или ему пришлось бы делать это самостоятельно. Каким бы вообще был мир, если бы слова, наконец, не нашлись и если бы Тор никуда не поехал? Узнать это теперь было уже невозможно. Его утро началось, к счастью, не со звонка Фандрала, потому что взяло собственное начало с пробуждения от глубокого сна из-за завозившегося под рукой Локи. Его запах, его присутствие, его мерное дыхание в ночи, ощущаемое где-то между ключиц… Утро Тора началось именно с него, пускай даже сам он отказался в тот час и просыпаться, и выбираться из постели следом.       Чуть позже выбраться, правда, все равно пришлось. По важному, оправданному требованию Фандрала принять решение о работе с уже найденными OdinsonGroup программистами, по предсказуемой необходимости решить проблему — заплатить тем самым программистам, высококлассным и профессиональным, у них не было ни одной возможности. Стоило искать других. Стоило задуматься о выкупе части акций с биржи, для привлечения дополнительных средств. Стоило, стоило, стоило… Идеальная жизнь. Уже не демо-версия. Все те же бессмертные рабочие дрязги. Все тот же привычный, слишком обыденный Локи.       Он подходит к Тору сам где-то за пару минут до того, как успевают привезти заказный в кухне ресторана завтрак, и через пару минут после того, как Тор выходит из душа. Тор пахнет собой, каким-то персиковым отельным шампунем и размышлением о работе, что в любых других обстоятельствах точно было бы более раздраженным, но Локи — так и пахнет им. Не слишком ярко, словно фразой о симпатии, высказанной незаметно и между делом. В душ утром он так и не идет, Тор же просто не акцентирует внимания вслух — акцентируя его слишком в собственных мыслях, — и встречает его приход заочным согласием помочь с любой просьбой.       Локи удалить все присланные ему на телефон угрозы за него.       Что это, если не признание в слабости. Что это, если не — признание в доверии. Оно вызывает удивление все равно, потому что Тор все же невольно остается тем, кто недооцениванивает, но удивление не живет дольше десятка секунд: вот он забирает из рук Локи его включенный телефон, вот он заходит в сообщения и… Взглянуть Локи в глаза не получается, потому что тот уходит к кухонному гарнитуру, чтобы налить себе кофе, налить себе чай, налить себе воды, сделать хоть что-нибудь и как-либо занять руки — Тору остается разве что повернуть голову ему вслед и несколько секунд смотреть ему в затылок.       Удивление его просьбе умирает на крохотной строчке первой же угрозы.       Такой мир? Они придут за ним. Они убьют его. Они изнасилуют его, они будут измываться над ним, пока он не извинится, а ещё они будут его пытать. Они научат, научат, научат его и послушанию, и тому, как правильно — быть омегой. Тор же определённо не собирается вчитываться, но делает именно это, чувствуя, как острый, неистовый гнев закипает где-то внутри по мере того, как сообщений остается все меньше. И меньше. И в какой-то момент, конечно же, не остается ни одного, но Локи от кухонного гарнитура так и не возвращается. Он действительно делает себе чай. И Тору делает кофе, пускай тот даже не просит.       Ни кофе, ни тех сигарет, которые есть и у него самого и которые оказываются необходимы в моменте.       Вычистив чужой телефон от омерзительной, трусливой падали полных ненависти слов, он уходит курить на балкон, смежный с его спальней. Благодарности не попросит. Не говорит вообще ничего, потому что на самом деле все, что остается внутри в тот миг — лишь злоба. Беспомощная из-за невозможности разыскать каждую мразь и вернуть им каждую из их угроз. Оскаленная и почти плюющаяся пеной из-за немыслимости… Ожидать, что никто среди всего этого мира не заметит открытого реабилитационного центра для альф, было бы глупо, и Тор не ожидал подобного вовсе, но вот это, именно это, оно было уже даже не попыткой пересечь границу.       Это было нападение. Это было посягательство. И это была — война.       А Локи был обычным. Напуганным среди ночи, спокойным и крепким среди того мгновения уже отнюдь не утра, полноценного дня, когда он вышел к Тору на балкон. Следом, следом, следом за ним и с кружкой с кофе в руках… Он поставил ее на невысокий, округлый столик с плетенными ножками, стоящий между двух плетенных кресел. Занял пустующее второе, прямо напротив Тора. Украл у него сигарету. Под облачным небом и не столь ярким солнечным светом, среди июньского запаха Италии и негромкого гула, доносящегося откуда-то снизу, с пешеходной улочки — вероятно, спрашивать о том, знает ли Брок, не имело никакого смысла, но Тор спросил все равно. И тот самый разговор, что вряд ли мог бы случиться вчера, тот самый разговор, что был важен, пускай и не был связан с ними обоими напрямую…       Этот разговор случается прямо там. И Тор определённо точно пытается не звучать так, будто он в бешенстве, но проще оказывается просто произнести вслух — он зол не на Локи. Он зол не на Regeneratio. Локи ведь понимает? Идеальная жизнь в полной версии на самом деле никогда не предполагает отсутствия проблем или тех переживаний, что были социально отменены ещё за века до того, как речь зашла о личной жизни Стива Роджерса, потому что смысл идеальной жизни банален и до удивительного прост — она включает в себя все, что ей может быть присуще. Сложности или радости? Печаль, страх или победы? Локи на его слова лишь откликается кратким движением отмахивающегося плеча, а ещё негромким, лаконичным:       — Я знаю, — и Тор видит по его глазам, что он вряд ли даже замечает, вряд ли даже придает этому значение, но. Он знает, что Тор зол не на него. Он же видит, что Тор зол, потому что скрыть подобное количества гнева оказывается слишком сложно.       Он же — не напрягается вовсе.       Те пять лет, на которые они заключают брачный контракт, наполненный незаверенными государством, но от этого не менее настоящими обязательствами… Из них им двоим оказывается выдано пять месяцев. Уже рассказывающий ему о положении дел Локи даже не уделяет внимания тому, насколько спокоен остается при том, что Тор почти не прикладывает усилий, чтобы сдержать разгневанный феромон. Он, конечно же, ни на кого не нападает. Он никого им не бьет. И часть его уносит июньский ветер, растворяя в вечности, но иная часть остается — Локи знает, что Тор зол не на него.       Но это как будто бы является охренеть каким незначительным в сравнении с тем, что Локи выглядит так, будто бы — не боится его.       Подведение итогов, празднование успехов или же любая иная чушь, которой Тор не собирается заниматься — он просто замечает отсутствие чужого страха. Это почему-то успокаивает. Не бессмертную злость на каждого из тех, кто решил, будто может рыпнуться в сторону Локи, но общий фон его настроения все же приобретает какое-то умиротворение. Потому что Локи успевает выспаться, потому что Локи больше не смотрит то и дело так загнанно, как во вчерашнем вечере, потому что, потому что, потому что… Идеальная жизнь. Брок уже, конечно же, в курсе происходящего, ещё со вчерашнего вечера и уже контролирует ситуацию. Тюр следит за безопасностью Бальдра и отправляет кого-то из своих в Рим, в качестве негласной охраны. Питер — меняет Локи номер телефона. Какая-то хлипкая, паршивая безопасность существует и она определённо не является стопроцентной, но все же пока Локи рассказывает Тору об этом посреди того балкона и по возвращению назад в номер, он звучит спокойно. Утомленно, напуганно и тем не менее — идеальная жизнь.       Быть может, идеальная совместимость. Быть может, полноценное отсутствие каких-либо случайностей, кроме разве что той, которая позволяет им встретиться почти год назад. Выслушав всю необходимую информацию и уже замечая момент, в котором Локи пытается не так уж ловко вывернуть руль разговора в сторону и увести его к интервью со Стивом, Тор успевает произнести:       — Если тебе будет страшно спать одному, ты можешь приходить ко мне. И если ты заметишь что-то подозрительное, что угодно, даже если ты ошибешься или думаешь, что ошибаешься… Говори мне об этом, хорошо? — уже успев усесться на диване и даже взяв в руку вилку, чтобы приступить к завтраку, Тор пробегается взглядом по паре тарелок, стоящих перед ним на журнальном столике. Следом смотрит на Локи. Головы поднимать даже не приходится, потому что тот усаживается на ковре на противоположном краю журнального столика, Тони же мелочно, остаточным гневом хочется голову открутить за тупую планировку, созданную для тех, кто всегда ест вне номера, но все-таки — лишь поднять глаза от журнального столика, лишь встретиться с Локи взглядом. Увидеть на его лице удивление? Услышать, как звучит:       — Хорошо, дорогой.       След прикосновения его губ остается поверх щеки Тора эфемерным ощущением на весь день. Пока он завтракает, пока садится за ноутбук, поставив его напротив Локи, пока между делом они обсуждают саму возможность все-таки выйти из отеля… По итогу уже около девяти вечера едут на машине до McDonald’s, находящегося на выезде из Рима. Ужинают посреди полупустой заправки, а до этого, ещё в отеле, вместе смотрят интервью со Стивом. Тор впервые, Локи — пересматривает; но так или иначе в неприязни к Маркусу они сходятся идеально или же сходятся просто. Где-то там, где рядом с ним на диване сидит Локи, черт пойми каким образом заказавший себе сладкий попкорн одним звонком на стойку регистрации, точно отказывается теряться вся идеальность жизни, по которой Тор на самом деле успевает слишком соскучиться. Три месяца разлуки, не так ли? Посреди интервью колено Локи, так и пахнущее не принадлежащим ему металлическим феромоном, касается его бедра, а посреди парковки McDonald’s он улыбается… Точно пытается спрятать это и за картошкой фри, и за газировкой, но Тор замечает все равно — Локи совершенно не старается скрыть.       Ни кольцо на пальце, ни всю свою радость, ни все напряжение.       Идеальная, идеальная, идеальная жизнь… На самом деле они собираются выехать в восемь, но Локи уходит в душ, забирая вместе с собой всю свою тревогу, и поэтому приходится задержаться. Не то чтобы это перечеркивает любые их планы, Тор в общем и целом ещё среди дня предлагает — они могут остаться в отеле, они могут заказать доставку и в этом не будет никакой сложности. Но Локи говорит:       — Я хочу, чтобы ты отвез меня в McDonald’s, — спокойно, будто бы без подоплеки и, естественно, не отрывая глаз от экрана ноутбука, чтобы только не смотреть Тору в глаза. Вот как он говорит это. Вот с какой легкостью Тор считывает все равно. Локи ведь нравится подобное? Быть может, его к этому приучает Брок, быть может, Брока приучает он сам, а может это не связано вовсе, но все же именно их вторая с Локи неофициальная встреча в NOR заканчивается так — тогда, посреди полупустой парковки бухарестского McDonald’s, они обсуждают школу Траяна Лалеску, знакомых им обоим преподавателей и мелкие, дурные шалости. У Тора их, конечно, оказывается больше, в то время как Локи лишь учится, учится, учится… В те годы. Тогда.       Сейчас, на полупустой парковке римского McDonald’s, говорят о работе. Вновь говорят о Фандрале. Локи пытается извиниться за то, что принял входящий звонок, но Тор лишь отмахивается, потому что это не имеет никакого смысла — Фандрал бы не успокоился, даже если бы проблема было в разы меньше или проблемы бы не было вовсе. Каждый нескладывающийся разговор исчезает. На каждый из тех моментов, когда Локи вновь и вновь тревожно пробегается взглядом по парковке, Тор просто закрывает глаза. Спрашивать с него за тревогу или за страх? Спрашивать с него что-то просто? Они ужинают там, отнюдь не в Бухаресте, но все так же привычно вместе, как и прежде, а после, до того, как Тор заводит свою арендованную Toyota, Локи выходит — на минуту, как говорит сам без объяснений и без какого-либо контекста.       Потому что это является тем, что он делает, не так ли? Они собираются выехать в восемь и Локи сваливает в душ под предлогом невероятно лживой забывчивости и по велению страха, но все же они выезжают. Просто на час позже. Корпус автомобиля дает какую-то иллюзию то ли незаметности, то ли безопасности. И ужин проходит отлично — но. Локи выходит, обещая вернуться через минуту, и всю ту минуту Тор наблюдает за тем, как омега, накинув капюшон толстовки, вначале пересекает парковку, направляясь отнюдь не в сторону основного здания McDonald’s, а после доходит… Черный G-Wagen с хромированными дисками и затемненными стеклами. Вероятно, пуленепробиваемый. Вероятно, охренительно крепкий. О том, что он стоит у их отеля на протяжении всей ночи, Локи рассказывает Тору ещё днем, следом за словами о Тюре, который в курсе ситуации, и поэтому его присутствие у них на хвосте в этом вечере совершенно не удивляет. Это подвид посильной заботы. Это часть системы обеспечения безопасности.       Им ведь платят, тем самым альфам, что сидят у их отеля из часа в час или едут по их с Локи следам до самого McDonald’s? Тор почему-то думает именно об этом, наблюдая за тем, как Локи быстрым шагом пересекает парковку, достигает автомобиля, а после легкой рукой стучит в стекло закрытого водительского окна. Оно опускается вниз почти сразу. Локи говорит что-то, что оказывается невозможно даже попытаться прочесть по губам с такого расстояния. Локи точно получает ответ и… К моменту, когда он возвращается в машину, у Тора есть примерно ноль предположений, потому что он прекрасно видит, как следом за возвращающимся Локи открывается водительская дверь и рослый, крупного телосложения альфа выходит из G-Wagen’а. Он направляется к основному зданию закусочной.       Уже усевшийся на своем пассажирском сиденье Локи говорит, будто бы это само собой разумеющееся:       — Задержимся минут на двадцать, ладно? Они перекусят, и сможем ехать, — а ведь Тор так и не добирается до вопроса. Потому ли, что не хочет знать? Потому ли, что просто не хочет слышать? Локи страшно. На него устраивается охота ещё вчера, а сегодня Тор по его просьбе вычищает его телефон от десятков угроз. Питер меняет ему номер. Брок связывается с Тюром, чтобы обеспечить ему максимально возможную безопасность. И на самом деле они собираются выехать в восемь, но выезжают только в девять, потому что… Тор так и не спрашивает, насколько мир обращается страшным для него в этот раз и насколько такой мир похож на тот, из прошлого, в котором Лаувей ещё жив, но посреди парковки все равно не может сдержать вначале улыбки, а после и негромкого смеха. Он качает головой, жмурит глаза, чувствуя, как в груди подрагивает звоном эта тонкая, но столь крепкая нить — идеальная жизнь. А Локи будто вовсе не понимает. У него точно вытягивается лицо, потому что его голос звучит именно так, пока Тор смеётся и пока сам Локи говорит: — Что? Почему ты смеешься, Тор?       Объяснить ему не получится точно. Или, может, получится, но Тор не утруждается. Локи ведь действительно делает это? Ему требуется час опоздания с выходом, чтобы разобраться хоть немного со своими страхами, но он же остается тем, кто выходит на одну минуту — чтобы просто узнать, не хотят ли те альфы, что по приказу Тюра едут за ними следом, есть. Потому что на самом деле они с Тором не торопятся, они могут подождать, задержаться да и вообще… Его человечность оказывается слишком велика, быть может, даже для всего этого мира и уж точно оказывается много больше любого его страха и много толще всего его альфьего бестиария. Не засмеяться от всей в него влюбленности у Тора так и не получается.       Ещё совершено не выходит смолчать предложение — съездить к фонтану.       Его предложение Локи обдумывает минут пять, быть может, и в общем Тор не настаивает. Они ведь едут отнюдь не ради достопримечательностей? Они едут ради них самих. Всего их хорошего. Всего их настоящего. Где-то в Бухаресте их уже ждёт не дождется привычная рабочая рутина, в которой они оба потеряются по возвращению в город слишком быстро, эта же поездка… То время, что им необходимо. То время, которое у них не получается украсть ни дороге потерянных и неприкаянных, ни общественной жестокости. И Локи все же соглашается, но лишь после того, как Тор говорит, что в подобный час у фонатана Треви, вероятно, будет не так уж многолюдно. Тихо, мирно, по-июньски свежо.       И красиво? Среди всей молчаливой, пустой в ночной час площади. Перед всем фонтаном со скульптурами альф, бет и омег и, конечно же, с конями каменной масти. Спускаясь по ведущим к фонтану ступеням или же поднимаясь по ним, мимо горящих теплым, оранжевым светом фонарей. Самым красивым все же оказывается — именно Локи. Одетый в теплую толстовку и джинсы, совершенно точно обычный, успевающий между делом, ещё в пути, удивиться, как Тор не заляпывает свои белые брюки соусом, пока они ужинают… Каждый миг его игривой насмешливости, каждое мгновение звука его голоса, каждый его ответный взгляд — Тор лишь еле слышно вздыхает, уже которую минуту подряд стараясь просто не пялиться. Говорит в продолжении того разговора, что был случайно заброшен, когда они припарковались у площади и вышли из машины       — Всё еще понять не могу, чем таким ты пригрозил Фандралу, что ему удавалось так долго молчать о группах, которые он нашел, — подобная шпилька в сторону Фандрала, пожалуй, имела под собой не так много реального фундамента. Он определённо был болтлив, — временами не в меру, — но вместе с этим умел хранить секреты. По крайней мере те, что принадлежали Тору или Натаниелю? В какой момент тайна Локи о неофициально открытом реабилитационном центре для альф попала в ту же категорию, Тору было неведомо. Особенно при условии, что, когда этот центр был открыт… Играл ли Фандрал на две стороны на протяжении вс прошедших месяцев? Определённо нет, и даже при этом, при всей его любви к Тору и при всем его уважении к Локи, у него в руках оказалось много больше такта, чем у того же Тони.       Пока для самого Тора мысленный мусор именно в его обнаглевшую, высокомерную сторону уже явно становился изюминкой этой поездки.       — Ничем… — качнув головой, Локи лениво проводит ладонью вдоль перил, находящихся на каждом из трех уровней той лестницы, что ведет к фонтану. Тор к нему, конечно же, оборачивается — у него есть предлог в виде размышления сейчас, у него есть право смотреть и совершенно точно не важно, насколько сильно ему хочется Локи поцеловать. Он не собирается пялиться. Он точно, точно, точно не собирается… Случайная мысль о том, чтобы предложить Локи потанцевать прямо здесь, прямо среди ночи и тишины спящего Рима, приходит ему в голову одновременно с тем, как Локи морщится, будто вспомнив что-то. Почти сразу говорит: — Или тем, что похороню его заживо… Я уже точно не помню, — случайно подавившись выдохом, Тор упирается предплечьями в перила удобнее, фыркает смешливо, в ответ на вопросительный взгляд Локи. Фандрал подобной угрозе, если она, конечно, действительно высказывается, точно верит и даже не сомневается, в то время как сам Тор лишь отмечает — те самые три месяца их разлуки приносят свои изменения и свои плоды. Глобально Локи меняется вряд ли, лишь большая жесткость, вот что появляется в нем и в его характере. Она, впрочем, ничуть не пугает. Лишь воссоздает всю его прошлую красоту в более утонченном виде, да к тому же… Локи добавляет: — Мне нужно было убедиться, что эта система вообще хоть сколько-нибудь работает изнутри.       Не оправдывается. Скорее уж объясняет. Потому что болтливость Фандрала все же умеет хранить тайны, но лишь те, что принадлежат Натаниелю и… И только ему одному, потому что информацию об их проекте такси для омег Фандрал распездывает при первой же возможности. Сам, конечно же, об этом рассказывает Тору под конец утреннего разговора. Сам, конечно же, извиняется и признается, что растерялся из-за того, что трубку взял Локи. Тор — просто скептично благодарит его, что он не слил эту новость СМИ. Но все то прошедшее, успевшее перевалить за полдень утро начинается для него, конечно же, не с этого.       Лишь Локи, который возится под его рукой, выбираясь из постели прочь. Он ведь сбегает, не так ли? Тор не открывает глаз тогда, чтобы убедиться. Тор же возвращает к нему собственный взгляд сейчас, спрашивает негромко:       — Работает? — его интерес звучит таким же искренним, каким и является, в то время как Локи уже мелко, с явным довольством улыбается. Вряд ли присутствие именно Тора, но все тот же тонированный, черный G-Wagen, что паркуется где-то невдалеке за их спинами, вот что точно успокаивает его. Позволяет ему выдохнуть, позволяет ему повести плечами… Смотреть на шедевр итальянского искусства или смотреть на Локи — на самом деле это отнюдь не является вопросом. А может Тор просто не разбирается в фонтанах. Или в резном камне. Или даже в лошадях каменной масти? У Локи на щеке молчаливый, оранжевый блик фонарного света, а на губах все та же, не слишком яркая, не слишком претенциозная, но слишком настоящая улыбка. Как много будет стоить потянуться к нему сейчас и всё же его поцеловать? Негромко вздохнув, Локи, наконец, говорит:       — Да. Ни одного инцидента почти за два месяца, — только отчего-то так и не добавляет: это заслуга Regeneratio. И вообще-то все, что является заслугой Regeneratio, является заслугой непосредственно Локи. Его безопасные места, его система управления, его система помощи… Вряд ли может существовать что-то иное, что отражало бы его самого настолько. И, конечно же, всю его саркастичность тоже, потому что она пробивается на поверхность уже миг спустя, когда он добавляет: — Похоже, им и правда нужно это.       Чуть морщит нос. Чуть пожимает плечами. Как будто бы он не знал об этом? Ещё тогда, ещё в январе и в тот миг, когда Тор задаёт ехидный вопрос, будет ли Regeneratio открывать реабилитационный центр для альф, ему определённо хочется мягко куснуть Локи собственным словом за нос, но итог оказывается в стороне от любых ожиданий. Потому что тогда Локи говорит ему «никогда». Потому что сейчас… Он вряд ли действительно желает делать это, открывать центры реабилитации для альф, и Тор в общем и целом теперь понимает его много лучше — паскудная падаль, позволяющая себе подобные угрозы и подобное нападение на чужую частную жизнь, помощи не заслуживает уж точно. Пусть подыхают, раз не способны ни на что иное. Пусть сгнивают заживо. С мира ведь не убудет? Ни после присланных угроз, ни после вмешательства Брока, Питера, Тюра и точно кого-нибудь из мертвых богов, ни после всего пережитого вчера страха, и после всего того, который остается в Локи и сейчас, и останется ещё надолго — речи о том, чтобы отказаться от реабилитационных центров для альф, не идет. Подобный разговор заведен не будет.       И это точно определяет Локи лучше чего-либо другого. И это так же — является лишь его заслугой.       В то время как Тор говорит:       — Потанцуешь со мной? — и это на самом деле не показатель отсутствия у него других вопросов. Как устроены реабилитационные центры для альф и чем отличаются от других? Отличаются ли чем-то договора, подписываемые в самом начале? И есть ли в них любая строчка о запрете на агрессию и насилие к персоналу и другим людям, находящимся на реабилитации? В их с Локи новом брачном контракте точно не будет строчки о симпатии, влюбленности и любых сердечных переживаниях, пускай даже прямо здесь и прямо сейчас Тор допускает мысль о том, что Локи мог бы предложить ее вновь. Хотя бы забавы ради и в качестве дани уважения их прошлому. Потому что, говоря откровенно… Тор смотрит на него вновь, успевая среди собственного краткого смешка упустить тот момент, в котором взгляд Локи задумчиво рассредотачивается поверх его лица. И само его лицо расслабляется. О чем он думает? Угадать не получится, но тот взгляд, которым он смотрит, неожиданно вызывает странное, непропорциональное и определённо слишком редко свойственное Тору смущение. Ему все-таки уже двадцать восемь, совсем скоро будет двадцать девять, он вообще-то чрезвычайно, просто невероятно взрослый и — это не играет никакой роли, потому что сердце у него все равно частит так, будто ему, ну, четырнадцать? Да будут милосердны все мертвые боги, пятнадцать?! Не успевая даже обдумать ту мысль, что уже соскакивает ему на кончик языка, торопясь обратиться словом и хоть как-то спрятать все это переживание, он бросает: — Обещаю не лезть под твои шорты.       Локи вообще-то в джинсах.       Тор — определённо точно проигрывает что-то с очень значительным, пускай и беззвучным грохотом, но все же в сравнении со всем тем, что он получает по итогу… Это не так уж плохо. Это все ещё и теперь уже навсегда — его идеальная жизнь. Тот самый Локи, который смаргивает задумчивость почти сразу и следом закатывает глаза ему в ответ. Покачивает головой с еле заметной усмешкой. Даже не скажет не подходить к нему? Теперь Тору можно. Не то что бы у него прям есть разрешение или он сдавал какой-то экзамен, чтобы получить все это подобно водительским правам, но Локи принимает кольцо, но Локи принимает его предложение стать семьей, а ещё делает шаг прочь от перил первым и, проходя у Тора за спиной, ничуть не случайно проходится прикосновением ладони по его плечам.       В подобной ситуации идиотская, тёмно-алая футболка ощущается чрезвычайно неуместно. Пускай даже поло. Пускай даже брендовая.       Снять ее Тор так и не предлагает. Определённо не станет в будущем делиться вслух — он допустил подобную мысль. Но вот если гипотетически, вот если просто предположить, что он произнесет это, Локи ведь точно рассмеется ему в ответ? Сытость, тишина площади и время, что вряд ли ползком стремится к полуночи, привносят в него какую-то тягучую, привлекающую взгляд расслабленность, почти требуя от Тора провалиться в странную ностальгию — самый первый вечер, когда Локи переезжает в его квартиру. Тор показывает ему комнаты, ведомый сквозь коридор прикосновением его руки. Они заказывают доставку. Локи разбирает вещи и рассказывает о семье. Где-то там Тор случайно сравнивает его с одним из греческих богов, и сейчас уже не остается никакого смысла отнекиваться — мысль не является случайной. Пускай даже появляется сама, Тор продолжает, и продолжает, и продолжает… Будто ползком, но все же время пересекает девять месяцев. Пять из них они проводят вместе. Февраль сжигается будто бы заживо. Ещё три — по отдельности. Повернув голову Локи вслед, Тор медлит несколько мгновений, просто наблюдая за тем, как омега доходит до лестницы, разделяющей площадку на части подобно нескольким другим, как он оглядывается, почти не поворачивая корпуса в ту сторону, где так и стоит тонированный G-Wagen, а после начинает спускаться к фонтану.       И даже не оглянется к Тору?       Его высокомерие и его знание о том, что Тор, конечно же, пройдёт следом, вызывает кусачую, дразнящую щекотку где-то у затылка, но мысль о том, чтобы остаться на месте и дождаться, пока он обернётся, так и не приживается. Трех месяцев по отдельности им определенно хватит. Дальнейший план — идеальная жизнь. И план настоящего ничуть не сложнее… Распрямившись и с довольством потянувшись, Тор направляется следом за ним, спускается к самому фонтану, где места много больше, чем на разрубленных лестницами на части площадках. Локи лишь смотрит. Вначале на одного из коней каменной породы, после уже на Тора. И напоминать ему вовсе не приходится. Как они готовятся к той фальшивой свадьбе, на которую не хотят идти и которая обращается адом, что в моменте, что после? Сейчас Тор протягивает ему левую руку, приобнимает его правой за бок. Следы прикосновений Локи увеличиваются в собственной количестве постепенно и в этом есть определенный, столь важный вкус. Поцелуй в щеку, прикосновение к плечам и, наконец, легкая, узкая ладонь, что укладывается поверх одного, правого… На самом деле те принесенные Фандралом новости, что не будят Тора, являются примерной серединой айсберга возможных проблем, потому что OdinsonGroup действительно не сможет закрыть чек уже найденных программистов. Вероятно, они найдут других, но чуть ниже середины обязательно спрячется и успевает спрятаться другая проблема уже — если бездарное отсутствие должной квалификации специалистов просрет им сроки, они сами просрут все, что имеют.       Стоит ли ждать новый крупный заказ? Стоит ли ждать новых инвесторов? Сейчас — только Рим. Отнюдь не новое отвлечение, но значимая, столь дорогостоящая необходимость уделить время тому, что обязано присутствовать в восьмерке идеальности его жизни, что должно остаться здесь. Его поднебесье, его постель, его часы, дни, годы и все же — его сердце. О том, что у него останется хотя бы это, если все полетит к чертям, думать, конечно же, не приходится. Не новый заказ, не инвесторы, но выход найдется в любом случае и сам Тор найдет его точно, сейчас же лишь еле заметно подтаскивает Локи ближе к себе. Стоит ли притвориться, будто ничего не происходит? Слишком поздно. Локи смущённо отводит взгляд в сторону, смотрит куда-то ему за плечо. Но двигаться они все равно начинают одновременно, с той самой синхронностью, что совершенно точно не так уж сложна. Они ведь знают… Друг друга. Себя. Как все-таки выглядит — их хорошее и их настоящее.       А на второй неофициальной встрече, ещё тогда, в NOR, обсуждают истинность. Совместимость. Все эти идеально подходящие друг другу пары омег и альф, которые на самом деле никто и никогда в глаза не видел.       Тор смотрит на Локи сейчас. Медленно вальсируя вместе с ним перед, вероятно, самым шикарным произведением искусства, Тор смотрит лишь на него и чувствует слишком явное отсутствие под собственной ладонью — там нет напряжения. Каждое движение Локи спокойное, весь он ощущается словно и правда расслабленным… Конечно же, случайно вздрагивает, когда вдалеке, на одной из соседних улиц что-то случайно грохает, но Тор даже не уделяет этому внимания — лишь мягко выглаживает прикосновением большого пальца тыльную сторону его ладони. И правда хочет улыбнуться. Не в необходимости взбодрить его, не в желании придумать сто тысяч отвлекающих отговорок или миллион тысяч слов лжи о какой-то там безопасности.       Сейчас ее действительно нет. Но где-то невдалеке так и стоит черный, тонированный G-Wagen с парой или несколькими сытыми альфами внутри. А ещё Тор здесь. А ещё — Локи есть Атакующий. Вот как ему хочется улыбнуться, когда Локи неожиданно поворачивает голову куда-то вправо и говорит:       — Ты слышишь… — до вопроса он так и не добирается. Его взгляд уже торопливо шарится по окнам соседних домов, перебирая их, темные и спящие, одно за другим. Тор оглядывается тоже, отвлекаясь от размышления и почти сразу слыша негромкую, нежную мелодию. Ее источник они находят одновременно на одном из балконов соседнего дома, на третьем этаже. То ли омега, то ли бета, явно в возрасте и определённо точно в дорогом, атласном халате. Смотрит на них. В руках держит скрипку. Краем глаза Тор видит, что Локи был бы рад добавить ещё хоть что-нибудь к своим словам, но все новые просто застревают где-то между его удивленно приоткрывшихся губ.       Какова вероятность, что он поверить, если Тор соврет ему, что он сам все это подстроил?       Локи точно будет смеяться минут пять, если не десять, и не поверит в это никогда. Отчего-то эта мысль сама собой вызывает улыбку. И Тор уже даже решается, собираясь обернуться к Локи назад, но прежде со стороны балкона звучит:       — Доброй ночи! Я бы хотел сыграть для вас. Если вы согласны, конечно… — мелодия тактично обрывается, совершенно не желая портить им вечер любой возможной навязчивостью. То ли омега, то ли бета смотрит на них обоих, ожидая ответа. Как много ему лет? Или же как долго он владеет игрой на скрипке? Мысль о том, чтобы произнести глупую, но столь смешную ложь, теряется сама собой, потому что Тор уже оборачивается к Локи. Вместо ответа или обсуждения получает лишь его торопливый кивок и смущённо сбегающие прочь глаза. Вся та публичность и любые ее проявления, что не нравились ему никогда — сейчас он соглашается. Не в полной мере, конечно. Соседние дома спят, лишь в нескольких окнах горит тусклый свет, да и площадь пуста… Вульгарность сделанного Тором подле Эйфелевой башни предложения умирает среди реальности, что может быть много прекраснее. Взять тот же теплый, оранжевый свет, выглаживающий собственными прикосновениями лицо Локи? Закусив щеку изнутри, чтобы не выглядеть влюбленным до какого-то вопиющего сумасбродства, Тор оборачивается в сторону балкона и откликается:       — Здравствуйте! Будет просто замечательно, спасибо! — необходимая вежливость, обязательное и теперь уже бессмертное удовольствие его интонации. То ли омега, то ли бета кивает ему так радостно и торопливо, будто бы все это является частью того хобби, которым он занимается не столь частыми бессонными ночами. Играть на скрипке для тех, кто приходит сюда ради танца или ради любви? Тор в общем-то не планирует первое. Да и второе, по правде говоря, не является частью изначального плана на брачный контракт. Но именно этим вечером ему лишь хочется провести ещё чуть больше времени с Локи до того, как они лягут спать, вот ради чего он предлагает приехать сюда.       А получается… Как-то так? Вернув к Локи свое внимание, он обнимает его чуть влажную от нервозности ладонь своей крепче и их замедлившийся танец продолжается. Не так, как на фальшивой свадьбе. Не так, как во время всех настоящих репетиций. Теперь — это другое. Тор же определённо точно не собирается пялиться, но оторвать взгляда не получается от того, как Локи морщится, будто в раздражении, но его покрывшиеся румянцем щеки, конечно же, оказываются честнее. Или же от того, как он то и дело косится на Тора, почти сразу уводя взгляд прочь? В какой-то момент просто выдыхает словно всем телом и бормочет:       — Это самое странное путешествие в моей жизни, — Тор ему в ответ только фыркает. Без сарказма или скепсиса. Он в общем полностью согласен. После всей дороги до Парижа, после всей дороги потерянных и неприкаянных, после всего… Как много дней проходит? Два? Или три? Не желая завершать этот момент никогда в собственной жизни, он интересуется мимоходом:       — Даже после Альп? — потому да, конечно, какие-то долбоебы устраивают на Локи охоту, а ещё в их маленький отпуск привычно успевает вмешаться Фандрал, с той лишь разницей, что в этот раз Локи не застает Тора дрочащим в своей спальне, но все же в прошлый прямо у них на глазах один волк загрызает другого, а ещё им приходится убегать по отелю в основании Альп от двух взбешенных альф, а ещё — под утро они обнаруживают на первом этаже своего домика Бальдра, спящего вместе с Фандралом. Им определённо есть с чем сравнивать. И Локи делает именно это, и Локи, конечно же, вспоминает, а после, мелко рассмеявшись, тянется вперёд и утыкается лбом Тору в плечо. Откликается где-то среди всех их неспешно вальсирующих шагов:       — Нет, Тор, не настолько странное, — от того, как он произносит его имя, у Тора случайно подёргивает одну из бедренных мышц, а ещё приятно отзывается в груди. Что-то привычное, и знакомое, и, конечно же, очень привлекательное для самого Локи, потому что он делал это постоянно раньше и делает вновь — зовёт его по имени. Или же произносит свое необремененное, столь вкусное «дорогой». Или же просто… Как, собственно, в него можно было не влюбиться? Тор не знает этого. Тор знаком лишь с тем, что у него уже есть. Сейчас они танцуют. После — поедут назад в отель. Где-нибудь в завтрашнем дне, на пути между итальянскими городами, быть может, Тор спросит у него, можно ли его поцеловать. Ещё им нужно будет организовать переезд Локи, им нужно будет найти время, чтобы заключить брачный контракт и, зная Локи, последовательность этих событий точно будет обратной, но в том, чтобы выдать Фандралу небольшое задание отредактировать их прошлый брачный контракт, не будет большой сложности.       Убрать первый пункт.       Убрать пункты, связанные с деторождением.       Оставить все бесконечные, столь важные обязательства, в которых они с Локи действительно нуждаются.       Но оба ли? От его плеча собственной головы Локи так и не убирает. Просто остается вот так, подступает ближе. И Тор будто бы даже слышит, как он вдыхает глубже, принюхиваясь к нему, но сам же портит себе удовольствие от этого звука, негромко произнося:       — Ты все ещё Атакующий, знаешь… — быть может, в мире существуют какой-нибудь топ-десять, в который включают всех мастаков портить подобные моменты самым нелепым образом, но очень бы хотелось верить что такого списка все же нет. И очень бы хотелось верить, что Тор ничего не портит. Это ведь просто слова? Локи замирает сам, тормозит новый собственный, вальсирующий шаг, заставляя остановиться их обоих. А после отстраняется. Когда-то давно, но не настолько глубоко в прошлом, чтобы можно было забыть, Стив точно произносит посреди их с Тором общего коридора жилой башни — у Атакующих очень сложные отношения с Защитниками. Коллет вот, к примеру, Атакующий. И идти к Тору на руки ему совершенно не хочется. Как давно это случается? Вспоминается зачем-то сейчас, потому что Локи отстраняется уже, заглядывает ему в глаза… Тор определённо говорит не о том, что по каким-то там правилам всех мертвых богов им может быть что-то не суждено. Тор просто говорит фактами — Локи есть Атакующий. У Локи сильный феромон. И Локи может защищаться. Лучше было бы, конечно, сказать должен, но, глядя ему в глаза, Тор не говорит ничего из этого. Просто добавляет: — Я знаю, что ты помнишь, но мне захотелось напомнить тебе об этом.       Потому что да, сейчас он сам здесь, и черный, тонированный G-Wagen с сытыми альфами внутри тоже здесь, и Брок все контролирует, и этот список можно продолжить ещё немного… Но Локи все ещё Атакующий. И это является единственным вечным фундаментом его безопасности в любых возможных обстоятельствах. И это же вовсе не значит, что ему нечего бояться, что ему бояться может быть просто запрещено. Тор просто говорит, случайно теряя какие-то дополнительные слова, как только заглядывает ему в глаза.       Там нет ужаса. Лишь внимательность — без пристальности. Лишь какое-то непередаваемое выражение узнавания — слишком похожее на то движением, которым его узкая, теплая ладонь уже проскальзывает по плечу Тора к шее. Собирается обнять? Собирается коснуться? На то, чтобы задуматься о собственной готовности, банально не остается времени, потому что Тор слышит слишком отчетливый шепот:       — Могу я поцеловать тебя? — вот что Локи говорит ему, вот о чем спрашивает, еле двигая приоткрытым ртом. И все-таки дотягивается — Тор чувствует, как его указательный забирается под ворот футболки-поло сбоку. По какой-то дурной, слишком влюблённой глупости отвечает мысленно сразу же, а ответить вслух просто забывает. Когда с ним такое случалось в последний раз? Когда с ним вообще случалось что-то подобное? В прикосновении подушечки чужого пальца к его шее сосредотачиваются все доступные в реальности телесные переживания, кроме разве что боли. От них хочется прикрыть глаза, медленно потянуться головой вперёд и опустить ее — просто склонить. Позволить ему. Отдать ему. И чувствовать, как случается это неторопливое касание знакомства.       Прочистив горло кратким движением, Тор произносит:       — Да… Да, ты можешь поцеловать меня, — на первом же слове спотыкается все равно, но провалиться под землю от стыда почему-то не хочется. Локи видит его — Локи смотрит так, как будто бы ему просто охренительно плевать. Красноречие или высокопарные, пикаперские фразочки, которые ничего не стоят? Следом за их оборвавшимся танцем музыка так и не затихает, и Локи, продолжая двигаться ей в такт, тянется к нему всем собой. У него в руках есть согласие, у него в руках определённо есть какая-то вседозволенность, но все же именно Тор выпускает его ладонь из своей и обнимает ею Локи за щеку.       Они целуются даже до того, как Локи опускает вторую руку ему на плечо. Они целуются и… Не то чтобы это значит, что Тор не спросит о поцелуе завтра, где-то на пути между итальянскими городами. И послезавтра спросит тоже. И через неделю, через две, через пару десятков лет, где-то в том декабре, когда они снова поедут в Альпы, потому что, ну, им ведь не составит труда сделать это семейной традицией? В Альпах было хорошо. Но с Локи вышло много лучше, чем без. В том, возможно, был смысл идеальной жизни, только думать об этом сейчас становилось так же невозможно, как и обо всем другом — Локи прямо перед ним уже. Локи прямо в его руках. Все столь же высокий, все столь же внешне нескладный, но упоительно красивый… От него пахнет цитрусом. Синтетический, нанесённый перед выходом феромон тонкой пленкой заменяет собой тот запах Тора, который Локи смывает в душе — у его рта так и остается слишком знакомый вкус вулканической взвеси. И не зажмуриться от удовольствия не получается так же, как не обнять Локи за бок крепче. Вся его расслабленность и все его доверие, весь он, какой есть… Он прижимается ближе сам, медленно, будто нуждаясь в том, чтобы распробовать заново, целует его, уже обнимая ладонью за затылок. Тор определённо не может вспомнить ни одного раза среди всего их прошлого, когда был бы тем, кто двигался бы медленнее, но это происходит уже, это происходит прямо сейчас, пока надобность не оставляет ни времени, ни возможности даже на малейший вопрос — когда он становится таким? Ещё там, посреди того, несуществующего больше, нарисованного чьей-то сердечной кровью креста, что остается у Тора в гостиной — там Локи целуется так же. Там Локи такой же. Переполненный чувством, переполненный необходимостью и полный на важное знание об удовольствии.       Сейчас он выглаживает Тору затылок. Пробирается пальцами меж коротких прядей волос. Вылизывает ему губы. И пахнуть точно начинает ярче, но оторваться на него настолько же немыслимо, насколько невозможно задать любой вопрос. Они смогут — обсудить это позднее. Где-то после того, как мурашки исчезнут у Тора с плеч, где-то после того, как истосковавшееся, вымученное возбуждение не будет ощущаться так ярко в паху… Он лишь целует в ответ, обнимая Локи перепек спины свободной ладонью. Большим пальцем другой еле-еле касается его подбородка. Продавить свое и вынудить? Локи приоткрывает губы сам и ярко, крупно вздрагивает, стоит Тору толкнуться между них языком. Горячий, плавящий все нервные рецепторы рот с запахом, вкусом и переживанием — это лавовая волна. Она приникает к его телу, оседает на одежду и кожу собственным ароматом, а ещё сжимает пальцами левое плечо. И Тор определённо не является одним из тех людей, что болтают попусту, но его ночь точно будет слишком бессонной и долгой, если Локи решит спать вместе с ним. Или даже если решит с ним переспать? Рассчитывать не приходится. Спрашивать просто по-человечески не хочется и слишком сильно хочется оттянуть сам момент, пускай даже после него ничего вовсе не изменится. Но все же три месяца разлуки… Ему самому лишь нужно чуть больше времени на то, чтобы насладиться всей этой неспешной, неторопливой встречей. Слышать его голос. Смотреть ему в глаза или же мимолетом задевать взглядом ровную линию бедренной мышцы, сбегающую ему под край шорт. Просто любить его и не торопиться. Просто любить и…       — Я не уверен, что мы… Ну… — еле оторвавшись от него, Локи не отстраняется дальше нескольких миллиметров, оставляя поверх губ Тора свое горячее, торопливое дыхание, а ещё оставаясь просто. В его руках. Прямо перед ним. И с тем самым, дразнящим удовольствием прикосновением пальцев поверх затылка. Вернуть мыслям стройность, вернуть им какой-то порядок — Тор так и не договаривается с собой, чтобы открыть глаза. Бормочет разве что в ответ охрипше от всей влюблённой тахикардии и потяжелевшего в брюках члена:       — Нам не обязательно заниматься сексом после того, как мы поцеловались, — что бы там ни планировал ублюдский Тони, что бы там ни думали все остальные и кто угодно, на самом деле важно лишь единое — их настоящее. Их хорошее. Или просто тот смешок, который Локи издает уже? В нем Тору слышится сарказм и точно не зря, потому что в следующее же мгновение под аккомпанемент так и льющейся с одного из балконов мелодии звучит:       — О да, я помню. Иногда поцелуй, это просто поцелуй, да, Тор? — Локи не пытается даже скрыть ни скептицизма, ни колкости собственных слов, и тут уже отстраниться от него является делом чести. Открыть глаза. Увидеть — как он усмехается почти нахально. И все равно выглядит зацелованным. Пахнет — возбуждённым. Сглотнув набравшуюся в рот слюну, Тор прищуриваться ради какой-то паршивой, точно лживой презентабельности, в которую сам никогда бы в подобной ситуации не поверил. Две секунды медлит, очень пытаясь придумать любое логичное оправдание, но по итогу лишь говорит:       — Ты не можешь обвинить меня в том, что я тебе соврал, потому что тогда я ещё не знал, что начинаю в тебя влюбляться. Это буквально нечестно, — и, возможно, он правда совершенно не разбирается в искусстве. Ему сподручнее вести бизнес или вести идеальную жизнь под руку с Локи. Различать стили или же разбираться в каменных мастях каких-то установленных на фонтане коней? Локи выглядит настолько восхитительно, поднимая его на смех уже, что оторвать от него взгляда просто не получается. И разочароваться — тоже. Они, конечно, не планируют смотреть достопримечательности, но по итогу Тор разыскивает все равно. Вверх человечности, вверх исключительной добросердечности и безграничной влюбленности… Локи хохочет ему в ответ именно так, даже голову запрокидывает, немного отклоняясь телом назад. Та рука Тора, что обнимает его поперек спины, становится ему поддержкой, много лучше замечая не собственный статус, а скорее банальное — Локи так и не напрягается. Локи знает, что Тор не даст ему упасть. Локи чувствует? Его доверие является недоступным никому вовсе сокровищем, которое не приемлет хранения в клетке или на полке в качестве трофея, и весь он, пожалуй, является таковым тоже, в то время как Тор уже притворно-раздраженно бурчит: — Иди ко мне, пока ты всю округу не перебудил своим смехом.       Злости не чувствует. Злиться не получается так же, как и раниться. Что может он поделать, если влюбляется в этого хохочущего плута? Сейчас Тор лишь тянет Локи назад к себе, забирая губами весь его смех, целуя его вновь и чувствуя, как он прижимается к нему в ответ всем телом.       В будущем — точно спланирует и переезд, и заключение нового брачного контракта. Вероятно, в обратном порядке. Но не то чтобы это будет такой уж большой проблемой. Это ведь идеальная жизнь… Обычная, идеальная жизнь. ~~~       Они выезжают из отеля ещё до полудня следующего же дня. Локи так и не предлагает задержаться, но, впрочем, задерживаться вовсе и не хочется. Его город, его работа, все то, что принадлежит ему до сих пор, ждёт его где-то в Бухаресте… Они ведь с Тором сходятся в этом? Определённо да, потому что сам Тор точно не планирует брать никакой отпуск, и обсуждать этого даже не приходится. Его римское утро пятницы начинается за полчаса до утра самого Локи очередным звонком, в этот раз уже, правда, не от Фандрала — от Сенда. Спящий в своей постели и в своей спальне римского люкса Локи, конечно же, слышит звонок и через две стены, и через все пространство гостиной, но просыпаться отказывается почти с той же настойчивостью, с которой в ночи до этого заставляет себя все-таки выпить снотворное, все-таки лечь в постель, все-таки — уснуть.       Заставляет себе притвориться, будто бы страха больше не существует?       Это определённо является ложью, пускай ему самому с легким злорадством и хочется услышать, что Стивен скажет ему на новой сессии, когда обсуждение зайдёт о ненависти общественности в сторону Regeneratio. Это будут точно не обвинения. Это будет точно не язвительность. Локи их, конечно же, ждёт до сих пор какой-то собственной частью, и столько месяцев совместной работы спустя, но лишь потому что на Стивена мысленно злиться оказывается много проще, чем на абстрактную толпу идиотов-альф. Вроде Брока или Тора? Вроде Питера? Вроде кого угодно помимо них троих и вроде исключительного ублюдства непосредственно Тюра. Не то чтобы Локи станет обсуждать именно с ним что-либо по приезде в Бухарест. Не то чтобы Локи даже станет лишний раз заговаривать с ним о чем-то.       Но.       В том тонированном G-Wagen’е, на пути к которому он пересекает парковку находящегося на окраине Рима McDonald’s, сидит Бюлейст.       Ошибки ведь быть не может? Локи подходит, Локи стучит костяшками пальцев по окну с водительской стороны, окно опускается… Света ближайшего, пусть и не столь близкого фонаря оказывается достаточно, чтобы узнать отвернувшийся в сторону профиль Бюлейста, сидящий на переднем пассажирском. Этот профиль Локи, вероятно, смог бы узнать и в кромешной тьме, и оказавшись слепым. Сурово поджатая нитка губ. Острая ничуть не меньше, чем взгляд временами, челюсть. В салоне G-Wagen’а не оказывается света, но зато оказывается спокойный голос с легким итальянским акцентом того альфы, который сидит за рулем.       За предложение благодарит.       Просит дать им двадцать минут на ужин.       Локи так и не произносит, что с большим удовольствием дал бы сидящему рядом с ним ублюдку по лицу, и просто уходит прочь. Тюр станет оправдываться? Вопрос здесь определённо является лишним, потому что сообщение от него прилетает ещё где-то посреди их с Тором танца у фонтана Треви. Оставленный Локи в Toyota телефон вибрирует. Экран точно подсвечивается уведомлением. Отвечать на него никто не станет, потому что Тюр мудак и это константа, которая неизменна, неизлечима и бессмертна, но оправдание выходит качественное.       Локи не верит.       Тюр просто пишет.       «Я не смог поехать сам, поэтому послал его. Ему можно доверять.»       Ой ли, правда? Нет, нельзя. И для этого не требуются ни подтверждения, ни обсуждения, ни даже любого вида дебаты, потому что Локи ничего вовсе не спрашивает и потому что Тюр уже — пишет сам. А до этого Тюру пишет Бюлейст, точно рассказывая, что Локи его видел. И все они теперь вышагивают вокруг да около на сраных цыпочках, потому что они знают, потому что они чувствуют и больше не сомневаются: им придется отвечать, но сколько бы раз они ни ответили, этого никогда не будет достаточно. Доверие не будет выдано. Доверие не будет одолжено. Была б их воля, они бы, вероятно, расписывали ему каждый собственный шаг, не так ли? От этого не появилось бы толка, но, впрочем, и в общем, и в целом — они ходили на цыпочках уже, усиленно и во имя защиты собственного эго притворяясь, будто бы нет.       И это вызывало столько же мстительной, самодовольной злобливости, сколько тошноты.       Очередной, очередной, очередной испоганенный ублюдками отпуск, очередная, очередная, очередная похеренная чужим маразматичным эго поездка… Они с Тором так и не остаются в Риме ни на дополнительный день, или два, или даже неделю, потому что на самом деле вся их жизнь выдает им и так слишком большой кусок безвременья, не обращаясь совсем смертельным апокалипсисом из-за их несколько дневного отсутствия. Тора в Бухаресте ждёт работа. Самого Локи точно заждался мохнатый Бальдр и ничуть не меньше заждался Брок, потому что кому же ещё ему было ебать мозги в отсутствии Локи. Быть может, Стиву или Джеймсу? В том вряд ли существует так уж много вкуса, а может о них он просто заботится иначе, но все же — ещё где-то в Бухаресте точно существует тот самый отсроченный в будущее переезд. Их с Тором. Или самого Локи.       Новый брачный контракт, переезд и… Наблюдение за тем, как мохнатый Бальдр с недовольной рожей обходит то поднебесье, что теперь якобы будет принадлежать ему?       Они с Тором выезжают из римского EpoqueHotel утром пятницы. Тор просыпается раньше, ведомый важными, важными, важными и, конечно же, неотложными делами, принесенными ему Сендом. Локи заставляет себя, наконец, вылезти из постели, когда уже начинает пахнуть заказанным Тором завтраком. Часть Италии, Словения, кусок Хорватии и остановка на ночь в Загребе, в каком-то отеле какого-то там знакомого Тони, который сможет обеспечить какую-то чуть большую безопасность. Уже в этот раз никто не предлагает им с притворным отсутствием настойчивости поселиться вместе, и это определённо ощущается глотком столь важной, столь необходимой свободы, но они селятся вместе все равно. Двухкомнатный люкс, в этот раз снова с кухней и с охренительно громадной ванной, как минимум, у самого Локи. Быть может, у Тора она оказывается меньше, быть может, ему случайным выбором спальни достаётся душ — Локи так и не спрашивает, среди вечера пятницы на полтора часа запираясь в своей и просто отмокая после долгой, ещё не окончившейся дороги в горячей воде.       Когда выходит, его ждёт ещё горячий ужин, который Тор заказывает для него в ресторане повторно, перед тем как уходит спать. Ещё ждёт криво свернутый из салфетки цветок. Походит то ли на розу, то ли на шмелиную жопу. Но, впрочем… Такая уж большая разница?       Они выезжают в пятницу утром, так и не оставаясь в Риме и не оставляя Риму ничего из того, что могли бы в нем забыть. Все свое увозят с собой — все хорошее, все настоящее. Семейное? Локи пытается пережевывать эту мысль сознанием пару раз где-то в процессе пятницы, но она просто не усваивается. Выглядит непонятной. Ощущается все же непривычной. Лишь новое название того, что у них уже было когда-то, того, что у них появляется вновь, но его весомость велика с приставкой «слишком». А утруждаться совершенно не хочется.       Ни тем, чтобы в момент освоиться.       Ни тем, чтобы вынудить, вынудить, вынудить себя не спать в одиночку…       Предложение Тора о том, что Локи может позволить себе подобное, так и не окупается вновь. Обсуждать каким-то большим контекстом, чем тот, что уже был произнесен самим Локи подле фонтана Треви, так и не приходится. Ему ведь тоже нужно оправдаться, подобно Тюру? Или же ему лучше молча отвернуться в сторону и насупиться, подобно Бюлейсту? Вероятно, дело в готовности, вероятно, дело в обычном волнении или же во всей окружающей их ситуации, что явно не предполагает ни расслабления, ни хоть сколько-нибудь достаточной безопасности — Локи так и не оправдывается. Тор не просит переспать с ним. Тор не настаивает. Только единожды произносит, ещё когда они возвращаются на машине от фонтана в отель:       — Я бы правда не хотел торопиться. Не знаю, почему. Просто сейчас не хочется… — в глаза не смотрит. Следит за дорогой, крепко держит руль, но все же пахнет — возбуждением. Ничуть не тонкой нитью желания до удовольствия, что сплетается с молекулами металла до неразделимого… Локи точно пахнет не меньше и вряд ли лучше, но вся данность их настоящего, вся данность их хорошего оказывается много более существенной, чем любые социальные нормы и кем-то там выдуманные правила. По возвращению в свой люкс той ночью, они просто расходятся по комнатам. Тор отчего-то так и не шутит про дрочку, в то время как сам Локи не то чтобы отказывается шутить осознанно — его глупая, совершенно дурная привычка по Тору обращает каждую его мысль необходимостью.       Рассказать именно ему? Тронуть его, подступить к нему, обнять его, а после шепотом, шепотом, шепотом поделиться вестью о том, что же случается с самим Локи в ночь после благотворительного вечера… Не потому что Тору может понравиться подобное, не ради забавы и вряд ли ради игры, но в нужде выразить, наконец, хотя бы единым ответным словом — симпатия. Доверие. Слишком объемная благодарность за то, что Тор показывает ему и чем делится с ним.       Все это безбрежное, столь утонченное удовольствие, которое может существовать и без ужаса, и без боли.       В Загребе оказывается настолько же спокойно, насколько было и в Риме, и посреди дороги всех потерянных и неприкаянных. Они ночуют там, конечно же, успевая заметить, как преследующий их черный, тонированный G-Wagen сменяется на точно такой же, только с другими номерами, ещё где-то на границе Италии и Словении. Границу Словении и Хорватии пересекает без изменений. И следует, следует, следует теми глазами Бюлейста, ради которых Локи так ни единожды и не вглядывается в чужое лобовое стекло, когда машина показывается в зрительном пространстве зеркала заднего вида. Тюр не может поехать, Тюр высылает вместо себя того, кому можно доверять… Мелочно, мимоходом Локи чувствует желание услышать комментарий Брока относительно ублюдства Тюра, но время собственной жизни ему так и не выделяет. Остается на связи вместе с включенным телефоном — не звонит. Остается на связи, лишь принимая, принимая, принимая один отчет за другим. Начиная с безопасности омег в тех центрах, подле которых толпа пытается устраивать бездарные митинги, и заканчивая переданными через Брока словами Пеппера: как и ожидается, он действительно не знает, что делать с деньгами, пожертвованными Тором.       Он ждёт возвращения Локи в Бухарест. Он ждет их разговора, обсуждения и дальнейших указаний.       Сам, правда, не пишет. В то время как Брок отчитывается в личном, присущем лишь ему стиле ненавязчивых, банальных фактов, и от того каждое новое его сообщение ощущается, будто мираж. Где-то там, в Бухаресте, Локи и правда ждет вся привычная жизнь, но именно здесь и сейчас — это отпуск? Это медовый месяц длиной в несколько дней? У этого точно нет определенного названия. Под ночь четверга он просто возвращается в их с Тором люкс, желает ему доброй ночи и уходит в спальню, чтобы после запереться в ванной вместе со всем впитавшимся в ткань одежды запахом Тора и каждой, каждой, каждой мыслью… Рассказать именно ему? Локи клянётся себе, что о случившемся в ночь после благотворительного вечера никто и никогда не узнает. Он не обсуждает это со Стивеном. Он не станет — обсуждать это со Стивеном. И ни у кого больше нет необходимости знать, но все же Тор определяется каждой мыслью Локи, подобно доверенному лицу, которое косвенно причастно и с которым можно поделиться — в той ночи присутствия Тора рядом не то чтобы не хватает, о нем просто не получается не думать.       Именно тогда. Именно сейчас и… Они ночуют в Загребе, выезжая утром субботы без любых задержек и даже без достаточного обсуждения о том, могли бы задержаться там чуток дольше одной ночи, потому что — их работа. Их жизнь в Бухаресте. Их обязательства, их обязанности, само их присутствие. Вероятно, все это ощущается далеким, выдуманным кем-то миражом, потому что Пеппер так и не пишет Локи напрямую, передавая все собственной непонимание через Брока, в то время как присутствие Брока, слишком привычное, слишком обыденное, позволяет остаться всей реальности миражом и просто оставляет Локи… Является ли это покоем? Является ли это умиротворением? Суббота бережно, будто желая скормить его своим птенцам времени, выплевывает его где-то в собственной середине, сообщая без лишней назойливости — Белград, Сербия, ещё пара десятков минут на обед в Red Bread, находящемся где-то в закоулках центра города, рядом с сотой трассой. Здесь пахнет неспешной безбрежностью, быть может, по вине расставленных на трассе деревянных столиков и стульев, выкрашенный кем-то в разные цвета, но, впрочем, действительно обвинить их не получается. Когда они с Тором только приходят сюда с полчаса назад и выбирают сесть на террасе снаружи, Локи выбирает себе красный стул, вместе с ним выбирая и столик небесного цвета. Тору — остается тёмно-зеленый, но он не жалуется. Они обедают в тени навеса, неспешно перебирая собственными словами Стива и что-то с ним связанное, но, впрочем, все это, все вообще, что в последние дни происходит, случайно обращается для Локи самой истинной реальностью из возможных. Лишь она является настоящей — все оставленное в Бухаресте, вся работа, все то, что находится за пределами круга удовольствия просто быть рядом с Тором, ощущается миражом. Все-таки отпуск? Все-таки медовый месяц длиной в несколько дней? Под конец обеда Тору вновь, в который только раз, звонит Фандрал, и он отходит прочь, чтобы поговорить — Локи просто оказывается выплюнут субботой где-то в ее собственной середине, словно бы случайно поднимая голову от всех неспешных, текучих размышлений. Вот есть Red Bread, вот есть Белград, вот есть Сербия и они проехали уже шесть часов от Загреба, а после их ждёт ещё восемь подобных в дороге… Очередная игра в слова где-то по пути, какое-нибудь новое, вовсе не обременительное обсуждение, о тех же ценах на нефть с горизонтом в полугодие, и ставший уже слишком привычным взгляд Тора, выглаживающий его закинутые на приборную панель ноги. Локи, естественно, успевает указать ему на то, что он пялится, раза три за весь вчерашний день и один раз за все прошедшее утро, но Тор вновь и вновь съезжает с темы банальным — он пытается вспомнить, не клал ли собственный кошелек в бардачок.       Не оставил ли там телефон.       Или, быть может, паспорт?       Он, конечно же, врет, но позволять ему эту ложь в последние дни не столь сложно. От нее не тошнит. Вся она, звучащая голосом Тора, шепотом, шепотом, шепотом раздается среди мыслей самого Локи, предлагая вновь и вновь: рассказать именно ему. Насколько приятен его феромон, насколько упоительно тонуть в нем, выглаживая собственное тело ладонями и пачкая пальцы в уже выделившемся между ягодиц секрете смазки… Ни вчера, ни сегодня Локи не произносит этого. Пока что лишь обдумывает, но мысли отказываются разыскивать для него любые аргументы против. Это ведь Тор? Они пересекают один пограничный пункт за другим, следуя карте навигатора, открытой на том самом телефоне Тора, который ни единожды не посещает внутренностей бардачка, а ещё они говорят, и ни в одном из новых разговоров так и не появляется ни скованности, ни недосказанности. Вчера вечером, на подъезде к Загребу, между делом и без дат его заключения обсуждают новый брачный контракт. Сегодня утром — Тор не успевает проснуться первым и настигает стоящего у кухонного гарнитура Локи со спины.       Вначале, конечно же, босоного и немного сонно топочет к нему через всю гостиную, чей интерьер не то чтобы не запоминается, скорее уж Локи просто не хватает времени обратить на него внимание. Какая-то обширная гостиная, какие-то две смежные спальни. В ванной Локи оказывается даже окно, но вид на ночной или утренний хорватский Загреб совершенно случайно меркнет… Весь мир, в котором его точно ждёт работа, обязательства и десяток людей, если не больше, обращается миражом, оставляя ему лишь удовольствие от игры в слова и от шуточных перебранок с Тором где-то на пути между пограничными пунктами, а ещё оставляя ему Тора просто. Этим утром — босоногого и подступающего со спины без любого звучного, сообщающего о своем присутствии слова, но все же прикосновением. У них ведь есть правила? У них ведь есть договоренности? Их границы размываются, обращаясь еле видимыми, но вместе с тем остаются чрезвычайно крепкими — Тор, к примеру, подходит и, прежде чем обнимает, касается кончиками пальцев его спины. Локи, конечно, слышит, что он проснулся, ещё когда за его спиной только приоткрывается дверь второй спальни, но готовящийся на небольшой плите завтрак требует его внимания много больше. К тому же, он ожидает, что Тор подаст голос.       Тор — просто подходит.       Касается со спины, до того босыми стопами нарочито звучно шлепая по полу. Быть может, где-то у него в роду были земноводные, быть может, его забота просто может выглядеть и так тоже, но Локи — просто не вздрагивает. Лишь прячет где-то в уголке губ улыбку мягкого, столь приятного ощущения довольства и прикосновения чужой ладони к его собственному боку. Лишь разбивает очередное, заказанное вместе с остальными продуктами в ресторане отеля яйцо над сковородой. Отступить в сторону или же обернуться? Тор обнимает его руками за живот, выглаживая бока поверх ткани футболки вначале, и лишь после прижимается со спины весь. Пахнет все тем же металлическим запахом основного аромата своего феромона. Ощущается — привычным собой. И бормочет, утыкаясь губами Локи в волосы:       — Что делаешь? — в его словах среди прошедшего утра не разыскивается ни самонадеянности, ни любых пикаперских интонаций, потому что весь он, заспанный, нерасторопный и точно растрепанный, ощущается подобно плюшевому зверю. Или же Локи просто влюбляется слишком сильно, чтобы бояться? От его внимательности зависит его безопасность. От остроты его разума, от того, насколько рассудителен он будет, зависит его жизнь. Но все же Тор… Чуть сощурившись из-за отражающегося в окнах соседних домов солнца, Локи покачивает головой, склоняет ее немного к плечу, уводя лицо за границу тени навеса Red Bread, а ещё мелко усмехается на уголок губ, когда видит, как Тор нарочито глубоко вдыхает, чтобы только успокоиться себя. Фандрал звонит ему в очередной раз ещё минут десять назад. Без какого-либо расписания и в любой момент времени, когда ему захочется, он делает это несколько раз вчера, он же успевает сделать это несколько раз сегодня — вероятно, временами Тору хочется уволить его так же, как самому Локи хочется уволить Брока. Вероятно, это у них тоже семейное. Вероятно, ко всему этому, семейному, даже удастся привыкнуть?       Не сейчас уж точно. Через пару месяцев, через пару лет, а пока что Локи лишь молча и насмешливо тянется к высокому стакану с лимонадом, одиноко стоящему на уже убранном официантом столике — глаз от Тора, вышедшего из-за стола и отошедшего на пару метров, чтобы поговорить по телефону, так и не отрывает. Высокий, широкоплечий и отнюдь не такой растрепанный, каким был в прошедшем утре… Который только по счету глубокий вдох ему вовсе не помогает и Локи видит, как его губы поджимаются сдержанным, но очевидным гневом. Собственную усмешку, конечно же, прячет за краем стакана, чтобы после не пришлось объясняться, а, впрочем — Тор на него и не смотрит, продолжая вытаптывать небольшой кружок почвы перед террасой Red Bread, рядом с ветвистым деревом и тротуаром. Ни новый проект, ни любые будущие планы OdinsonGroup в деталях за прошедшие дни они так и не обсуждают. Локи просто не добирается до вопроса, Тор зачем-то хранит всю конфиденциальность, которую Фандрал успевает просрать ещё посреди четверга, и вновь и вновь отходит в сторону, чтобы переговорить ним, если есть такая возможность. Если нет — отвечает односложно. Что-то ведь явно не складывается? Локи не спрашивает в прошлом, быть может, собираясь спросить, как только Тор зайдёт на террасу и вернётся к столику через пару минут, но уже сейчас усмехается все равно.       Отнюдь не во имя радости от чужой неудачи.       Но лишь благодаря ощущению… Это ведь хорошо? Это ведь совсем по-настоящему? Где-то среди его сознания теперь царствует мысль желания поделиться с Тором личным таинством, а ещё ближайшее воспоминание — прошедшее утро субботы и Тор просыпается позже него. Выходит в гостиную. Подступает со спины и, прежде чем обнимает, просто прикасается. Звуком босых шагов, самыми кончиками пальцев и обеими ладонями… Вот он здесь. Он близко. И держать, конечно же, не станет, но все же там, где Локи оказывается дан выбор, он выбирает — остаться. Продолжить разбивать яйца в сковороду, продолжить готовить им омлет на завтрак, продолжить просто быть и чувствовать. Не самая их любимая или им подходящая раскладка с Тором за его спиной ощущается реальной в отличие от всего остального. Оставшаяся в Бухаресте жизнь, или работа, или любые иные, вещи, дела, отношения? Лишь мираж, вот чем они становятся в прошедшие дни, пока реальность оказывается чрезвычайно богата на удовольствие. Ответить Тору о завтраке, услышать, как он заочно довольно мычит, так и продолжая утыкаться Локи губами в макушку. После интересуется неторопливо:       — И на меня тоже? — как будто бы может быть как-то иначе. Как будто бы все их хорошее, все их настоящее может выглядеть по-другому. В действительности? Конечно же, Локи готовит на них обоих и, конечно же, признается в этом, но много больше внимания уделяет тем ладоням Тора, которые так и не лезут ему самому под футболку — Тор признается, что не хочет торопиться, ещё позавчера вечером, так и не произнося иного: это есть уважение. Это есть вся его влюбленность, на которую Локи не отвечает ему вначале из-за страха, а теперь уже по какой-то заторможенной глупости. Вместо ответных слов и о симпатии, и о привычке, мыслит: рассказать именно ему о таинстве мастурбации среди запаха его металлического феромона, осевшего на одежду в середине мая. Рассказать именно ему о доверии его рукам. Рассказать именно ему о том, насколько теперь спокойно быть в них, чувствовать их объятия и слышать, как в прошедшем утре рядом с ухом звучит чуть хриплый со сна шепот: — Я пытаюсь понять, но у меня никак не получается… Нравится ли мне больше, когда ты пахнешь мной или же когда пахнешь только своим феромоном, — вот что Тор произносит, пока ластится к нему со спины, подобно большому, верному зверю, и Локи в общем-то не собирается глупить, но, как только слышит эти слова, по воле расслабленной шеи сам собой опускает голову чуть ниже, чтобы только скрыть крохотную, довольную улыбку. Утаить ее? Не показывать? Или все же ему рассказать? В реальности прошедшего утра он лишь разбивает над сковородой новое яйцо, сбрасывая половинки скорлупки в тарелку ко всем остальным, а ещё отмалчивается. О какой-то там власти, о каких-то там правах, о которых Тору не стоит ничего рассказывать вновь. Он точно знает обо всем этом и сам, а говорит — про другое. Про их настоящее. Про их хорошее. Про то, что его привлекает до сих и теперь уже, быть может, навсегда — то есть Локи. Какие-то его части, какой-то его феромон, или его бедра, или что-то ещё, вроде побега, не так ли? Тор, кажется, говорил об этом однажды. Ему нравится смотреть, как Локи уходит, проиграв, но не признав поражения. Ему нравится его гордость. Ему нравится — именно он. И будто нуждаясь в том, чтобы говорить об этом снова, и снова, и снова, он целует Локи в волосы где-то в прошедшем утре, он бормочет, уже собираясь отстраниться: — Единственное, что я знаю точно — мне нравится, когда по утрам моя постель пахнет тобой.       Рассказывать ему о том, что понимает это чувство, Локи, конечно же, не станет. И все слова о том, как задыхался от удовольствия и возбуждения в середине мая, ещё, конечно же, обдумает. Он будет осторожен, он будет нетороплив, он точно будет… Опасаться? Не теперь. Не после того, как забота Тора и вся его нежность оказываются на виду. Не после того, как он встает со своего места в конференц-зале и аплодирует — его самоуверенность и его убежденность в сделанном выборе выглядят чрезвычайно привлекательно. Не меньше его рук. Не меньше его языка фактов или острого ума.       Не меньше — его всего.       Сделав небольшой глоток лимонада, Локи отставляет стакан на выкрашенный в небесный цвет столик и все же уводит взгляд от Тора прочь. Лениво тянется ладонью к телефону, между делом прочесывая узкую улочку, бегущую мимо внешней террасы Red Bread, взглядом. Чуть поодаль, на другой ее стороне, естественно, стоит черный, тонированный G-Wagen, что следует, следует, следует за ними… Случайная мысль о том, что Бюлейсту может претить все его счастье, приносит с собой не столько злобливое довольство, сколько краткую растерянность. Выглядит ли Локи счастливым? Является ли таковым? Тор предлагает ему стать семьей, и на самом деле это новое название является важным — вместе с этим уместным. На то, чтобы ему прижиться, потребуется время. На то, чтобы завести с Тором более обстоятельный разговор о бесплодии, потребуется храбрость. И все равно любое другое название как будто могло бы подойти им много меньше, а только…       Счастье?       Быстрым, чуть смятенным движением вернув собственный взгляд к Тору, так и не дотянувшийся до телефона Локи видит, как он кратко кивает Фандралу, будто тот сможет его увидеть, говорит что-то ещё, крайнее, и отнимает телефон от уха. Оглядывается в сторону их столика, стоящего на почти пустой в этот полуденный час террасе, сразу же. Находит Локи взглядом. Для того, чтобы улыбнуться сейчас, в нем точно оказывается слишком много злости, но все же он делает именно это — не подмечать больше не получается. Все тот же язык фактов. Все те же прикосновения рук. Все тот же слишком знакомый голос, что принадлежит ему… Быть может, вся трехмесячная разлука была необходима именно для этого? Определенно нет. Ее присутствие, правда, смогло затронуть много больше вещей, чем можно было предположить.       Быть влюбленным в Тора или же по Тору скучать. Не просто вспоминать временами, но помнить отчетливее и лучше — у них было пять лет, но им удалось отхватить себе разве что пять месяцев. Разговоров, ссор, поцелуев, совместных ужинов и сотен тысяч прикосновений. Как все начиналось. Как все завершилось. И теперь они были здесь: Белград, Сербия, терраса Red Bread и небольшая передышка перед последними восемью часами совместной дороги. Плюс часа полтора на несколько остановок на заправках и к вечеру Локи уже будет дома, но именно так думать не получается.       Глядя на то, как Тор блокирует телефон и пихает его в карман белых хлопковых брюк, Локи почему-то мыслит: к вечеру дома будут они.       Доедут до Бухареста. Тор довезет его до жилого частного сектора. Затормозит у калитки — парковаться скорее всего не будет. Стоит ли приглашать его на чай? Им определённо давно уже не восемнадцать и даже не двадцать. Прятаться больше негде. Для недомолвок не остается места. Локи лучше пригласит его остаться на ночь и переспать. И они, быть может, даже успеют заехать в клинику и сделать анализы, но результаты не успеют прийти, а значит… Аптека. Противозачаточные для Локи ради перестраховки. И отсутствие необходимости в презервативах для Тора, потому что тот успевает купить их ещё вчера на одной из заправок — нарочно кладет в бардачок у Локи на глазах.       Но обсуждение… Есть ли в нем реальная необходимость теперь? Те границы, что остаются крепкими, размываются собственным видом по краям, потому что то есть их хорошее, то есть их настоящее. В каких-то словах просто не остается смысла.       Для других слов — он является все таким же бессмертным.       — Что-то случилось? — Локи позволяет Тору вначале взбежать по ступенькам на террасу, вначале пройти мимо пустых столиков и сесть на стул, а после интересуется негромко — без усмешки теперь. Без рождения любой необходимости объясняться… Счастье, не так ли? Пускай даже где-то внутри так и остается напряжение, пускай даже Локи не заходит ни в новости, ни в социальные сети, не собираясь смотреть на торжество чужой злобы, то спокойствие, что чувствуется подле Тора, выглядит будто мир. И свобода. И все же торжество — самой жизни. Это вот Тор. Раздраженный, с сурово поджатой ниткой губ и сбегающим прочь, заостренным взглядом. Скучать по тому, каким он был лишь часов пять назад, в прошедшем утре, не приходится, потому что он остается таким же и сейчас. Этого просто не видно то ли за злостью на Фандрала, то ли за злостью на каждую их тех проблем, с которыми OdinsonGroup сталкивается в прямом эфире.       Но в какой-то момент злость сойдёт, а Локи… То спокойствие, что чувствуется, не содержит в себе страха. Его просто нет. Вместо него есть привычка, есть эта крутящаяся на повторе мысль о том, чтобы подгадать момент и все же рассказать Тору о том, как проходит его, Локи, ночь после благотворительного вечера, а ещё есть свобода, на которую никто не станет покушаться, и в это оказывается не так уж сложно верить.       Пускай даже у Тора всяк много меньше власти, чем у того же Тюра, пускай даже слово Тора весит меньше — но.       Тор говорит языком фактов, ни единожды не пытаясь убедить словами, что ему можно доверять. И Стивен однажды действительно называет его «другим».       — Нам нужен программист. Для приложения для вызова такси, — откинувшись спиной на спинку тёмно-зеленого стула, Тор скрещивает руки на груди, но новым же движением тянется одной к лицу. Потирает то ладонью, вздыхает все так же глубоко, как и до этого. Даже в присутствии свежего июньского ветерка и всей дистанции между ними, его злость чувствует напряженным, подрагивающим в воздухе феромоном, но Локи не реагирует. Только лишь задевает взглядом хмурые складки у Тора на лбу, касается им скоса его челюсти, трогает поджатые губы. Мысли о том, что стоило ещё тогда, ещё рядом с фонтаном Треви, уговорить его переспать и не упускать момента, так и не появляется. Вместо нее где-то у затылка мягко зудит иная — каждое принятое решение приносит свои последствия. OdinsonGroup не становится исключением. Они высказались, они отказались от грязных денег и войны, в награду получив пробоины в днище эфемерного судна и ужатый бюджет. Как много времени им потребуется, чтобы потонуть? Это, конечно же, лишь догадка самого Локи, но она подтверждается разве что мгновение спустя, когда Тор добавляет: — И у нас не настолько просторный бюджет.       Такие итоги. Такой мир. Такие — последствия. Относиться ли к нему с состраданием или все же рассмеяться? Не глядя ему в глаза, Тор переносит раздраженную, точно бурлящую гневом ладонь на поверхность столика и уже выстукивает кончиками пальцев ритм — драться не с кем. Время идет. Обстоятельства все продолжают, и продолжают, и продолжают предлагать высокий ценник. Но идея о том, что они собираются сделать приложение, выглядит именно для Локи привлекательно уже сама по себе. Если ещё и будут следить за таксопарками, если будут следить за водителями, а лучше бы и вовсе подумали о какой-нибудь программе грантов и о партнерстве с несколькими автошколами, чтобы обеспечить больше рабочих мест… Локи так и не спрашивает среди прошлых дней. Тор не рассказывает. Потому что не желает болтать попусту или же потому что ее величество конфиденциальность заправляет всем? Чувствуя, как интерес сосредотачивается где-то в кончиках пальцев, Локи уже приоткрывает рот, желая предложить нечто безвозмездное и при том чрезвычайно дорогое для Тора, но почему-то вместо этого говорит:       — И у вас же начальник, который спускает миллионы на благотворительность… — вряд ли его язык действительно становится ему врагом, но Тор делает пожертвование, что само по себе является огромным. И часть реального мира, конечно, до сих пор ощущается миражом, но Брок — пишет ему то и дело, приходя строчками двоичного кода с отчетами. Вот есть Regeneratio и оно в порядке. Вот есть митингующие у ворот главного центра и вчера в толпе начинается какая-то драка, но группе быстрого реагирования удается сразу же ее разнять, а после все почему-то очень быстро расходятся. Брок ведь, что б его, так и пишет — «почему-то»; но контекста оказывается много больше, чем могло бы потребоваться: будучи осажденным одним из своих центров, Regeneratio все равно продолжает делать то, что делает и всегда. То есть мир. То есть равенство и помощь всем. Пока Брок просто снова, и снова, и снова пишет ему краткие, точно язвительные в интонации отчеты. Вот есть Бальдр и он в порядке. Вот есть Стив и он ждёт возвращения Локи. Как будто бы крайнее является чем-то связанным с работой? Вот есть общественность — и ее пыл теряет в собственном содержании процентов тридцать по подсчетам Питера, после того как выходит статья о пожертвовании главы OdinsonGroup.       Именно это сообщение от Брока приходит пару часов назад. Локи очень хочется верить, что Стивен на следующей неделе действительно не станет спрашивать, что он чувствует в отношении этого, потому что Локи не знает, как это называется. От этого чувства хочется просто задохнуться, при том даже, что оно не является злым и не станет болезненным. Тор просто — высказывается. Тор просто — аплодирует. В то время как прямо здесь и прямо сейчас Локи очень хочет сказать совершенно иное, но случайно смешавшиеся слова сами выбрасывают на стол перед ним не игральные кости — лишь неуместную колкость. В ответ тут же звучит:       — Ха-ха, — без энтузиазма, без веселья и острым, напряженным взглядом глаза в глаза. Потому что OdinsonGroup тонет? Если это случится сейчас, они, вероятно, обанкротятся. Прям точно Локи судить не может, он не вчитывался в последний их квартальный отчет, но последствия отказа работать в отрасли строительства так же, как и последствия публичного высказывания, являются слишком глобальными и разрушительными. Тору вроде как все равно удается найти путь. И спрашивать о том, насколько он может быть уязвим сейчас, перед лицом слишком быстро увеличивающихся внутри одного дня звонков Фандрала, нет никакой необходимости. Это читается по его злым глазам. Это читается в напряженно поджатой нитке его губ. Поведя челюстью, Тор прищуривается, глядя прямо на Локи, и говорит: — Даже не пытайся убедить меня, что это было неразумно. Эти деньги не принадлежали OdinsonGroup. Это были мои деньги. И если ты хочешь поругаться из-за этого…       В момент, когда его лежащая на столике рука поднимается, указывая прямо на Локи, тот лишь вскидывает бровь вопросом, что не содержит в себе скептичности: стоит ли его собственная, прозвучавшая только что глупость всего этого? Те слова, которые он не собирается говорить. Те слова, которые просто появляются сами собой, потому что признаться получится вряд ли — он не знает, как называется это чувство. Эта благодарность. Эта признательность. Все то, от чего будто бы можно задохнуться или чем задохнуться хочется. Быть может, у них со Стивеном будет достаточно иных тем для обсуждения на сессии на следующей неделе, и Локи не придется, не придется, не придется разбираться в этом, но все же много важнее то, что сейчас Тор замолкает, как только видит изменившееся выражение его лица. Прикрыв глаза, медленно, глубоко вдыхает вновь и опускает ладонь назад на поверхность столика. Заметить, как у Локи в уголке губ вздрагивает вина, ему не удается — вместо этого, уже открыв глаза, он видит и слышит, как Локи извиняется негромко. Он видит, он слышит, он все ещё слушает, как звучит:       — Я хотел сказать не это, прости, — такая правда. Такая жизнь. Проблема в размывшихся границах или же проблема в них обоих? Не то чтобы проблема действительно существует. Тор кивает, чуть дергает плечом, будто не желая и дальше продолжать это обсуждение, а после отводит глаза в сторону. Вздохнув, Локи тратит десяток секунд на то, чтобы медленным движением размять шею. Следом тянется к телефону, проверяя время. Ещё часов восемь и плюс полтора на все их остановки на заправках по пути, и — они будут дома. Их Бухарест. Их новый брачный контракт. Переезд самого Локи в квартиру Тора. Не то чтобы проблема действительно существует, лишь какие-то привычные и привычно глобальные сложности, которые приходят без спроса. У OdinsonGorup, например, не хватает денег, чтобы оплатить себе парочку квалифицированных программистов, а Локи и правда хочет сказать нечто чрезвычайно важное с пару минут назад, но говорит глупость. Сейчас исправляется, уже произнося: — Я скину тебе номер Питера, — и Тор переводит к нему собственный взгляд тут же, но медлительность… Вся злость в его глаза обращается непониманием и растерянностью за несколько мгновений, вероятно, от того, что он просто не помнит, кто такой Питер. Локи в это, конечно же, не верит. Локи смотрит в ответ, пожимает плечом совершенно буднично, глубоко внутри чувствуя — это важно. Это поможет. А Питер будет только рад какой-то новой задаче, потому что об этом Брок успевает отчитаться Локи тоже. Мол, Питер слишком устал шариться по сети и читать гневные и не очень комментарии в сторону Regeneratio, слишком устал перепроверять работу серверов их приложения, слишком устал заниматься одним и тем же изо дня в день… Что-то новое? Локи называет его имя Тору сейчас, Локи говорит не вопросом, а скорее отсроченным в будущее действием — он скинет номер. Потому что Питер сделал приложение им. Потому что Питер сможет позаботиться от конфиденциальности. Потому что ему это понравится, а ещё потому что… Это важно для OdinsonGroup и это поможет. Видя, как Тор растерянно приоткрывает рот уже, Локи добавляет все тем же будничным тоном: — Ему все равно сейчас почти нечем заняться, а когда ему скучно, он становится несносным. Ваш бюджет его точно потянет, но, возможно, тебе придется уговаривать его работать за деньги.       Тор отвечает ему с разве что секундной задержкой:       — Я люблю тебя, — вместо любой благодарности. Вместо любых вопросов, которые он даже вряд ли станет задавать, и это видно по его глазам уже. Насколько Питеру можно доверять или же насколько он хорош? Тор просто говорит то, что говорит, и Локи чувствует, как это влетает в него, пожалуй, даже более неожиданно, чем любая величина последствий сделанного Regeneratio заявления. Любые новые, невидимые слова выпадают из его собственных рук. Тор — просто смотрит ему в глаза, подается корпусом ближе к столику, ставит на него локти. Он ведь не говорил подобного раньше, но нет, определённо нет, это было известно уже, и все равно случается сейчас слишком неожиданно. То самое семейное счастье? Смешливо сморщившись и не собираясь уделять никакого внимания собственному, скорее всего очевидному смущению, Локи разве что видит, как Тор упирается локтями в столик. Указывая на Локи ладонью вновь, беззлобной пародией на свой прошлый жест, уже говорит: — Но пожертвование Regeneratio назад все равно не заберу.       На самом деле Локи не собирался ни просить, ни требовать, ни предлагать подобного. Вся его первая реакция осторожности была продиктована лишь необходимостью убедиться и он убедился ещё в четверг днем — Тор нуждался в том, чтобы сделать заявление. Тор нуждался в том, чтобы Локи знал, что у него есть поддержка. Тор нуждался в том, чтобы чужие пустые головы начали, наконец, порождать какие-то здравые мысли.       Тор определённо не нуждался во власти.       Или, быть может, в правлении? Сейчас его глаза загораются ехидством. Вся их злость и вся их необходимость разыскать любой доступной способ спасения задуманного проекта — все это исчезает прочь. О Патрике вопроса все же не звучит. Усмехнувшись ему, Тор уже опускает предплечья поверх столика и, конечно же, ждёт слов Локи, ждёт ответного, шутливого укуса, ждёт его выпада и продолжения… Это их игра. Это есть их хорошее. Это есть их настоящее. Отведя взгляд прочь, Локи поджимает губы задумчиво, но тратит на размышление разве что несколько секунд, прежде чем говорит:       — Если бы у меня были такие слова благодарности, которых было бы достаточно, я бы сказал их. Но я не знаю их, — и новых слов о том, что бросил колкость попусту, не добавляет. Он уже извинился. Тор — уже принял его извинения. Но все это… Надышаться этой свободой, напитаться ею, забрать ее себе и просто насладиться всем этим покоем — в этом желании точно не было торопливости так же, как не было в нем и страха, что после пересеченной границы Румынии что-то вдруг неожиданно измениться, но оно было слишком большим. Не громким, не ярким до рези в слезящихся глазах, и все же его размеры как будто бы было слишком сложно переварить за один миг, или за несколько дней, или за несколько месяцев. Эта свобода и этот мир. Тот самый Тор, который, естественно, начинает улыбаться тут же, потому что он слишком умен и потому что успевает прочесть где-то меж звуком слов — это было важно. Оно не было единственно важным, без этого тоже можно было бы обойтись, но само присутствие его поддержки перед оскаленным лицом окружающего пространства значило слишком много, чтобы Локи мог выразить это. Словами, или движениями, или прикосновениями? В четверг он целует Тора в щеку, благодаря, и подобный жест останется малостью, о другом же Локи не станет говорить — он запомнит это. Он запоминает уже. Бережно берет в руки хрустальное, значимое событие, заворачивает в красивую мысленную упаковку и кладет на полку своего сознания ко всем иным воспоминаниям, связанным с Тором. Ни одно не будет изгнано с нее никогда. Каждое останется навечно. И те, что несли войну, и те, что несут мир… Сморщившись, Локи все равно бросает в притворном раздражении: — Прекрати лыбиться.       Не то чтобы это, конечно, кому-то поможет. Тор улыбается широко и точно самодовольно, в то время как Локи подхватывает в ладонь свой телефон уже — просто отправить ему основной, пускай и один из множества подобных, номер Питера. Просто закрыть эту тему, эту ситуацию, эти обстоятельства, а ещё лучше поскорее бы сбежать прочь. Предложить Тору, наконец, вернуться в машину и ехать дальше? Счет оплачен уже. Все пустые тарелки успели забрать ещё даже до того, как Тору позвонил Фандрал. Не осталось ничего больше — только стакан с почти кончившимся лимонадом на поверхности столика, только сам Локи и только лишь… Не делая ни единого лишнего движения, Тор жмурится на один глаз и говорит:       — Помнишь, как ты мне однажды сказал… Как же там было… Ах, да! — притворная забывчивость ему вообще-то не идет. Так же, как эта наглющая улыбка, так же, как эти его белые брюки, так же, как он весь, вероятно, не подходит Хорватии, и вообще Локи, пожалуй, дальше поедет один. На поезде, на автобусе, на самолете или на тех же ездовых собаках, даже если они тут не водятся, он, пожалуй, доберётся до Бухареста сам, потому что новый взгляд Тору в лицо не предвещает ничего хорошего уже. Прищурившись ему в ответ, Локи говорит:       — Ты не посмеешь… — негромко. Предупреждающе. Вопреки дурному сердцу, которое частит и точно заходится неслышным смехом где-то в его груди. То самое счастье, о котором он мыслит лишь десяток минут назад? Это их игра. Это их хорошее. Это их настоящее. И Тор поднимает подбородок чуть выше, уже смакуя каждое новое слово, засевшее на кончике его языка, а после не без довольства произносит:       — Если я когда-нибудь захочу тебе соврать, я скажу, что люблю тебя, — по крайней мере ему хватает самоуважения, чтобы не пародировать голос Локи, но до всего остального он так и не добирается. Наглющий. Точно засранистый. Локи почти хочет взмолиться мысленно, чтобы под ним, дурнем, прямо сейчас надломилась ножка стула, но почему-то так и не молится. Вероятно, из-за того, что все боги давно мертвы и его все равно никто не услышит. Вероятно, по какой-то другой причине. А несколько дней назад, подле Эйфелевой башни, Тор говорит — его привлекает. Он влюбляется. Он влюблен уже. И это чувство на самом оказывается не таким уж заметным, потому что ничто не меняется. Вот он, Тор. Привычный. Кусачий в словах забавы ради. Довольный. И, конечно же, радостный, потому что каждая из его проблем последних дней оказывается решена уже — не глядя сняв с телефона блокировку, Локи опускает к экрану глаза, чтобы отправить ему номер Питера. Внешняя безучастность дается не так просто, потому что на боках случайно дразнит призраком утреннего прикосновения. Там, в том прошедшем утре, Тор просыпается позже, босоного выходит из своей спальни, а ещё, подойдя, обнимает его со спины, но в этот раз неудачная раскладка их положения не сулит беду. Только приносит с собой запах его феромона, заспанные губы, целующие Локи в волосы вновь и вновь, и, конечно же, бормотание — ему нравится, когда его постель пахнет Локи. Ещё ему нравится сам Локи. Ещё он говорит уже: — Что скажешь теперь?       В то время как Локи думает лишь о том, чтобы как раз таки рассказать. Подступить к нему, тронуть его, прикоснуться, а после прошептать — именно в той ночи после благотворительного вечера Regeneratio ему не хватило присутствия Тора. Ему не хватило ни запаха, ни прикосновений, ничего вовсе. Да к тому же вся его привычка… Влюбленность.       Та, о которой сам Тор сказал ему уже ни единожды.       Та, о которой Локи говорит сейчас:       — Нам пора ехать дальше, — и следом отправляет Тору скопированный номер Питера. Глаз не поднимает. Вместо этого сам поднимается со стула. Проигнорировать в полной мере, правда, так и не получается: Тор смеется даже не скрываясь. Тор знает. Тор прекрасно слышит, читая сквозь звука слов. Рассказать именно ему? Это не обязательство и Локи в общем-то не должен. Но рассказать уже хочется. Поделиться с ним, открыть ему эту мелкую, столь значительную тайну, а ещё, наконец, признаться — у него есть привычка.       И он сам к Тору случайно привык. ~~~       Граница Бухареста оказывается пересечена ими поздним вечером субботы, насчитывая оставшиеся за их спинами двенадцать часов пути, один обед в Белграде и три остановки на заправках. На любые размышления о том, успеет ли он отдохнуть перед новой рабочей неделей за оставшееся воскресенье, просто не находится ни сил, ни мыслей, но все же им удается обсудить брачный контракт ещё раз и вновь — Локи сам предлагает это за час или полтора до того, как они пересекают, наконец, последнюю границу Словении и Румынии. И Фандралу точно слишком сильно не нравится перспектива работать в свой выходной, потому что он выглядит именно так, когда все-таки принимает входящий видео-звонок, а после все-таки находит в ворохе документов в кабинете своей квартиры ту копию старого брачного контракта, которая принадлежит Тору.       Между делом, конечно же, бросает вслух пустое: зная их двоих, им явно не стоит так торопиться.       И сразу же получает от Локи в ответ:       — Никогда бы не подумал, что эта любимая футболка Бальдра может так растягиваться. Ты только посмотри, Тор… — интонация Локи, правда, порождает больше беззлобную насмешку, чем реальную, жесткую колкость, но и этого оказывается более чем достаточно для того, чтобы осадить Фандрала и напомнить ему: ровно так, как он является Тору другом в другие времена, в том моменте времени остается в роли его юриста. Ему будут выплачены внеурочные. И от него не требуется никуда ехать, ничего решать, ни с чем разбираться — просто поверх оригинала договора Тора, будто поверх черновика, написать от руки правки. Просто перепечатать договор электронно. Просто отправить его на заверение новому юристу Локи, который по совместительству является юристом Хелла. Просто, просто, просто… В ответ на выпад Локи Фандрал разве что губы поджимает и переходит к делу сразу же, вероятно, прекрасно чувствуя, что может последовать за этим метафоричным щелчком по носу, а ещё точно зная — это будет меньшей платой из всех возможных, за каждый из его звонков Тору за прошедшие дни.       Не то чтобы, конечно, на них, на все эти беспрестанные звонки, кто-то выставляет запрет, но будто бы его присутствие является очевидным… Не для окружающего мира, правда. И не для проблем OdinsonGroup. Не для всего их большого, но крайне мизерного бюджета, не для всех тех сомнительного профессионализма программистов, которые задирают ценник, потому что в курсе новостей. OdinsonGroup тонет, но желает всплыть, и выжить, и преуспеть за их счет? Просто становится для большинства возможностью нажиться. По крайней мере они ожидают этого, они желают, быть может, даже это увидеть… Фандрал просто выглядит недовольным. Его выходной, его суббота, а ещё тот самый Бальдр, что точно в какой-то момент неслышно заходит в его кабинет, усаживаясь где-то за границами зрительного поля камеры. На то, чтобы заметить его появление, Тору не приходится даже уводить взгляд прочь от дороги и обращать свое внимание на закреплённый в стойке на приборной панели телефон. Ему хватает случайной запинки друга и пяти секунд натянутого молчания. Ему хватает того Локи, который тоже все понимает сразу же — его интонация заметно меняется.       Холодностью, холодностью, холодностью и жесткостью, вот как все обсуждение после невидимого появления Бальдра звучит с его стороны. Сухие, краткие фразы о строчках контракта. Спокойное, почти формальное обсуждение пунктов о публичности их отношений и о дележе имущества при очередном возможном разводе. Фандрал ведь замечает все это? При том насколько именно они с Локи обсуждают происходящее между ними, внешний мир получает в дар недосказанность, Тор же просто позволяет. Не ему влезать в отношения Бальдра и Локи, не ему, быть может, даже спрашивать… А, впрочем. Мысль о том, чтобы завести этот разговор как-нибудь между делом, появляется сама собой ещё на пути к границе Словении и Румынии, и он откладывает ее эфемерной рукой рассуждения в то будущее, где не будет ни столь долгой дороги, ни тянущей усталости в теле.       Откладывает, мысля — они обсудят, если Локи захочет.       И если подобное будет уместно? Тору определённо не хочется стать сомнительным третьим колесом, которое, по важности дружбы с Фандралом, будет иметь контакт и с Локи, и с Бальдром, а значит им нужны будут какие-то правила, им нужна будет прозрачность, понятность… Обсуждение. Подобное тому, которым они с Локи обсуждают их брачный контракт то ли в пятницу, то ли в четверг. Подобное тому, которым они вдвоем уже обсуждают их брачный контракт с Фандралом. Два часа перебора пунктов и положений, два часа внесения правок и отсутствие любых новых строчек. Из-за появления Бальдра Локи даже не позволяет себе шутки о том, что они могли бы оставить самый первый пункт контракта, являющийся запретом на любую симпатию, Тор, правда, сожаления почувствовать так и не успевает — стоит Фандралу сбросить вызов под конец разговора, как Локи говорит:       — Черт, я забыл попросить его не убирать первый пункт. Как же теперь быть… — не убирая ног с приборной панели, он поводит плечами, точно желая сладко потянуться, но вместо этого отворачивается к окну. Перевести к нему взгляд у Тора не получается из-за той румынской трассы, которая оказывается неожиданно оживленной, и все равно — эта еле слышная игривость интонации, это театральное и гиперболизированное переживание. Локи лжет настолько открыто, что ему в ответ остается разве что усмехнуться на уголок губ. Усмехнуться и произнести:       — Похоже, тебе придется в меня влюбиться, дорогой, — вот что Тор говорит за несколько часов до того, как они пересекают границу Бухареста, и слов о том, насколько это будет сложно или просто, так и не добавляет. Сам просто не верит, что Локи действительно придется чем-то подобным заниматься. Все ведь и так уже очевидно? Локи принимает кольцо. Локи соглашается. И Локи целует его у фонтана Треви, спрашивая разрешения — вероятно, в том моменте его можно было бы заподозрить в желании просто убить Тора, потому что этот вопрос вызывает сердечный бой и будто бы даже слезливое ощущение в уголках глаз. После всех месяцев разлуки, после всей злобы на него, после всей тоски по нему и после всего… Идеальная жизнь. Их хорошее. Их настоящее. И, конечно же, лживо тяжелый вздох, который Локи позволяет себе, прежде чем откликается:       — Ужасно. И как я только с этим справлюсь… — быть может, в другой жизни из них бы получились просто ужасные актеры. Быть может, они играли в каком-нибудь погорелом театральном балаганчике и жили в нищете и голоде по вине собственного, отвратительного таланта. Быть может, они были бы счастливы и там? Любые догадки точно являются пустыми и безнадобными, да к тому же уделять им время не хочется. Ни посреди той дороги, ни пятью минутами позже, никогда — больше. Локи просто врет и веры ему нет. Тор просто усмехается, покачивая все-таки утомленной головой. А следом за безболезненным укусом забавы ради раздается голосом, голосом, голосом, что слишком знаком и слишком любим: — Бухарест. Тебе на «т», дорогой.       Как можно его не любить? Или же как можно было в него не влюбиться? Под конец видео-звонка Фандрал обещает отправить предварительный вариант нового брачного контракта юристу Локи через пару часов, но какой-то сумасбродной радости это почему-то не приносит. Будто бы данность: так должно быть, так и должно было случиться. Не изначально, конечно, было бы дикостью, если бы в самом начале, еще почти год назад, Тор действительно знал, к чему все придет, но — Локи принимает кольцо. И торопиться оказывается больше некуда. В то время как некоторые слова заметно теряют то ли в размерах, то ли в собственной, звучной необходимости. К примеру, они не планируют секс, но и тех презервативов, которые Тор покупает на заправке еще в пятницу и которые кладет в бардачок у Локи на глазах, становится достаточно. К примеру, он так и не спрашивает Локи ни о навыках Питера, ни о том, насколько на него можно положиться, но того факта, что он работает на Локи, оказывается достаточно тоже. К примеру, к примеру, к примеру… Идеальная жизнь? То доверие, что они выстраивают только бы не похерить все будущие, запланированные пять лет брачного контракта. То понимание, которое проявляют друг к другу. Вряд ли действительно учатся заботиться, потому что это как будто часть каких-то заводских настроек для них обоих, но все же — с тем, чтобы заботиться друг о друге, учатся жить.       Все происходящее сейчас — лишь итог.       — Не хочешь зайти? — без прощания, без обсуждения новой встречи и, впрочем, без вопроса, откроет ли Тор багажник, чтобы Локи мог забрать свой чемодан — стоит автомобилю остановиться рядом с калиткой дома в частном жилом секторе Бухареста, Локи спрашивает именно это. Качнув головой, будто происходящее является чем-то очевидным, поворачивается к Тору, заглядывает ему в глаза. Произнесет ли глупый предлог? Локи смотрит вовсе не так. И начинает пахнуть ярче любой взвеси синтетического цитрусового аромата еще где-то на въезде в Бухарест… Тор не спрашивает. То ли у затылка, то ли у копчика тянет усталость после которого по счету дня за рулем, а еще каких-то слов просто не остается. Они проводят вместе пять дней без перерыва. Они проезжают поддесятка стран. И обсуждать как будто бы совершенно не приходится, но…       Возможно, Тор глупит сам, предлагая не торопиться, потому что прошедшее утро встречает его сонным путем из спальни отеля в Загребе, через гостиную и до мелкого уголка кухни, откуда Локи пахнет много ярче, чем любым завтраком. Неспешное, мирное вулканическое жерло, что источает столь привычный, необычайно вкусный аромат феромона. Его мелкая, еле видимая улыбка, которую не получается не заметить, когда Тор признается вновь, в который только раз. Потому что ему нравится? Среди утра у затылка зудит желанием прижаться к чужой спине грудью, а ещё вжаться в чужие ягодицы собственными бедрами, но весь мелочный план оказывается осуществлен лишь на половину. Их ещё ждёт долгая дорога, их уже слишком заждался Бухарест и, даже при том, что они позволяют себе определенную неспешность, отказ от торопливости предполагает потери.       Любое отвлечение на секс предполагает не десяток минут и не полчаса — на что-то, кроме суток в постели, соглашаться просто не хочется.       Отговорки ли? Привычное, чуть позабытое и столь безопасное возбуждение выдразнивает его самого по утру, чужой мягкостью и каждом мгновением непроизнесенного согласия — вряд ли существует реальность, что могла бы быть лучше, чем та, в которой Локи остается в его руках в прошедшем утре. У него, конечно, есть важное дело. Он, конечно, готовит завтрак. Тор просто отказывается искать ему сто тысяч бессмысленных оправданий или же сомневаться… Локи ведь нравится это тоже? Он стаскивает ноги с приборной панели ещё полчаса назад и вздыхает так, будто бы ему действительно неохота то ли шнуровать кеды, согнувшись вдвое, то ли лишаться слишком уж удобной позы. Той, которой присуща развязность. Той, которая пахнет вулканической взвесью и манит взгляд ровной линией бедренной мышцы. Мысль о том, чтобы запустить ему ладонь под ткань шорт, не становится панацеей, потому как против нее остаются те тысячи и миллионы других, что много важнее.       Локи расслабляется. Ему хорошо. И он говорит уже… Мягко светящийся оранжевой лампой фонарный столб, стоящий подле калитки частного двухэтажного дома с кофейней на первой этаже, подсвечивает его лицо с одной стороны, но отмалчивается, отказываясь предлагать любую альтернативу будущей ночи. Правила ведь существуют? Только условности. Они с Локи проезжают полдесятка стран. Они с Локи проводят вместе пять дней без перерыва. Поздний вечер субботы пророчит Тору завтрашнюю торопливость в том, чтобы успеть и отдохнуть, и подготовиться к новой рабочей неделе — ему нужно домой. Ему нужно соблюсти границу, ему нужно выдержать дистанцию, а ещё, быть может, нужно согласиться с Фандралом и никуда, никуда, никуда не торопиться, но правда заключается в том, что, при всей существующей сдержанности и крепости, Фандрал все же остается тревожным чудаком.       Он думает, что все знает, на самом деле не разбираясь в глубине происходящего.       Он просто не хочет очередной суеты в виде повторного расторжения брачного договора.       Локи говорит уже — спрашивает. И пахнет возбуждением последние полчаса точно. Тору в этом переживании оказывается не столь сложно поддержать его даже против всей усталости от дороги, потому что знание, глубинное, понятное и, вероятно, слишком прозрачное, достаточно банально: от него не потребуется никаких бездарных доказательств того, насколько он может быть хорош в сексе, или того, насколько классно трахается. Локи просто спрашивает, не хочет ли он зайти. Локи просто говорит, несколько мгновений взгляда глаза в глаза спустя:       — Я хочу переспать с тобой, — потому что необходимость выдуманной кем-то правильности действий никогда не будет равняться истинному, честному желанию. В этот раз Локи не собирается. В этот раз ему просто хочется, и этим его желанием пропитывается обивка сидений, пропитывается потолок машины, а ещё пропитывается сам Тор. Он пахнет принадлежностью к магме теперь. Он пахнет отсроченной в ближайшее будущее чужой заботой, потому что иначе не получится. Этот запах собственным присутствием слишком настойчиво наводит все на ту же мысль — Локи расслабляется. Ему хорошо. Ему спокойно вопреки всем обстоятельствам реальности, что желают это спокойствие у него забрать и в прошлые дни, и до сих пор.       От этого затылок Тора покрывается зудом, что медленно, будто лениво скатывает по позвонкам, собираясь в пульсирующий ком в паху. Быть для него тем, с кем ему безопасности, или быть таким для всего мира? Для Натаниеля, для Фандрала, для штата сотрудников OdinsonGroup, для всех знакомых и не очень… Эта характеристика несёт обязательства. И она же приносит глубинное, внутренне удовлетворение нутра, что извечно заботится о выдуманных обществом концепциях «хорошо» и «плохо». И она же указывает вновь на слишком известное — идеальная жизнь без любого присутствия собственной демо-версии на самом деле базируется на возможности быть в уязвимости и при том оставаться среди территорий безопасности.       Не строить планы о том, как сейчас доказать этому дурному, столь сильному и желанному омеге, что ему стоит остаться с Тором хотя бы ради хорошего секса? Не думать о том, как доставить ему как можно больше удовольствия, чтобы удержать его? Локи не нужно держать так же, как за него не стоит держаться, потому что он здесь уже, он уже задал вопрос и он уже произнёс… Он хочет остаться сам.       Тор просто смотрит. Истрачивает несколько мгновений на то, чтобы выгладить взглядом его лицо, тронуть им губы, а ещё подняться к глазам вновь и разыскать отражение всего собственного, еле заметного волнения… Три месяца разлуки и вот они снова здесь. Они переспят сегодня. Быть может, если юрист Локи все одобрит, вытащат Фандрала завтра в Bucharest Tower Centre и заключат брачный контракт. А после Локи переедет назад в ту спальню в квартире Тора, которая вряд ли когда-нибудь будет принадлежать Тору вновь. И контракт, и переезд ощущаются то ли подобно данности, то ли подобно формальности. Тор говорит:       — Хорошо, — случайно забывая все другие слова. И это слово дается не так просто, потому что сердце по собственной воле ухает куда-то вниз, в бедрах ощущается волна напрягающихся мышц. Потянуться к нему прямо сейчас? Поцеловать его прямо сейчас? Тор тянется к бардачку за оставленной в нем упаковкой презервативов, а ещё упускает все возможности для любых пикаперских фраз, которые всегда столь сильно смешат Локи и собственной сутью, и интонацией нарочито низкого голоса. Сейчас Локи стал бы смеяться вряд ли. И Тору случайно оказывается не до смеха тоже. Все ведь серьезно теперь? Так же, как и раньше. Так же, как и в каждом мгновении. То есть их хорошее, то есть их настоящее, Локи же выходит из машины почти сразу, тратя несколько мгновений лишь на то, чтобы забрать телефон с приборной панели.       Тор выходит следом. Пихает упаковку презервативов в карман белых, хлопковый брюк, включает сигнализацию, блокируя двери. Если завтра по утру он не найдет машину у калитки, потому что ее эвакуируют за уродскую парковку, это определённо принесёт лишние проблемы, но — как будто бы существует ещё хоть что-то, с чем он не смог бы разобраться? Любить его, и быть любимым им, и чувствовать, чувствовать, чувствовать его заботу, а ещё все то воодушевление… Локи выглядит расслабленным и вся эта расслабленность привносит в него ту внутреннюю, глубинную привлекательность, которой нет дела ни до внешности, ни до соответствия социальным стандартам, ни до любых подобных вещей. Как много удовольствия может быть в том, что видеть, как сладко он потягивается после долгой дороги, как много может быть удовольствия в том, чтобы случайно встретиться с ним взглядом по пути к калитке… В ответном взгляде Тору видится нервозность, но заподозрить в ней страха не удается. Животного, или глубинного, или первозданного? Они делят это легкое волнение пополам ничуть не меньше, чем все прошедшие пять дней, или каждую из пересеченных на машине стран.       Они делят… Поровну. И без пустого, уродливого лоска дурных обязательств, придуманных социальным конструктом. Тору ведь стоит показать себя в лучшем виде, не так ли? Переспать с ним, трахнуть его так, чтобы утром Локи было сложно сидеть или стоять? Любая невидимая награда за что-то подобное, любое похожее уродливое достижение, что не является показателем чего-либо, оставаясь лишь глупостью с запашком бессмысленного насилия, никогда уже не сможет оказаться самоцелью. Тору просто хочется почувствовать на себе его руки, а ещё ощутить, как Локи жмётся ближе, еле слышно подрагивая от удовольствия. Просто хочется отдать ему все и принять все то, что сам Локи даст.       Вопрос о ключах от квартиры так и не звучит. Локи успевает вытащить их из чемодана ещё на той последней заправке, где они останавливаются и где омега с десяток минут копошится под навесом поднятой двери багажника. Сейчас просто отпирает калитку, вытащив звенящую связку из кармана шорт — все то время, что у него занимает поворот замка, Тор истрачивает на еле ощутимое прикосновение кончиков пальцев к его свободной ладони. Мягко щекочет у запястья, берет за руку… Знакомость жеста и молчаливая просьба увести за собой вглубь, как тогда, как в далеком прошлом, не жалит нутро болезненной тоской, потому что тосковать оказывается не по чему.       Вся его идеальная жизнь уже при нем. На десять из десяти. И Локи берет его за руку в ответ, не оборачиваясь и даже наоборот — отворачиваясь так, будто ему есть что прятать.       Тор ведь никогда, никогда, никогда не догадается? Влажная, нервозная ладонь забирает его с собой на частную территорию того дома, в который теперь ему можно входить. Обязательств в этом много больше, чем привилегии. Но сам факт их присутствия — быть тем, кто может нести эти обязательства, является ценностью. Сквозь вновь запираемую калитку, мимо широких, темных окон кофейни и за правый угол дома, а после вверх по боковой лестнице. Июньская свежесть пахнет свободой и стрекотом кузнечиков где-то в траве, в то время как фонарный свет остается за спиной… Его сердце сбивается с ритма ещё где-то в машине, вряд ли собираясь восстанавливать его в ближайшие часы или дни. Усталость в плечах заменяется необходимостью двигаться, необходимостью действовать на краткий период выброса гормонов в кровь. Если он случайно заснет посреди поцелуя через час или два, у них появится ещё один повод для нежно-колкой игры словами, а ещё — семейная история. Какая-то глупая традиция.       Завтра утром — он найдет Локи не в своей постели, но рядом с собой.       Прямо сейчас — просто следует, следует, следует… Влажная, нервозная ладонь не отпускает его ни на мгновение среди всего пути, который Тор проводит в медленно сгущающихся сумерках. За углом дома фонарный свет ощущается отголоском. В коридоре на втором этаже света не оказывается вовсе. Но Локи знает местность настолько хорошо, что даже дверь квартиры опирает вслепую. Открывает ее. Выпускает — его руку. Для того, чтобы та смогла разыскать выключатель света на входе? Не разыскивает. Тор переступает порог в каком-то странном, слишком объемном переживании… Настоящий дом. Настоящее безопасное место. Локи уезжает отсюда на неделю, но здесь все равно пахнет им до сих пор. Еле заметный призрак его феромона, еле слышное присутствие. Стоит ли расспросить о планировке или же обсудить стоимость квадратного метра? Тор проходит несколько шагов вглубь неширокого коридора, взволнованно перекатывается с носков на пятки, чувствуя под подошвами кроссовок мягкий коврик. Слева — высока обувная тумба. Справа — крючки с давно висящими здесь куртками. Но за спиной… Над его головой загорается мягким светом лампа то ли перед тем, как Локи закрывает дверь на ключ, то ли после, но разница существует лишь в мгновениях. В мелочных, бессмысленных секундах. У Тора ведь получится отдохнуть за один-единственный завтрашний день? Мысль, что и до этого не драла его нутро когтями напряжения, теряется, будто ее никогда и не было. Тор, пожалуй, подумает об этом завтра. Или даже в понедельник? Переступив с ноги на ногу и ленивым движением стащив кроссовки придавленными к коврику задниками, он оборачивается себе за спину сейчас. Все же раньше, чем оборачивается Локи. Все так же слепо, как и среди всего сумрака, которым они добирались сюда. Важность цвета дерева обувной тумбы, или цвета обоев, или даже цвета того мягкого, пушистого ковра под его ногами…       Это дом Локи. И он оборачивается от закрытой на все замки двери. И он выдыхает слишком заметно, со звоном сбрасывая связку ключей на поверхность тумбы. А после поднимает глаза… Даже рот приоткрывает, но единственным звуком остается лишь звон ключей, ударяющихся о дерево — Тор подступает на шаг, с привычной внимательностью отмечая неудовольствие: коридор у входа узковат. Бежать некуда. Бежать не получится, но, впрочем, у Локи или у него самого? Тор подступает на шаг, чувствуя слишком отчетливо, как его руки поднимаются сами собой, протягиваясь впереди всех тех крошечных шагов, которые ему остаются… От первого прикосновения под кожей с коже чужой щеки жалит искрами случайно вздрогнувшей вулканической взвеси, а ещё в груди выдразнивает так и не звучащий стон, потому что Локи тянется к нему в ответ. Опускает ладонь поперек груди, стискивая ткань футболки в пальцах, проскальзывает второй ладонью по плечу, обнимая за затылок. Стоит спросить его сейчас — у Тора не оказывается слов. Ослепшее от сердечного боя сознание откладывает сто тысяч неважных вещей в долгий ящик и захлопывает его, в то время как пару десятков важных просто чуть-чуть отодвигает. Через минуту, или через две, быть может, через три, но это, конечно, уже максимум, а все же… От Локи пахнет вулканической взвесью возбуждения и медленно покрывающей земли огнём магмой на расстоянии, в близи же пахнет много ярче. Тор обнимает его лицо ладонями, выдразнивая собственными шагами мягкую поверхность коврика, а ещё целует его — знакомое движение, знакомое прикосновение и теперь уже будто и правда знакомое ощущение… От того, как Локи выглаживает собственными пальцами его затылок, Тор жмурит глаза и случайно добавляет крайнему шагу чуть больше силы. Не успевший отступить от двери Локи мягко ударяется об ее поверхность лопатками — Тор извиняется шепотом и каждым новым прикосновением губ, но ответа так и не получает.       Только нежное, переполненное удовольствием прикосновение чужих пальцев к его затылку и натягивающаяся на груди ткань футболки, за которую Локи пытается подтащить его ближе. От того, что он все ещё помнит, где приятно самому Тору, становится жарко и слишком хорошо. Возбуждение изнутри разливается волнами магмы, вынуждая повести плечами, вынуждая прижаться грудью ближе. В то время как Локи… Что-то меняется. Еле заметно. Почти неуловимо. Они целуются у фонтана Треви, и это ощущается знакомым, выжигая все безбрежные поля тоски под чистую, сейчас же Тор чувствует его дрожь, чувствует каждое новое движение его губ — не прижаться к нему бедрами так, как хочется ещё среди прошедшего сонного утра, не получается. Придется ли объясняться? Или же просто объяснять? Самыми кончиками пальцев Локи кружит поверх его затылка, разгоняя всю вскипающую кровь, а после вплетается пальцами ему в волосы. Кончик его языка мажет по губам Тора, покрывая их влагой слюны, что вряд ли имеет какой-либо привкус, но ощущается все равно — той дрожью вулканической взвеси, что покрывает пространство резонансом. Что-то, что-то, что-то… Меняется? Локи целует его в ответ почти так же, как посреди гостиной его поднебесья в начале весны, только теперь уже вместо любой злобы и вместо всей боли его движения зажигаются искрами — то есть желание. Ему хочется и на самом деле он говорит об этом ещё в машине, стоит Тору уродливо припарковаться рядом с калиткой: Локи хочет с ним переспать.       Тор ведь не глупит и не понимает его слова превратно? На самом деле Локи лжет много реже, чем можно было бы подумать. На самом деле он действительно хочет, и от ощущения этого его желания Тор несдержанно стонет ему в губы. Под зажмуренными веками вспыхивает острый виток возбуждения. И член в штанах тяжелеет уже, но вовсе не так, как тяжелеют его собственные ладони, выпуская лицо Локи и спускаясь ниже. Быть может, через минуту, быть может, через две, в то время как любые три являются максимумом — спросить, уточнить, обсудить. Все их хорошее или же все их настоящее? Тор произнесет это, Тор не посмеет забыть или помыслить о том, что в любом важном вопросе отсутствует важность, но оторваться от Локи сейчас оказывается слишком сложно. Вместо этого он вылизывает его губы до момента, в котором Локи не приоткрывает их, откликаясь прикосновением языка — оно уводит Тора следом за собой во влажный жар его рта точно так же, как до этого нервозная ладонь доводит его сюда. Настоящий дом. Безопасный дом. Они ведь целуются у фонтана Треви — но.       Все чужое желание удовольствия ощущается столь же свободным, как и возбуждение, в то время как глупость остается непозволительна. Эта свобода не единоличная заслуга этих стен. Эта свобода не убивает необходимость спросить, и сказать, и… У Тора нет ни единой мысли. У Тора не остается ни одного плана. Только упаковка презервативов в кармане брюк, тяжелеющий в них член и еле слышный стон Локи, который жмётся к нему, откликаясь всем возбуждением и феромона, и тела. Он ведь знает, что все будет в порядке? Оторвавшись от его рта почти физическим усилием, Тор сглатывает смешавшуюся до неразделимого слюну и, наконец, обнимает ладонями его бока. Произносит, пытаясь надышаться:       — Ты помнишь стоп-слово? — его голос дрожит, но осмыслить любую пагубность этого не получается. Он просто волнуется перед новым сексом со своей важной, столь глубинной влюбленностью. У него просто подрагивают колени, и так сильно хочется, хочется, хочется… Забраться одной ладонью под футболку Локи, вторую же опустить ниже и скользнуть прикосновением пальцев под нижний край его шорт. Выгладить им мягкую плоть бедра, обнять крепче, ощутимее. И напомнить о том, что Локи вряд ли удается забыть? Тора привлекает — его бедра, его гордо поднятая голова, а ещё то, как они ничуть не по-настоящему бурчат друг на друга на кассе магазина заправки, затерянного среди Швейцарских полей вместе с сервисом по ремонту автомобилей. Где-то там остается то ли Бермудский треугольник, то ли качественный маркетинг. Где-то здесь Тор прижимает лбом ко лбу Локи, и дышит, и надышаться у него все равно не получается — даже при том, насколько коридор чужого дома пропитывается их сплетающимися феромонами, это ощущается недостаточным. А Локи молчит. Тяжело, быстро дышит в ответ, возбужденно сглатывает в сгустившейся тишине. Его пальцы вплетаются в волосы Тора на затылке, перебираясь пряди узнаванием тех мест, где они уже были когда-то. В тех местах им можно примерно столько же, сколько нельзя, но ни помыслить страхом, ни его почувствовать не получается — то, насколько нежно Локи прикасается к нему сквозь каждый миг собственного желания, ощущается слишком хорошо. Это хорошее принадлежит им. Это их настоящее звучит голосом Тора, который шепчет сбивчиво, быстро: — Скажи мне, что ты помнишь его, скажи мне, что…       Его ладони обнимают Локи за бока уже, но кончики пальцев дрожат. Он скучал. Не думал об этом столь много, не так часто вспоминал, но все же… Каждое прикосновение к нему, все удовольствие от ощущения его мягкой, теплой кожи, а ещё тот самый отклик мышц — это ощущается сейчас подобно благоговению. И Локи шепчет задушено:       — Подожди… Что мы… Что ты будешь… — но прочь не отстраняется. Видимая дистанция сужается до абсолютного нуля, в то время как внутренняя остается — вся ее суть в уже заданном Тором вопросе. Каждый ее смысл в той необходимости ждать, не спешить и обязательно дождаться: Локи помнит стоп-слово. Локи произнесет его, если что-то подает не так. Или же произнесет сам Тор. Придется ли в действительности? Заботиться друг о друге вряд ли является тем же, что и заботиться о том, что между ними есть, заботиться о них, как о союзе, пускай даже эти понятия достаточно близки. Тор заботится без любой сложности, разве что выглаживая большими пальцами чужие бока сквозь ткань футболки, а ещё поворачивая голову. Его приоткрытый рот задевает нежную кожу омежьей щеки вместе с честностью слова:       — Я не знаю, я не могу думать, — все просто сыпется. Рассыпается, не разваливаясь. Порядок действий, порядок учтивости или любой возможный план — в его руках есть Локи и его пальцы еле ощутимо давят Тору на затылок, притягивая ближе. Он приподнимает подбородок, выдыхая еле слышно миг в миг как Тор прижимается губами к скосу его нижней челюсти. Необходимость понятности происходящего сменяет собственные пропорции, оставляя все то же собственное лицо, в то время как прозрачность остается… Локи не напрягается. При том настолько трудной оказывается любая настойчивая внимательность из-за скручивающегося в паху возбуждения, Тор чувствует все равно, Тор слышит, как уменьшается торопливость чужого дыхания, а ещё слишком искренне, с довольством мычит ему в кожу, уже чувствуя — наглость тонких, осторожных пальцев Локи забирается ему под воротник поло и выглаживает шейные позвонки. Что же, что же, что же меняется? Неуловимое. Еле заметное. В чужих руках появляется много больше свободы не резкостью, но легкостью, плавной вдумчивостью — она больше не пытается найти зло. Она слишком хорошо знает, что зло существует. Она слишком хорошо чувствует, что здесь и сейчас места для зла просто не остается. Тор же просто целует. Перебирает губами крепкую кость скоса челюсти, оставляет след слюны кончиком языка под ней, а после касается шеи и чувствует, как Локи вздрагивает весь — от щекотки. И даже еле слышно смеётся? От волнения сердце Тора грохочет так, что перекрывает почти все тихие звуки, оставляя только громкость ощущений. И ладонь Локи, которая пробирается ему за шиворот, точно следя, чтобы ворот не передавил глотку, а ещё еле заметно скребет остриженными ногтями по влажной от пота кожи. И та, другая его рука, что уже выпускает ткань футболки спереди, пробираясь под нее и выдразнивая бок… Ему ведь можно? Тору тоже, они просто разные в этом. Вероятно, настолько, что у них никогда ничего бы не получилось, но получается уже. То есть их хорошее. То есть их настоящее. И Тор шепчет, кое-как собирая разбирающиеся в стороны мысли в одно длинное, важное предложение: — Я хочу заняться с тобой любовью. Я хочу целовать тебя, прикасаться к тебе и… Я не знаю, не знаю, не знаю, — мысли разбегаются вновь прежде, чем он успевает договорить. Признание в беспомощности заселяет шею Локи его голосом, в то время как сам Тор уже утыкается кончиком носа ему под ухом — там пахнет ярче. Взвесью, взвесью, взвесью вулканического жерла, а ещё почти невидимым привкусом горечи какао-бобов. От ощущения второго фонового феромона Локи Тор разве что сжимает его бока крепче на пару мгновений, чувствуя, как мурашки заселяют плечи почти необходимостью — опуститься. Покрыть его бедра следами собственных губ, вылизать его всего и полностью, а ещё отсосать ему. Не ради показательной сцены лживой безопасности, не ради лжи в принципе, но ради собственного и чужого удовольствия, ради того, чтобы просто насладиться каждым отзвуком чужого сладкого, негромкого стона и…       Мысль не выживает. Тор и сам не чувствует уверенности, что останется к утру полностью жив. Что-то меняется. Сейчас, вчера, в последние месяцы или с самого момента их знакомства, что-то успевает перемениться навечно и безвозвратно. Весь интерес их разговоров, все ощущение глубинного умиротворения и знание… Они ведь обсудят? То, чему они успевают научиться. Их хорошее. Их настоящее. И Локи, лишь немного повернув голову, уже шепчет:       — Я помню стоп-слово, — та плавность, что звучит в его голосе, ощущается знакомой и незнакомой одновременно. Свобода безопасности превращает его в ужасное чудовище, потому что Тор вряд ли ещё когда-нибудь сможет его разлюбить. Не то чтобы это будет так уж сложно, скорее уж — ему просто не захочется. Забыть его или его оставить? Отказаться от всей идеальной жизни, чья идеальность не в каких-то бездарных мысленных галочках, но в возможности оставаться в порядке даже среди беспомощности? Он волнуется сейчас так, как никогда прежде, в сознании же не появляется ни одной мысли — Локи будет смеяться из-за того, что у него дрожать руки? Или же будет требовать, требовать, требовать больше пунктов плана будущего? Тор не знает — что ему делать. Все рассыпается, мысли разбегаются в стороны, в то время как возбуждение зудит изнутри много больше потребностью коснуться его, целовать его и чувствовать, чувствовать, чувствовать, как Локи прикасается в ответ, как Локи целует его, как Локи говорит с ним и… Подле уха не с придыханием, но с волнением вздоха звучит еле слышно: — У меня был секс… Тогда, после благотворительного вечера Regeneratio… — это определённо не является тем, что Тор предполагал бы услышать сейчас или в любой другой момент времени. Он замирает случайно, останавливается в каждом собственном движении, а ещё открывает глаза, но на самом деле не видит — в тени чужой головы и за пологом черных прядей волос ему остается разве что сумрак. И размышление? Оно раздваивается мгновенно, одной частью отвечая понятливостью — важная информация, важная необходимость в презервативах, важное знание о половых партнерах друг друга и… У Тора таких нет. Просто не находится на них времени. Просто не находится для них свободного чувства. Все прошедшие три месяца для него пахнут сбегающим прочь феромоном Локи и тоской по нему. Сам Локи выбирает что-то иное? Размышление его, Тора, сознания раздваивается, равными частями отдаваясь и пониманию к произнесенным словам, и странному привкусу какой-то горечи у самого корня языка. На остроту слуха времени случайно не остается, только Локи ведь говорит, говорит, говорит… Прижав ладонь к основанию его шеи крепче, будто нуждаясь в том, чтобы держаться за него, Локи шепчет сбивчиво: — Твой феромон… Им пропиталось всё, вся моя одежда, моя кожа, и я просто… — его голосом руководит возбуждение, пока костяшки пальцев другой его руки уже выглаживают Тору живот и дразнят щекоткой не какой-то бездарной правды, но признанием — благотворительный вечер Regeneratio. После случившегося конфликта Бальдра и Тима Локи выглядит уничтоженным. Тор предлагает отвезти домой и отвозит, где-то по пути укутывая в собственный феромон лишь по велению мысли — Локи говорит раньше, что его это успокаивает. Локи говорит сейчас… Тор просто прикрывает глаза, утыкаясь носом ему в шею и чувствуя, как мелочную горечь у корня языка сбивает волной цунами каждой, каждой, каждой мысли о том, как это случается. От Локи ведь пахнет им той ночью? Завтрашним утром будет пахнуть тоже. Сам Тор обратится адептом культа вулканической взвеси и даже не будет пытаться избавиться от чужого запаха. Вдыхает его же сейчас, пока ладонями спускается ниже, вдоль дрожи всего чужого тела, вдоль дрожи торопливого дыхания и быстрого движения языка, облизывающего пересохшие губы. Тем языком Локи случайно задевает кончик его уха. Тор просто мыслит, случайно представляя, как Локи дрочит той ночью, уткнувшись лицом в ворот своего пальто. Ему хватает этого? Ему хорошо там? Чтобы спросить, нужно собрать мысли в кучу, но это оказывается много сложнее, чем скользнуть одной ладонью Локи под футболку — его живот вздрагивает волной напрягающийся мышц сразу же. И бедро покрывается дрожью тоже, стоит Тору, наконец, дотянуться до ткани шорт, подтащить ее выше, а после… Можно ли полапать его? Локи помнит стол-слово. Обнимает его за бок уже, утыкается губами ему в волосы, а ещё вдыхает. Ни вопроса, ни просьбы, ни чего-либо — среди всего их хорошего, среди всего их настоящего оказывается достаточно прикосновения, и Тор чувствует, как чужое колено поднимает выше, позволяя обнять себя ладонью за бедро. Не застонать от этого, вымученно, возбужденно, совершенно не получается. Локи ведь не станет смеяться над ним? Он точно слышит. И он откликается запертой где-то в грудине дрожью собственного голоса: — Это было хорошо, но я… Я не мог перестать думать о тебе…       У него был секс в середине мая. Если бы он позвонил тогда, Тор бы приехал так же, как в любой другой момент времени, пускай после и точно чувствовал бы как примялась с уголков вся его гордость… Ничего бы не вышло тогда, в середине мая, не так ли? Если бы Локи позвонил ему, если бы Тор приехал, если бы они переспали и — быть может, все должное случилось бы просто много быстрее. Их настоящее. Их хорошее. Вся взвесь смешавшихся феромонов, дразнящая обоняние. Все сладкое, столь упоительное ощущение чужих прикосновений и того движения, которым Локи обнимает его ногой за бедро. Чувствуя, как все ещё дрожат собственные пальцы, пробирающиеся глубже под ткань его шорт, Тор шепчет хрипло, бездумно:       — Почему ты… — «говоришь это сейчас», вот что он вроде как собирается сказать. Или же что-то другое, что-то из того, что он не произносит и на что не хватает мыслей. Спросить ещё раз, почему Локи так и не позвонил? Тору не нужно это. Тор не договаривает, даже не пытаясь договорить. Вжимается губами в нежную кожу шеи вновь, вылизывает ее вдоль суетливой, быстро бьющейся венки пульса. Одна его ладонь уже добирается до края бельевого топа, задирая на Локи футболку до середины груди, другая же разыскивает под шортами нижний край боксёр. Локи просто заселяет все его разбежавшиеся мысли шепотом, шепотом, шепотом:       — Я хотел позвонить… И тогда, и раньше… Я хотел, чтобы ты был рядом в ту ночь, — разделить с ним постель, разделись с ним удовольствие от секса или удовольствие от самой жизни, а все же много лучше разделить с ним жизнь. И чувствовать как на пересчет дней, месяцев, лет — что-то меняется. Как рождается легкость? Как рождается желание, что искрится жаждой и страстью? Тор вжимается пахом в его пах, жмуря глаза от змеящегося вдоль позвоночника удовольствия, от которого мутится сознание и случайно поджимаются яйца. Если он попросит, Локи покажет ему, как это было? Если он пообещает не мешать и не прикасаться… Конечно, не пообещает, потому что сдержать того обещания просто не сможет, да к тому же просить придется вряд ли — Тор знает уже. Как Локи выглядит, когда ему хорошо, как жмётся ближе, притираясь бедрами к его и обнимая ногой за бедро крепче, а ещё — как пахнет. Вулканическая взвесь, еле слышная нота горечи какао-бобов и звучный, дрожащий выдох на ухо, когда их бедра вжимаются друг в друга. Что-то большее, что-то более упоительное вряд ли вообще где-либо существует, но Локи бормочет ему, вплетаясь пальцами в его волосы на затылке вновь: — У меня белье влажное…       И Тор просто жмурится, выдавливая еле-еле:       — О боги… — что-то ещё сказать просто не удается. Слова не придумываются. Его ладонь пробирается под резинку чужого бельевого топа, большой палец задевает напряженный сосок, тут же чувствуя, как Локи вздрагивает весь — не отстраняется. Он помнит стоп-слово. Все происходящее просто остается за его пределами. Не в территориях вседозволенности, но в мирных землях дурманящего сознание удовольствия… Вжавшись губами в его горло, Тор покрывает его поцелуями, вылизывает его, а после поднимает голову выше. Зачем открывает глаза? Локи смотрит так, будто рассыпется в его руках прямо сейчас. Спасает разве что отсутствия страха в его глазах, спасает отсутствие боли, но все же что-либо спасает вряд ли. Тор не успевает его поцеловать, замирая за мгновения до по воле его прозрачных глаз и растерянного выражения лица. Локи шепчет:       — И меня привлекает твой феромон, — эти слова он точно крадет у Тора, но, быть может, то с легкостью сможет стать очередной их семейной традицией. Стоп-слова, признания, случайные факты… Тор приоткрывает рот, забывая, что мог бы ответить и что отвечать принято. У Локи в глазах влажно блестит значимость такой величины, что, пожалуй, ни единой вулканическое извержение никогда не сможет сравниться — феромон Тора успокаивает его или же нравится ему? Просто да. Просто согласие. Просто признание. Он произносит его, сглатывает, а ещё мягко вытягивает ладонь из-за головы Тора, обнимая его за щеку. Если бы Тор случайно не успел забыть, где его руки, он бы, конечно, обнял Локи в ответ. Если бы Тор случайно не успел забыть, и потерять, и рассыпать все те слова, которых не остается… Локи выглядит так, будто сейчас действительно расплачется. Не отворачивается. Даже взгляда не отводит. Только говорит взволнованной дрожью то ли голоса, то ли прикосновения большого пальца к щеке Тора: — Твои руки, твоя сила, твой язык фактов и… Ты. Меня привлекаешь ты.       Как будто бы это не было очевидным? Не раньше. Лишь в последние дни. Где-то в момент принятого кольца, в момент предрассветного сумрака, затерянного между полями Швейцарии, а ещё у фонтана Треви… Это признание было важным настолько же, насколько Тор не собирался требовать его и вряд ли даже ждал. Ему просто было хорошо. Все последние дни, каждое их мгновение. И сейчас ничто не изменилось, кроме, быть может — Локи нравились его руки? Им определённо точно стоило обсудить это в будущем, особенно при условии, что Локи не пожелает этого обсуждать вовсе, сейчас же Тор лишь медленно, мягко подается вперёд — вместо всех тех слов, которых не остается, он с нежностью целует Локи в щеку.       Не услышать, как тот мелко, смешливо фыркает ему в ответ, не получается. Вероятно, с таким же звуком рождаются вселенные. Но, впрочем… Ученой степени у Тора нет. И претендовать на правду он не станет.       Так же, как и отказываться — от собственной правоты. ~~~       Дверь ванной закрывается с негромким шорохом где-то там, за пределами задернутой шторки, оставляя его среди звука льющейся воды и тишины одиночества. Все это, конечно, не приносит облегчения. Нуждается ли Локи в нем действительно? Поверх его плеча остаётся след прикосновения ладони Тора. Такой же остается на боку, на щеке, у бедра и поверх ягодицы. Если бы его руки были покрыты флюоресцентной краской, при выключенном свете Локи, вероятно, светился бы весь. Каждым отпечатком, каждым из оставленных за всю прошедшую ночь прикосновений… То ли случайное, то ли преднамеренное одиночество не приносит облегчения, в котором на самом деле не ощущается такой уж нужды — лишь тишина и несколько минут передышки для сознания. Подставив лицо теплым струям воды, Локи умывается, проходится пальцами сквозь влажные волосы. Стоило бы потянуться и к животу, чтобы стереть все следы спермы, что Тора, что собственные, но там уже ничего нет. Тор смывает их сам ещё десяток минут назад, между делом целуя его вновь и опять, а после почти незаметно пытается выжить его прочь из той части ванной, где у стенки закреплена душевая лейка. На самом деле они не дерутся всерьез за эту дурную воду, но, что прежде, что сейчас, не думать все же не получается.       Режет ли Бюлейсту глаза его, Локи, счастье и действительно ли существует?       Они с Тором возвращаются в Бухарест вчерашним вечером, в то время как тонированный G-Wagen теряется в отражении боковых зеркал ещё где-то на границе города. Тор довозит Локи до дома. Локи — отказывается предлагать зайти на чай ровно так, как и планировал. Им ведь уже вовсе не по восемнадцать? Его собственная жизнь не содержит в страницах собственного прошлого ни единого признания, подобного тому, которое он произносит вчера. Его собственная жизнь не содержит в себе вовсе ничего подобного. Произнесенное предложение остаться на ночь и Тор, который соглашается, произнесённые признания во влюбленности, а ещё та самая сакральная тайна… Пожалуй, аналогов бесстыдству Тора в мире не существует вовсе и, пожалуй, оно оказывается чрезвычайно заразительным, потому что все то, что Локи не собирался обсуждать ни с кем, все то, что точно не собирался никогда обсуждать со Стивеном — в прошедшем вечере оно вырывается из него будто само собой. Без ужаса быть осмеянным. Без единой толики страха.       То волнение, что видится ему самому у Тора в глазах, правда, все равно дарит толику успокоения. То, как подрагивают его пальцы, то, как весь он забывает любые слова… Локи вряд ли оказывается лучше, потому что, пускай они и не сталкиваются там, у двери входа в квартиру, подобно столкновению двух фур на скоростной трассе, но длительное ожидание и слишком глубинное понимание, к чему все по итогу придет — это ощущается предсказуемым и потому будто освобождающим, и потому же беспокойным. Общее, непропорционально странное волнение или же то, как феромон Тора вздрагивает в пространстве на каждом новом произносимом Локи слове… То есть признание — Локи было хорошо тогда, посреди мая. И ему не хватило.       И ему бы правда хотелось — чтобы Тор был там тоже.       Теперь Тор есть здесь. Он вымывается первым, потому что его волосы много короче и, впрочем, потому что он лениво отказывается мыть голову. Он выбирается из ванной, прежде мимоходом целуя Локи в плечо, а ещё обещает проверить на внешней лестнице ту доставку продуктов, которую Локи заказывает ещё по пути в ванну. Вообще-то он собирается помыться один и даже прикладывает определенное количество усилий, чтобы не разбудить Тора, выбираясь из постели — все рассыпается все равно. Все разваливается. Какие-то планы, какие-то условности, какая-то мелкая необходимость выбраться из кокона чужого запаха и просто освежить голову… Тор забредает к нему в ванну, Тор забирается к нему под душевую лейку и выглядит так, будто бредет лишь по запаху, не утруждаясь ни тем, чтобы до конца проснуться, ни тем, чтобы открыть глаза.       Локи просто следит, чтобы он не грохнулся, забираясь в ванну.       Локи просто мыслит, что сейчас, что прежде, о том самом счастье… Весь тот секс, которым заканчивается прошлый вечер, привносит в его сознание определенную, не самую комфортную суетность. Спастись от нее, не исчезающей и после пробуждения, этим утром не получается, потому что Тор приходит следом за ним в ванную, сонно бормочет какой-то вопрос о времени, какой-то вопрос о поцелуях, по итогу совершенно случайно успевая загнать Локи в несуществующую ловушку возбуждения — и все же уходит. На прощание целует в плечо и обещает проверить доставку продуктов на внешней лестнице, ведущей на второй этаж. Следы его прикосновений остаются поверх кожи Локи так же, как запах его феромона теряется в его, Локи, волосах, так же, как внутри остается каждое, каждое, каждое воспоминание — в них есть определенная привычность, потому что он уже занимался с Тором сексом, а ещё потому что уже видел его перед собой на коленях. От этой привычности, правда, не было так уж много толка в том смысле, что Локи все ещё чувствовал.       То самое первое прикосновение чужих губ к собственному бедру…       Вот где рождается суета мыслей. Или же вот где она получает для себя развитие. Аналогов бесстыдству Тора не существует точно и оно действительно оказывается заразительно — лишь тем, насколько спокойно сам Тор произносит это. Поцелуй? Или прикосновение? Можно ли, можно ли, можно ли потрогать Локи за колено? Его ответом на то признание, которое Локи произносит, чувствуя, как нутро скручивает от всей хрупкости, от всей уязвимости происходящего, становится поцелуй в щеку — это определённо незаконное воровство. Или же у Тора просто не находится слов. И Тор же опускается перед ним на колени так, как не делает на виду у всей Эйфелевой башни. Она, конечно, очень стара и точно могла бы подобное представление пережить, но, будучи запертым в крепких стенах, в этом представлении будто бы существует много больше важности. Без показушности, без публики, без любого социального принуждения… Суета мыслей, конечно, рождается до, ещё в момент того поцелуя, которым Локи оказывается обманчиво заперт подле входной двери, но она сопровождает каждое будущее мгновение — то есть удовольствие. Прикасаться к Тору, чувствовать его волнение и не чувствовать одиночества в собственном, сбивающем сердечный ритм, покрывающем голос дрожью… Если он признается, Тор будет, будет, будет знать, и Локи признается все равно, и Локи рассказывает, и теперь Тор знает, но все же в процессе не заметить не удается — чужой феромон вздрагивает на каждом слове бесстыдной честности. Тору нравится, когда он говорит? Локи просто разыскивает для себя удовольствие в том, чтобы видеть это, слышать, как Тор стонет куда-то ему в шею, касаясь губами каждого кусочка ее кожи, а после просто опускаясь… Те самые бедра, что привлекают его столь сильно, оказываются покрыты невидимыми следами его губ, но первый ощущается все ещё, и полную ночь, и полное утро спустя. Тот самый миг, в котором Тор укладывает его ногу себе на плечо, поднимает к нему глаза, а после целует приоткрытым ртом и взглядом — забыть уже не получится.       Забывать, впрочем, вовсе не хочется.       И облегчение… В нем не существует смысла. Все это есть их хорошее. Все это есть их настоящее. Локи, правда, все равно тратит первые несколько минут одиночества под струями воды на то, чтобы спрятать лицо в ладонях и продышаться. Он проводит половину ночи занимаясь сексом, он проводит ее остаток и утро, отсыпаясь подле чужой теплой груди, и новый день настигает его пробуждением уже — ничто хорошее ведь не сможет длиться ещё дольше? Социальная отмена, социальная, плюющаяся ядом слов ненависть все ещё существует. Впереди его ждёт много работы. Впереди его ждёт не дождётся новый брачный контракт, и переезд, и ещё ему точно стоит разыскать где-то мохнатого Бальдра, потому что тот так и не заявляется по утру, но…       Тор отсасывает ему меньше чем за шаг от порога.       Это определённо не является чем-то, чего не было прежде. Ни это, ни та половина ночи, которую они проводят в постели, занимаясь сексом, определённо не является чем-то крайне диковинным, только чужое бесстыдство, с которым Локи имеет дело на протяжении пяти месяцев, на протяжении последних дней — оно оказывается слишком заразительно. Своей легкостью, своим спокойствием, всеми произносимыми словами и всей наглостью тех самых рук… Они привлекают взгляд Локи, но говорить об этом Тору, вероятно, не стоит — Локи говорит все равно. Позже за это ему точно придется отвечать, потому что, зная Тора, тот не пропустить подобное мимо собственного взгляда. И в этом ведь не будет ничего плохого? Нет. Все в порядке. Ничего на самом деле не случается. Только суета мыслей, и всё чужое заразительное бесстыдство — отнюдь не оно порождает интерес, но будто бы просто дает ему дорогу.       Попробовать тоже? Локи вряд ли доберётся даже до того, чтобы спросить разрешения, хотя бы потому что вместе со всей своей неловкостью проводит в душе не одну минуту, спрятав лицо в ладонях. И определённо точно не станет обсуждать этого со Стивеном. Мысль о том, чтобы сделать Тору минет, или тот миг прошлого вечера, в котором Тор вылизывает его член, выглаживая пальцами влажный от смазки вход? Ни единого разговора о сексе Локи со Стивеном заводить не станет. С Тором, желательно, тоже. Вообще это лучше бы ни с кем и никогда не обсуждать. Но весь интерес… На всех тех групповых терапевтических сессия Regeneratio с жертвами сексуального насилия точно обсуждаются и вопросы возбуждения, и вопросы ощущения привлекательности секса, в то время как Тор говорит ещё когда-то тогда, ещё давным-давно — если Локи хочет секса, это не значит, что он хочет быть снова изнасилованным. С этим удается сжиться. Это удается вроде как даже переварить.       Но собственный, будто исследовательский интерес да вся суетность неловких, смущенных мыслей — это определённо совершенно другие территории.       На самом деле произнесенное им признание ничуть не улучшает ситуации. Его тело покрывается невидимыми следами рук Тора, в то время как самые кончики его собственных пальцев покрываются зудом — удовольствие безопасного прикосновения хочется повторить. Обнять Тора ладонью за щеку вновь, прочесать пальцами его волосы, погладить по затылку, выгладить ладонью спину… Тор предлагает стать ему семьей и это определённо выдает достаточное количество разрешений на подобные вещи, потому что Локи соглашается.       Мелочно спрятаться где-нибудь на время или хотя бы приличия ради на часок-другой провалиться под землю хочется все равно.       Локи просто тяжело вздыхает и тянется за шампунем. Прятаться негде. Либо Тор будет ждать его в кухне, либо в кровати, когда Локи выйдет. Ему придется смотреть в глаза, с ним придется говорить… Не думать уже не получится. И проваливаться определённо некуда — на первом этаже кофейня, в этот послеполуденный час они уже точно открылись. Сколь многое меняется? Привычность, прозрачность и понятность все те же. Все тот же Тор. Все тот же секс с ним. Но где-то впереди все ещё маячит тот самый разговор о бесплодии, о котором так приятно получается почти не думать прошедшие пару дней, а ещё везде повсеместно существует мысль интереса — все же спросить разрешения или лучше не спрашивать, коснуться его члена, поразглядывать, тронуть и узнать, как приятнее. Просто попробовать? Для начала ему нужно вымыть голову. Ещё почистить зубы. Потратить час на сушку волос. А после лучше бы никогда вовсе не выходить из ванны и остаться жить прямо в ней…       Так, конечно, не получится. И нужды в облегчении не существует. И ничего на самом деле не случается. Но все происходящее, все то, что успевает случиться прошлым вечером, ночью и… Социальный конструкт определяет секс всегда либо отправной точкой, либо той крайней, наиболее важной, либо чем-то ещё, и даже при том, насколько каждое из таких определений является достаточной глупостью — волнение не проходит. Локи рассказывает о большом, столь значимом таинстве середины мая и теперь Тор знает. Локи признается в симпатии и Тор целует его в щеку, потому что уже все услышал. Даже если прямо сейчас Локи выйдет, вернётся в спальню и, вывалив свои вещи из шкафа, наденет их все, ему вряд ли удастся ощутить себя хотя сколько-то одетым — вот как ощущается эта суетливая уязвимость разума, суетливая уязвимость сердца и всего его существа.       Вымыв голову вместе с десятком тяжелых вздохов и несколькими попытками смыть с лица улыбку то ли смущения, то ли безмятежного спокойствия, он все же выключает воду. Выходит из ванны, находя взглядом на сушке большое, чистое полотенце. Когда Тор успевает бесшумно прокрасться и занести его, Локи даже не замечает. Но полотенце здесь и… Локи так и не произносит ни единожды слов о том, что успевает соскучиться, но правда кроется здесь. Везучая. Ей по крайней мере ещё есть где прятаться? Обтеревшись полотенцем, Локи промакивает им волосы и обматывает бедра. Тянется за зубной щеткой, взглядом все равно сбегает в сторону, в сторону, в сторону — к спортивным штанам, валяющимся на крышке бельевой корзины, к стиральной машине.       Ему ведь нужно будет поставить стирку, а до того забрать свой чемодан из машины Тора и занести его в квартиру — ему не стоит смотреть в зеркало. Аккуратное, овальное, висящее над раковиной вряд ли с той внимательностью, которая чувствуется самим Локи всей кожей ещё десятки минут назад, когда он только заходит в ванную. Крадётся ведь, выбирается из постели почти бесшумно и действительно рассчитывает на то, что Тор не проснется. И Тор просыпается. И ничто из этого точно не добавляет зеркалу внимательности, но оно ощущается таковым, даже оставаясь банальным, неодушевленным предметом… Оно вглядывается в тот еле заметный, чуть розовеющий на бледном плече Локи след, оставшийся от чужого рта. Локи смотреть отказывается. И себе самому в глаза, и на эту бессмысленную метку, которая даже напоминает обо всем произошедшем не так настойчиво, как пытается его смутить.       Тор оставляет ее нарочно? Мыслить о преднамеренности или великом зле не получается. Локи просто чистит зубы, притворяясь перед самим собой, будто не обдумывает хоть какой-то план побега. Сослаться на экстренный вызов в Regeneratio или на любые другие дела? Придумать апокалипсис, соврать, рассказать о необходимости быть в другом месте… Мятная зубная паста жалит кончик языка так, будто пытается заочно выжечь с него любые дурные слова лжи, в которых не будет спасения и которые, впрочем, Локи вряд ли даже сможет произнести. Тор ведь и так все поймёт, Тор, зная его, вероятно, все понял и увидел уже…       Аналогов его бессовестности не существовало. И она все же была — слишком заразительна.       Почистив зубы и выполоскав рот, Локи умывается вновь, трет ладонями лицо в какой-то крайней попытке стереть всё неловкую, слишком смущающую суетность мыслей. В прошлом ведь было так же, но данность контракта как будто бы успокаивала иллюзией собственного присутствия — теперь они вроде как были семьей. Тор был влюблен в него. Сам Локи не мог солгать даже себе, что справился хотя бы немножечко лучше. Утерев лицо краем обмотанного вокруг бедер полотенца, он вздыхает и без единого лишнего взгляда в зеркало выходит прочь из ванной. Домашние штаны забирает с собой. Прочесывает ещё влажные волосы на ходу.       То бесчувственное зеркало, что не может обладать любыми живыми характеристиками, точно смотрит ему вслед все с той же внимательностью.       Видимый след на бледной коже плеча или же ощутимый отпечаток прикосновения чужого рта на внутренней стороне бедра… Если бы руки Тора были вымазаны флюоресцентный краской — спасибо всем мертвым богам, что не были. Проще от этого, правда, не становилось. А еще смятенно хотелось просто скрыться с любых чужих глаз и… Завтрак, поиски мохнатого Бальдра, заключение брачного контракта и какой-то переезд. В сегодняшнем дне у Локи точно были планы. И ни единым пунктом не значилось проваляться весь день в постели, чувствуя, как самые кончики чужих теплых пальцев выглаживают его руку от плеча и до локтя, а после обратно к плечу. Как будто бы они с Тором не могли сделать и это частью плана нынешнего дня? Локи отказывается думать. Суетность мыслей накидывает то ли бесстыдство сумасбродный идей, подзуживаемых интересом, то ли говна на вентилятор. Выйдя из ванной, он сворачивает вправо, за угол, после пересекает всю узость коридора — в сторону входной двери не косится так, будто это поможет не думать.       В спальне с этим, конечно, оказывается сложнее. Ни событие прошлого вечера, ни воспоминание, ни даже напоминание о нем — Тор лежит на той левой половине постели, где спал всю прошедшую ночь и где обычно дрыхнет мохнатый Бальдр. Факт присутствия на нем боксёр выглядит не удивительным даже при том, что рядом с кроватью уже лежит раскрытыми половинками его чемодан. По крайней мере Тор надевает белье? Локи просто отказывается думать, смотреть и тем более вглядываться в него, пускай все равно замечает, как Тор лениво помахивает ему стопой вместо любого взгляда или приветствия. Телефон в его руках звучит бесперебойным, еле слышным виброоткликом на каждую выбираемую на клавиатуре буквы.       Мохнатого Бальдра как не было в ночи, так не наблюдается и сейчас.       Только развалившийся на постели Тор, приоткрытая створкой дверь балкона, запах начала июня и, конечно же — чемодан самого Локи. Стоит определённо задаться вопросом, как много времени в действительности Локи тратит в душе после того, как Тор уходит прочь, успевая и сходить за чемоданами, и, вероятно, забрать доставку продуктов, и вернуться назад в постель, но Локи лишь сбрасывает на край постели вначале домашние штаны, а потом, чуть левее, сбрасывает и себя самого. Тяжело вздыхает, чувствуя, как влажные пряди волос липнут к плечам, запертые меж ними и простыней. От них тянет холодом, от Тора слышится виброотклик набираемых букв, перед глазами оказывается — выбеленный потолок. Он, вероятно, пропитывается всей смесью их с Тором феромонов ничуть не меньше, чем вся спальня-гостиная, чем вся квартира в целом и сам Локи в частности. Мохнатому Бальдру этой участи избежать удается, но любое желание думать именно о нем или же волноваться за него совершенно не оправдывается — этот кот пропадёт вряд ли.       Согласится ли Тор выйти прочь и дать Локи переодеться? Или сможет ли согласиться с ложью о каком-нибудь очень страшном апокалипсисе, на который Локи очень нужно спешить? Бежать некуда. Все происходящее определённо пахнет привычностью, хотя бы потому что пахнет Тором, но при том же выглядит слишком новым, выглядит бесстыдством, для которого не существует аналогов, выглядит, выглядит, выглядит… Медленно, глубоко вдохнув, Локи тянется ладонью к лицу, потирает его, лениво покачивая свисающей с постели ногой. Произносит еле слышно, в какой-то мелочной надежде, что его никто не услышит:       — Тор… — привычное имя. Привычное и знакомое бедро чуть левее его головы. Еле заметные светлые волоски на коленке, нижний край черной ткани трусов, обнимающих бедро, а ещё вновь лениво покачивающаяся стопа — Тор слышит. Негромко мычит, откликаясь то ли по воле верности, то ли на беду. Ближнее будущее значится, значится, значится пунктами — сделать завтрак, найти мохнатого Бальдра, заключить брачный контракт и, быть может, даже перевезти какую-то часть своих вещей в квартиру Тора ещё до вечера. Два раза Локи ехать не согласится. И расставаться на ночь, и отпускать Тора совершенно точно не хочется… Им ведь стоит начать сейчас? Если не начнут, ничего ужасающего не случится, потому что они уже определённо начали и даже не вчера, и даже не неделю назад. У них было пять лет на брачный контракт, из которых им досталось лишь пять месяцев. Пожалуй, если бы ещё тогда, в конце августа, Локи знал, что почти год спустя будет вот так лежать на кровати в своей квартире и думать о том, чтобы подкатиться ближе к бедру Тора… Ни о каком брачном контракте не пошло бы и речи. Много вероятнее там была бы пара мыслей о самоубийстве и точно позорный, трусливый побег прочь из города. Теперь же — его мир был таким. Не самым страшным из возможных. Не вызывающим ни ужаса, ни сотен кровавых, жестоких картин в мыслях. Он был просто неловким, и суетным, и определённо слишком смущенным, даже в присутствии всей той крови самого Локи, что уже была безнадежно заражена чужим бесстыдством. Под аккомпанемент еле слышных, бесперебойных виброоткликов Тор произносит:       — Дай мне три минуты, тут кое-что важное… — вероятно, это опять Фандрал, но для Фандрала — пускай и не в утреннюю срань, лишь в послеполуденный час, — Тор звучит слишком необременительно и спокойно. Быть может, Питер? Если он пишет так же нервозно и быстро, как временами говорит, то Тор точно вляпался в диалог с ним надолго. Минут на десять. Быть может, двадцать… Локи в общем и целом не имеет ни малейшего понятия, зачем вообще зовёт его. Вероятно, ему нужно сказать что-то — что не будет дискредитирующим для него самого. Вероятно, ему нужно поговорить о завтраке, о бесплодии, о каких-то более точных планах на сегодня — не о тех, которые дразнят мыслями у затылка то ли со вчерашнего вечера, то ли ещё с зимы. Там, в той самой зиме, правда, разрастись они так и не успевают. Здесь и сейчас… Отстранив ладонь от лица, Локи приоткрывает глаза, бросает взгляд на выбеленный, молчаливый потолок, а руку опускает совершенно точно на постель, но под пальцами случайно оказывается бедро Тора, лишь немногим выше колена. Тор отзывается задумчивым бормотанием тут же: — Две минуты, — как будто бы Локи спрашивает, как будто бы станет его торопить. Скорее всего это и правда не Фандрал — ему много больше нравится звонить именно тогда, когда совсем не вовремя. Питер или, быть может, Сенд? Уведя взгляд прочь от потолка, Локи поворачивает голову, задевает им поверхность чужого, расслабленного бедра. Ладонь приходит в движение будто сама собой, проходясь кончиками пальцев по коже и светлым, еле заметным волоскам. В дневном свете того солнца, что не пытается пробраться собственным глазом через балконную дверь и окно, они переливаются блеском золота все равно. Тор покачивает стопой, будто пытаясь сбросить щекотку, но все же не прикосновение. Ему ведь нравится это? Ему точно нравится — Локи. Он говорит об этом раз, или два, или целую сотню, в то время как привычный язык фактов следом за собственным приходом поселяет у Локи в груди ощущение. В нем точно есть доверчивость. Доверия в нем, конечно, много больше. Но станет ли Тор… Если он посмеется, это определённо можно будет пережить, но с какой-то мелкой уязвленную частью сознания все равно придется разбираться. Успокаивать себя? Или, не дай мертвые боги, обсуждать это со Стивеном? В общем и целом вся терапия Локи начинается с секса, но продолжать ее в том же русле определённо не хочется. Он ведь может просто разобраться с собственным интересом сам, он ведь может что-то выдумать и излечиться от заражения чужим бесстыдством, он ведь может просто… Мысль уводит сознание в суетные дебри, в то время как неспешным движением его пальцы преодолевают и границу нижнего края чужих боксер, и все территории ткани. Указательные задевает резинку рядом с тазовой косточкой Тора, будто бы даже вне внимания Локи, а после поддевает ее, загибая наружу. Локи определённо собирается добраться одной из всех напряженных мыслей до вопроса, но много раньше сверху по постели звучит: — Что ты делаешь?       Обрывается даже бесконечный звук виброоткликов клавиатуры. Тор отвлекается от экрана телефона, точно переводит взгляд то ли к самому Локи, то ли к его замершей ладони. Посмотреть на него в ответ определённо значит всё, но, впрочем, вряд ли хоть что-то из происходящего ещё остается для Тора непонятным. Локи не отдергивает руки только по велению гордости, пускай даже чувствует слишком отчетливо — раньше убегать было некуда, теперь ещё и слишком поздно. Но он ведь может выкрутиться? Он ведь может ещё хоть что-нибудь? Ситуация приобретает статус абсолютного абсурда, все равно оставляя среди его головы размышление — Тор опускается на колени прошлым вечером и отсасывает ему, а ещё где-то между делом кончает сам. Ему определённо нравится это.       И его бесстыдство определённо не имеет аналогов.       — Ничего, — Локи откликается лишь ради того, чтобы не затягивать паузу, которая в любой момент может стать ещё более неловкой, чем есть уже, и, к определенной, мелочной радости, ему даже удается выдержать интонацию. Расслабленное спокойствие. Ленивая безмятежность. Он ведь вовсе ничего не делает, так и что тут обсуждать? Звук виброоткликов чужой клавиатуры не возвращается. Тор смотрит на него все ещё. И точно ждёт… Резвая мысль о том, чтобы прямо сейчас начать обсуждать с ним бесплодие, выглядит попыткой выбрать меньшее из двух зол, других же идей не остается вовсе. Локи не то чтобы слишком долго учится врать ему, но разучивается, даже не начиная. По вине дурного языка фактов, по вине всей крепости чужого характера, по вине в общем и целом Тора, иначе и быть не может. Но стоит ли равняться на него? За все пять месяцев, что оказываются выделены им пятью годами брачного контракта, Тор не предлагает ему опустить на колени или отсосать ни единожды. Не то чтобы в этом есть какая-то странность, но определенные закономерности, определенные данности, выстроенные социальным конструктом вокруг всей концепции секса как будто предполагают — раскладка, позы, количество и, конечно же, обязательное, будто проверяемое кем-то на границе между странами, качество. Локи им не следует. Локи с ними вообще никак не связан, а знаком много больше с десятками страшных, полных жестокости вещей, которые видел сам или слышал на тех редких групповых терапевтических сессиях Regeneratio, где присутствовал, чтобы оценить работу новых терапевтов. Но все же… Отсутствие аналогов чужому бесстыдству. Заражение им. Заражение этим дурным, непропорциональным интересом. Просто посмотреть, просто потрогать, попробовать и… Ему определённо не имеет смысла равняться на Тора в этом плане. Тор — не просит ни единожды. Чувствуя, как ужасающе душно краснеет лицо, Локи просто прикрывает глаза сейчас. Но будучи перед выбором убрать руку или поднять глаза, все равно поднимает голову. От побега толку не будет. Зная Тора, тот с легкостью и проигнорирует, и не станет цепляться за подобную мелочь, но суетность мысль — то есть интерес. И лицом он точно чем-то похож на Бальдра, что мохнатого, что обычного, потому что выглядит так, будто не собирается уходить прочь из головы Локи, пока не будет удовлетворен. Очень надеясь на то, что Тор случайно успел вырубиться за секунды ожидания, Локи запрокидывает голову, Локи даже открывает глаза — Тор естественно смотрит в упор. Без раздражения, без насмешливого прищура и вместе с этим без проблеска понимания во взгляде. Если Локи сейчас придется ему объяснять… Пожалуй, развод не будет большой сложностью, потому что они ещё даже не заключили брачный контракт, а ещё он всегда может переехать так далеко, как получится, или попросить Брока переехать Тора. Неловко сглотнув, Локи говорит: — Могу я…       Не договаривает. Вместо этого чувствует, как в минус уходит все существующее в нём красноречие, а ещё как дергается нутро. Он не станет объяснять, потому что не может даже спросить. Тор просто приподнимает бровь в выражении того уточняющего вопроса, который не звучит — и слава всем мертвым богам, что не звучит! Бежать да прятаться, конечно, уже слишком поздно, но, быть может, Локи повезет на какой-нибудь крошечный метеорит размером с весь его дом, который вот-вот свалится на них? Ни он сам, ни Тор определённо не настолько удачливы. Стоит, вероятно, хотя бы попытаться произнести полноценный вопрос, но вместо этого Локи лишь поддевает кончиками пальцев загнувшуюся резинку чужого белья и забирается под него на фалангу или вроде того. Молиться на падение метеорита, на то, что Тор поймёт без любых дополнительных объяснений, или же на то, что не посмеет произнести ни единой шутки? Не утонченное, но слишком хрупкое переживание непривычного интереса наделяет каждую мысль суетливостью, заполняет все нутро смятением, а ещё… Тор просто приоткрывает рот одновременно с тем, как вопрос пропадает из его взгляда. В этом нелепом выражении он замирает на несколько мгновений, и Локи никогда не станет объясняться перед ним за все алое смущение своего лица, Локи вообще никогда больше не станет с ним разговаривать, да к тому же у них тут ведь ничего и не происходит. Тор вот занят какой-то перепиской. Локи просто отдыхает после душа.       Всё ведь в полном порядке, не так ли? Тор говорит:       — Можешь, — и отводит взгляд назад к экрану собственного телефона именно так. Ничего не происходит. Все в полном порядке. Локи опускает голову назад лишь несколько мгновений спустя и только поэтому замечает, как Тор поджимает губы и смущённо косится куда-то в сторону пола. Бесстыдство? Аналогов ему нет и никогда не найдется, потому что в прошедшей ночи у Тора дрожать руки и это чувствуется слишком отчетливо, а ещё потому что именно он становится тем, кто вновь опускается перед Локи на колени. Сейчас тормозит несколько мгновений, прежде чем возвращается к переписке отзвуком виброоткликов клавиатуры.       Локи просто врет себе, что провалиться куда-нибудь очень глубоко и на долгое всегда теперь хочется немного меньше.       Сетовать, правда, на неугомонность собственного интереса уже не получается. Тор ведь соглашается? И определённо разрешает, в то время как вряд ли именно вопрос Локи вызывает его личное смятение. Но все же интерес… Или сам факт желания? В каком-то далеком прошлом Тор говорит о разнице между ним и любыми сборами, сейчас же Локи разве что лениво выглаживает его кожу костяшками пальцев под резинкой белья. Теплое, ласковое прикосновение неспешности успокаивает много меньше, чем хотелось бы. Отсутствие взгляда глаза в глаза помогает много лучше. У него ведь получится никогда в будущем не смотреть Тору в лицо? Признание Локи в наличии интереса содержит в себе явно много больше хрупкого, почти хрустального, чем любой их секс, что в прошедшей ночи, что по утру в ванне. Там, конечно, есть и вкус, и уязвимое удовольствие, но именно здесь… Вернув взгляд к чужому бедру, Локи еле слышно вздыхает и все же тянется к нему всем собой. Медленно, осторожно перекатывается на бок, приподнимается на локте. Конечно же, слышит и даже видит — Тор вздыхает, приподнимается его грудная клетка, на несколько мгновений поджимается живот.       Среди и так пахнущей их феромонами постели его запах становится ярче первым, и это отчего-то вызывает у Локи то ли зуд между лопаток, то ли меж всех суетных мыслей. Позволить себе нервный смешок хочется слишком сильно, но Локи не позволяет. Плавно, словно сторонясь резких движений, он поднимается на постели уже весь, а после острожно забирается к Тору на ноги, чуть ниже коленей. И десятка секунд не проходит, как Тор прихватывает край его полотенца ступнями, пытаясь стянуть его прочь.       Локи, впрочем, он игнорирует всем присутствием виброоткликов так же, как сам Локи отказывается напрочь — смотреть куда-либо выше его живота.       Ему в лицо, например? Любое слово, любой отзвук насмешки или чего-либо иного точно может прозвучать сейчас подобно пушечному выстрелу в упор, но все же так и не звучит. Локи отказывается обдумывать происходящее так, будто имеет ещё какую-либо власть над собственными мыслями. Или хотя бы руками… Он выглаживает бедро Тора свободной ладонью, не оставляя никакого сомнения в собственном присутствии, а после с осторожностью поддевает пальцами черную бельевую резинку. Придется ли объясняться за дрожь рук после? Все знакомые территории никогда не могут быть знакомы на полную сотню процентов, в то время как они с Тором успевают пережить в постели достаточно многое. Локи знает, как прикасаться к нему, пускай прикосновение, несущее удовольствие, никогда не отличается от тех, которые нравятся ему самому. Локи знает о чувствительности его члена, знает, как звучат стоны Тора и как тот вздрагивает всегда за мгновения до оргазма.       Увидеть правда, возможности не предоставляется. Рассмотреть его, подобно экспериментальному образцу мыши или же подобно чему-то иному? Тору требуется много больше времени на то, чтобы стянуть с него полотенце, чем самому Локи на то, чтобы стащить прочь его белье. Выгладить пальцами тазовые косточки, пройтись по бокам, а после просунуть ладони под ягодицы, уводя вниз дурную резинку. Стал бы Брок завидовать его положению? Это определённо не та мысль, которая уместна хоть где-либо, по банальному присутствию в ней Брока, сейчас же она буквально вынуждает Локи закусить губу изнутри, чтобы только не засмеяться нервно — Тор подобное оценит вряд ли.       У самого Локи за подобное никогда в жизни не получится объясниться.       Нервный смешок по итогу удается сдержать. И в том, чтобы стянуть с Тора белье тоже не оказывается большой сложности, пускай даже Тор вовсе не помогает. Ничего ведь не происходит? Локи отказывается смотреть на него, лишь вслушиваясь в беспрерывность виброоткликов клавиатуры — вся эта важная внимательность теряется сама собой в случайный момент. Его ладонь опускается Тору на бедро, дразня кончиками пальцев тазовую костью, где-то в плечах тянет плавким, медленно растекающимся по спине возбуждением. Судить о красоте или ее отсутствии, конечно, не приходится. Вероятно, все дело в невозможности сравнить с кем-либо ещё? На самом деле Локи просто плевать. Он стягивает с Тора белье, лениво покачивает головой от вида его члена, чувствуя, как непонятное, отсроченное в будущее удовольствие зудит в кончиках пальцев. Знакомые территории, понятность, прозрачность или что-то третье? Локи вскидывает глаза вперёд, к лицу Тора, по несдержанности, по преднамеренности того полотенца, что уже разваливается собственными краями в стороны, но голени Тора так и не накрывает.       Он продолжает стягивает его прочь с той же сосредоточенностью, с которой смотрит в экран своего телефона.       Действительно волнуется? Быть может, больше самого Локи, быть может, чуть меньше, но все же это успокаивает. Не так сильно, как хотелось бы. Не так сильно, как действительно помогло бы… Опустив взгляд вниз, Локи проходится им вдоль мягкого члена, задевает покрытый светлыми волосками лобок и мошонку. От первого же прикосновения большого пальца к внутренней стороне золотистой кожи его бедра, Тор вздрагивает. Локи — просто отказывает думать. Но подбирается к его паху собственными руками все равно медлительно, с той осторожностью, от которой внутренности случайно поджимаются, исходя мелким зудом напряжения. Как тронуть правильно? Локи проходится костяшками пальцев по мошонке, накрывает влажной нервозной ладонью член Тора вдоль всей длины, а после выглаживает большим пальцем нежную кожу. Бесперебойный виброотклик экранной клавиатуры обрывается на мгновение где-то в этом моменте, а может и чуть раньше, но, впрочем, Локи и сам не замечает, как вся важность звука становится чем-то фоновым, не столь необходимым. Тор начинает пахнуть ярче. Металлическая сталь феромона без ноты всего присутствующего смущения, без любой ноты сладости свежей выпечки… Обняв его мошонку ладонью, Локи выглаживает его яйца большим пальцем, мягко перекатывает их оба. И поводит плечами вновь, чувствуя, как те тяжелеют, будто в очевидной необходимости — наклониться ниже, потянуться ближе к чужому запаху и медленно твердеющему члену.       Аналоги для чужого бесстыдства, социальной конструкт и даже сама суть неловкости теряются следом за бесперебойным звуком виброоткликов. Локи слышит лишь, как Тор вдыхает глубже, когда его ладонь обнимает член у основания и мягко проходится вдоль длины. В том, чтобы прикасаться к нему так или же прикасаться именно здесь, определённо нет любой новизны, но сама суть взгляда — Локи видит, как на новом движении его руки оголяется головка, чувствует, как член Тора твердеет в ладони. Не поерзать случайно, вовсе не преднамеренно не получается. Феромон Тора в пространстве становится лишь плотнее, и точно дразнит, концентрируясь вокруг самого Локи… Квартире хватит дня или двух, чтобы проветриться? У Локи пожизненное заражение чужим бесстыдством, а еще привычка, от которой не хочется избавляться уже и вряд ли захочется когда-нибудь. Выпустив мягкую, тяжелую мошонку из ладони, он поглаживает Тора по бедру, вылизывает прикосновением пальцев тазовую косточку, другой же рукой лишь неспешно проводит по его члену вновь и вновь. Заметить собственное возбуждение оказывается определённо не так сложно, но все же уделить ему внимание — Локи слишком занят для чего-то подобного. Всем собственным интересом, каждым, каждым, каждым мгновением нарочито медленно вдоха Тора. Он ведь так и не перестает писать? Все те обещанные три минуты его занятости оказываются маленькой ложью, которую, впрочем, спустить ему с рук не так уж трудно. Локи даже глаз к нему не поднимается, чтобы ехидно укорить взглядом. Отнюдь не потому что вместе со всем остальным теряется и любое его ехидство. Ничего ведь не происходит? Член Тора твердеет от его прикосновений, на оголившейся, яркой головке сама собой выступает капля предсемени. Локи успевает разве что собрать ее подушечкой большого пальца, бездумно и не выпуская члена Тора из рук, когда слышит, как бесперебойный звук виброоткликов затыкается с концами. У Тора вздрагивают бедра. И сам он шепчет сипло, будто задушено:       — О боги… — Локи вскидывает глаза вопреки каждому отказу делать это и по необходимости убедиться в том, что не успел случайно сделать что-то… Успевает. Делает уже. Потому что Тор откидывает телефон на простынь, прикрывает глаза ладонью и выглядит так, будто очень сильно пытается вдавить затылок в подушку. Его грудь приподнимается на новом вдохе, стоит Локи выгладить увлажнившуюся головку его члена большим пальцем вновь. Убеждаться в чем-либо плохом не приходится. На вопрос не остается ни слов, ни свободных мыслей — именно они, все и разом, просто лениво растекаются лишь одной. То, что действительно выглядит красиво. То, что привлекает взгляд. Тор закусывает губу, пока его бедра покрываются точно сдержанной дрожью, и шепчет с задавленным, еле слышным стоном: — Я в пожизненном рабстве у твоих рук, просто делай, что хочешь…       Смешок Локи себе так и не позволяет. Тот просто вырывается сам, нервный и уже заведенный. Объясняться за него после не придется точно, потому что Тор не предпринимает даже единого усилия, чтобы посмотреть на Локи в ответ. Разве что сжимает в пальцах ткань простыни где-то рядом с заблокированным телефоном. Три минуты на занятость или вся жизнь на то, чтобы привыкнуть смотреть на него такого без неловкости? Локи смотрит сейчас. Не замечает, как облизывает случайно пересохшие губы. Не замечает, как вдыхает в новый раз почти в унисон с Тором. И глаза опускает вновь, все же чувствуя, как вся внутренняя суетность, не желавшая дать ему ни покоя, ни спасения в прошедшем утре и на границе сна в ночи, наконец, расслабляется. Тор не выглядит так, будто действительно станет смеяться над ним за весь этот интерес. Тор не выглядит так, будто вообще думает о чем-то подобном или о чем-либо вообще… Выгладив его член вдоль ствола, Локи размазывает по нежной коже предсемя, дразнит лаской венку под самой головкой. Каждое прикосновение отдается изнутри тактильным удовольствием, а ещё накатывающими мирными волнами возбуждением, но все же — плотнеющий в пространстве запах Тора, и дрожь его бедер, и каждый сдавленный, звучный выдох. Локи чувствует, как следом за всеми мыслями его тело растекается словно бы тоже. Бедра сами собой съезжают ниже по голеням Тора, отзываясь щекоткой их волосков с внутренней стороны. Тело наклоняется вперёд. Запах феромона, смешанный с легким запахом пота, отказывается бить по обонянию, вместо этого лишь обволакивая и забирая себе каждую его мысль, каждое движение ладони по напряженному члену Тора и каждое, каждое, каждое прикосновение пальцев другой руки — выгладить его живот, провести костяшками пальцев по лобку, а ещё спуститься к внутренней стороне бедер неспешной лаской. Чувствуя, как в паху тянет всем чужим удовольствием, на которое отзывается его собственное, Локи разве что глаза прикрывает, а после, наклонив голову, обхватывает губами влажную, налитую головку.       Любых ожиданий у происходящего оправдать не получается, просто потому что ожидания отсутствуют. Локи не планирует. Локи определённо не обдумывает хоть немного дальше того момента, в котором задевает кончиками пальцев бельевую резинку боксер Тора. Вероятный разговор, подтрунивания Тора над ним или его смех? Вкус чужого предсемени жалит вкусовые рецепторы, но ни омерзения, ни тошноты не вызывает. Где-то наверху Тор замирает весь, кажется, забывая даже дышать, но обратить на него внимание не получается. Случайно позабывшись, Локи удовлетворенно мычит, в то время как среди его мыслей мимоходом ставится мелкая, не столь глобально важная галочка сытого интереса. А Тор вздрагивает. И следом раздается, быть может, даже более несвоевременное, чем любой звонок Фандрала:       — Ты только что… — в голосе Тора удивление смешивается с тем возбужденным, потемневшим взглядом, который Локи видит, как только спешно открывает глаза. При том, насколько хорошо им удается притворяться, будто ничего не происходит, ещё мгновения назад, не почувствовать себя застигнутым врасплох уже сейчас у Локи не получается. Он забывается. Он случайно теряет всю столь важную нить… Прятаться было негде ещё до того, как все началось. Прятаться сейчас уже слишком поздно. Тор смотрит прямо ему в глаза, вдыхает с дрожью, приоткрывая рот раз, второй, но так и не завершая предложения. У него явно нет характеристики для этого звука. Локи не станет характеризовать его в принципе. Лишь видит, как чужие пальцы выпускают простынь, а после тянутся к нему всей ладонью и неспешным прикосновением обнимают его за щеку. Потянуться ли головой прочь, приоткрыть ли рот и выпустить из него член Тора — Локи разве что лениво, зудящим в теле возбуждением прикрывает глаза и неосознанно вылизывает исходящую предсеменем головку. Дразнит щелку кончиком языка, не намеренно заставляя Тора выматериться. Каждая мысль о той его руке, что должна бы силой вплестись Локи в волосы, любая другая страшная мысль, они не успевают родиться и, впрочем, вряд ли действительно собираются. Тор шепчет так, будто для него остается слишком мало воздуха: — Иди сюда. Я сейчас сдохну, если ты меня не поцелуешь, иди сюда…       И всё же тянет на себя. Еле ощутимо хватает за плечо, безболезненно и почти не прикладывая силы направляет в свою сторону. Локи выпускает его член изо рта и просто следует, следует, следует, не размышляя. Они могли бы повторить как-нибудь позже? Ему не хватает тепла чужих ладоней на собственных боках и бедрах, а ещё ему действительно не хватает всего чужого тела, вдоль которого можно столь упоительно вытянуться, и это все становится много важнее того, что Локи вряд ли успевает распробовать… Отсутствие тошнотворности вкуса, удовольствие Тора и медленно закипающее в зараженной навечно крови бесстыдство — не его вина, что он заражается. Это просто Тор. Это просто дурная, слишком хорошая привычка по нему.       Стянутое прочь полотенце остается забыто так же быстро, как и любое существование мохнатого Бальдра. Быть может, метеорит или все же побег? В не столь далеком прошлом самым страшный является именно приближение Тора, потому что за собой следом может с легкостью привести великое зло — сейчас Локи остается довольствоваться лишь волнением. Всей этой неловкостью. Всей суетностью мыслей. Тор притягивает его к себе, тянется к нему головой, целуя, как только лицо Локи оказывается достаточно близко. Ладонью же, только что обнимавшей Локи за щеку, ведет по плечу и спускается на спину — в движении его пальцев вдоль позвонков слишком много предсказуемости. Высчитать ее, не беспокоиться о погрешности и все же точно знать тот путь, которым они двинуться… Вниз, почти до самого копчика, а после ладонью прямо поверх поясницы. Не улыбнуться не получается. Еле заметно, прямо в поцелуй, вот как это случается, но Тор, даже если чувствует его улыбку, отмалчивается, а ещё вовсе не давит. Его ладонь находит себе дом у Локи на пояснице, другая же касается бока щекоткой костяшек, спускается к бедру, обнимая крепко, слишком тепло — чтобы стоило отказываться или можно было отказаться в принципе? Любая мысль о клетке является такой же придурью, как и размышление о неволе, а ещё о власти — Локи просто не думает. Опускается поверх паха Тора собственным, укладывается поверх его живота. Грудью не прижимается только ради того, чтобы не лишаться упоительного, внимательного поцелуя.       Почему тот вообще случается прямо сейчас, а в общем и целом — то самое бесстыдство. Отсутствие у него аналогов. Тор пахнет возбуждением плотного, подрагивающего в пространстве феромона, а ещё притирается к нему бедрами, сладко, вымученно выдыхая в поцелуй. Желание открыть глаза, желание посмотреть на него точно входит в какой-нибудь топ-десять из-за своих размеров, но Локи отмахивает от первой же мысли о нем, вместо этого упираясь ладонью в постель, рядом с плечом Тора, а ещё мягко толкаясь кончиком языка между его губ. И покачивает бедрами в ответ, подтираясь о член Тора собственным. Возбуждение ощущается привычно неспешным, будто бы разморенным, что сейчас, что вчера, при том даже, что во вчерашнем вечере точно остается вся подрагивающая в пальцах торопливость… Вероятно, им стоит переспать много раньше — Фандрал, правда, успевает высказаться о губительности торопливости, да к тому же существуют определенные социальные правила.       Одно свидание или три? У них с Тором не случается ни единого. Они же проводят вместе пять дней без перерыва. Новый медовый месяц в четверть собственной длины или же непрерывное свидание всего хорошего да всего настоящего? Тор просто приоткрывает рот ему навстречу, а ещё ведет прикосновением вверх по его бедру. Выглаживает костяшками пальцев ягодицу, обнимает ее ладонью и, наконец, касается влажного от выделившейся смазки входа. Не сжаться ему в ответ не получается. Впрочем, без страха. Без всего столь знакомого, глубинного ужаса? Тор знаком много больше теперь и знакомство с ним на самом деле много приятнее. От первого прикосновения Локи, правда, все равно сжимается непроизвольно, взволнованно, а ещё — чувствительно. В паху мягко выдразнивает сворачивающимся в клубок удовольствием. Его бедра тянутся назад сами еле заметно, покачивающимся, неспешным движение, правая рука упирается в постель тоже, лишаясь прикосновения к теплому, крепкому плечу. Все дело лишь в точках опоры, все дело в необходимом фундаменте, а ещё то ли в настоящем, то ли в хорошем, но, впрочем, много проще винить во всем именно Тора. Бесстыдный и слишком заразный в своем бесстыдстве, он выглаживает кончиками пальцев влажный от смазки вход, медленно толкается пальцами внутрь. Отказываясь мыслить обо всей прошедшей ночи, благодаря которой это движение чужих пальцев отказывается настолько простым, Локи разрывает поцелуй, поворачивает голову в сторону тумбочки, еле разлепляя глаза. Те презервативы, чье местоположение ему помнится почти четкой картинкой, оказываются на ее поверхности, и Локи тянется за ними, но на самом деле лжет — не столь большое дело позволяет спрятаться за своей спиной так же, как плечо Тора позволяет ему упереться в себя лбом. Не смотреть ему в глаза? Не говорить с ним, и лучше бы развестись, а ещё лучше переехать в какую-нибудь другую галактику и, желательно, не соседнюю. Тор урчит шепотом, шепотом, шепотом:       — Ты — одна большая сексуальная катастрофа, — и Локи прикрывает глаза по случайности всей шуршащей интонации, по велению всего металлического феромона, что обволакивает его собой. Поглотит ведь без остатка? Тор давит ладонью ему на поясницу, притискивая ближе к себе, поводит бедрами, в необходимости хоть немного разбавить все настойчивое, завоевывающее тело возбуждение, а ещё целует его в висок. Притвориться, будто ничего не происходит, до, притвориться и после, но притвориться именно сейчас — это оказывается слишком сложно. Локи определённо побеждает, подхватывая парой пальцев один из запечатанных презервативов, лежащих на тумбочке. Локи же проигрывает с неслышными громоподобным треском, жмуря глаза от ощущения каждого толчка чужих пальцев и вжимаясь губами Тору в плечо. Если он оставит ему засос сейчас, сделает ли это их похожими чуть больше? В этом не существует необходимости. У них и так все хорошо. Ткнувшись губами ему в висок, Тор произносит: — Я люблю тебя, — простой данностью, простым фактом, а ещё столь непозволительной легкостью. Вероятно, теперь эти слова будут преследовать Локи до самой смерти. От них не получится уйти, от них не получится спрятаться и о них же вряд ли придется спрашивать. Тор произносит уже — так, будто среди множества пластинок сознания одна заедает. Никто не предпримет попытки ее починить. Никто не станет передвигать иголку проигрывателя, чтобы наладить звук или сменить мелодию. Локи лишь покачивает головой, задевает кончиком носа плечо Тора, а ещё тянется губами к золотистой кожей его шеи. Его потяжелевшая, переполненная удовольствием рука тянется куда-то назад, передавая презерватив почти наощупь.       В тех противозачаточных, которые он покупает вчера под вечер в аптеке на одной из последних заправок, по итогу не оказывается словно бы ни единого смысла, но в реальности — он существует. Он видимый. Он значимый. Сегодня, или на днях, или уже через час им придется обсудить… Бесплодие? Думать не получается даже о том, что от этого разговора не выйдет сбежать. Локи лишь упирается освободившейся ладонью в постель вновь, следом переносит ее Тору на грудь, раскрывая пальцы так, будто желая охватить как можно большее территорий его кожи, его запаха, всего его присутствия. Губами Локи находит для себя дом у Тора на шее, то ли в необходимости отвлечься, то ли в нужде удержаться от того, чтобы поцеловать его вновь. Коснуться его губ, вылизать их, услышать, как Тор вдыхает носом шумно, от удовольствия… Из него получается будто бы даже хороший лжец, потому что Локи действительно принимает его слова об отсутствии в поцелуях подоплеки за правду в каком-то далеком прошлом — сейчас уже не верит вовсе. Он покрывает шею Тора поцелуями сам, дразнит кожу влажными следами языка, чувствуя, как мягким движением Тор вытаскивает пальцы прочь и на прощание все равно обласкивает мышцы входа. С почти неслышным шелестом разрывается упаковка презерватива, Тор надевает его, прежде вытаскивая член из-под Локи. Приподниматься с него, отлепляться и лишаться удовольствия всего безбрежного тепла не хочется совершенно, но Локи бормочет сам:       — Подожди… — следом приподнимает бедра. И даже сам приподнимается — посмотреть Тору в глаза оказывается много сложнее того, с чем у него получилось бы справиться. Как много в этом плохого в действительности? Ещё когда Локи тянется прочь, Тор целует его в щеку или по крайней мере пытается. Мажет губами по челюсти, откликается нечленораздельным согласием, уже притираясь головкой ко входу. Довериться ему здесь и сейчас или же довериться ему просто. Локи покачивает головой, вздыхает, следом покачивая бедрами. Взволнованная рука, находящая для себя грудь Тора в качестве опоры, желает потянуться назад, желает проконтролировать, убедиться, обезопаситься и… Никакого смысла. Им совершенно нечего обсуждать. От того, что Локи посмотрит Тору в глаза сейчас, не будет никакого толку, потому что Тор уже подхватывает его под бедро одной ладонью — он держит. Осторожно толкается внутрь, точно вглядываясь в лицо Локи с ощутимой пристальностью. Мажет взглядом по губам или истрачивает все внимание на взгляд в глаза? Локи не смотрит в ответ. Закусывает щеку изнутри, шумно выдыхает носом, чувствуя, как растягиваются мышцы входа вокруг члена Тора и как бедра заселяет дрожь удовольствия от проникновения. Ему удается сглотнуть стон, но живот все равно поджимается, в плечах мелькает краткое напряжение. Стоит ему опуститься до самого конца и усесться на Тора сверху, как голова сама собой тянется к плечу. Локи трется о него щекой в упоительном ощущении заполненности, слыша разве что мгновением позже:       — Черт… Ты очень красивый, — голос Тора звучит хрипло, задушено, а ещё с тем самым восхищением бесконечных аплодисментов. Когда они начинают звучать вне слуха Локи? В какой момент рождаются? Быть может, когда-нибудь Тор расскажет ему о том дне, когда влюбляется в него, самому же Локи рассказать будет нечего. Это просто случается с ним. Он замечает привычку много позже — то есть хорошее, то есть их настоящее. Какое-то доверие и определенная, столь необходимая безопасность, а ещё комфорт. Знать его расписание, знать его привычки и все пути прикосновений его рук, но, впрочем — знать именно его. Локи знает теперь. И глаза открывает все равно, при том даже насколько немыслимо ощущается любой прямой взгляд… Это ведь Тор? Растрепанный. С раскрасневшимся, зацелованным ртом, темными от возбуждения глазами и кратким движением кадыка. Он сглатывает взволнованно, ладонью же ведет по бедру Локи с много большей уверенностью. Вздохнув, Локи осторожно ерзает поверх его бедер, а после интересуется:       — Хочешь развести меня на секс, дорогой? — интонации точно не хватает какой-то развязности, какого-то высокомерия, а, впрочем, все то лишь шутка, и всё равно Тор замирает с приоткрытым ртом на несколько мгновений. Скользкими от естественной смазки пальцами обхватывает бедро Локи крепче. Этот раунд словесной игры Локи точно выигрывает, но по итогу лишь мелко, кратко смеётся — поражённый Тор выглядит забавно. И вряд ли менее красиво, чем тот, который уже улыбается ему на уголок губ, откликаясь:       — Хочу провести с тобой всю жизнь, дорогой, — без пафоса и глубины пикаперской интонации. Без гонора, без любого проблеска самомнения… От этой его честности, что не отличается от всей прошлой, между лопаток зудит удовольствием, а ещё теплеет где-то у затылка. То есть спокойствие, то есть безопасность и… Стоит ли попросить его приблизиться или хотя бы предложить ему не расставаться даже на столь краткое расстояние? Локи успевает только выгладить живот и грудь Тора ладонью, как тот уже тянется навстречу сам и, медленно приподнявшись на локтях, садится. Движение его тела отзывается движением внутри Локи и тот жмурится на мгновение — глаз открыть так и не успевает. Его настигает жадный, неторопливый рот с привкусом металлического феромона, его настигают прикосновения тех рук, что оставляют… Следы. Отпечатки. Если бы руки Тора были покрыты флюоресцентный красой, Локи точно пришлось бы объясняться перед всем неугомонным социальным конструктом мироздания, потому что кто-то точно потребовал бы с него объяснений — он отдал бы только молчание. Без согласия о том, что было. Без обсуждения того, что будет дальше. Каждое, каждое, каждое теплое прикосновение рук Тора покрывает поцелуями его пальцев бока Локи, его спину и бедра. Обнять его за плечи в ответ движение настолько же интуитивное, как и дыхание. Мягко повести бедрами… Ладони Тора оказываются под его ягодицами разве что миг спустя, но лишь поддерживают, пока сам он еле слышно мычит Локи в губы, прихватывает зубами его нижнюю губу. Подобное варварство провоцирует мурашки и Локи дергает плечом, но скорая мысль опаздывает к собственному рождению — это будет укус? Это будет больно? Лишь их хорошее. Лишь их настоящее. Вот чему остается место здесь, Тор же зализывает еле ощутимое прикосновение собственных зубов теми извинениями, которые так и не звучат. От всего удовольствия, поражающего нервные рецепторы, двигаться не хочется совершенно, но зуд возбуждения становится во главу угла ещё десятки минут назад… Он является интересом, и по его велению Локи тянется к Тору. Он становится удовольствием, и Локи откликается на его присутствие каждым новым движением собственных бедер. Его руки спускаются по плечам Тора к лопаткам, пальцы вдавливаются в его кожу, расчерчивая ее полосами настойчивого прикосновения. Стон вырывается сам собой в ответ тому движению, которым Тор немного приподнимает его за бедра, следом толкаясь меж его губ языком. Вряд ли желая отплатить, лишь по великой необходимости, по важности, по удовольствию — Локи выглаживает его затылок ладонью, еле ощутимо тянет за короткие пряди, чувствуя, как отзываются руки Тора, сжимая его ягодицы крепче. Предложить лечь назад Локи, правда, так и не успевает. Его тело тяжелеет само собой ещё когда он только оказывается поверх груди Тора десятки минут назад, сейчас же он прямо здесь, прижимается к Локи впритык, но улечься поверх него, прижаться к нему всему хочется слишком сильно. До того как полная удовольствием мысль добирается до любого слова, Тор звучно шипит, тут же разрывая поцелуй. Говорит без промедления: — Черт, подожди… — Локи открывает глаза сразу же. Замирает весь, упираясь коленями в постель крепче и немного приподнимаясь на члене Тора. Болезненным его лицо, правда, не выглядит. Тор оглядывается в сторону тумбочки, морщится с недовольством, почти граничащим с разочарованием. Вглядываясь в выражение его лица, Локи уже собирается спросить, но прежде Тор говорит: — Гребаный узел, я… У меня нет презервативов для него.       Посреди собственных слов случайно запинается. А ещё поджимает губы той суровостью, которая совершенно не сходится с заметным смущением. Локи определённо успевает возбудиться, и Локи определённо пахнет, но количества всего выделившегося феромона вряд ли могло бы быть достаточно, чтобы происходящее было похоже на его течку. И смогло бы спровоцировать у Тора узел? Не улыбнуться, мелко, на уголок губ, не удается. Локи закусывает щеку изнутри, тратя несколько мгновений на то, чтобы просто насладиться всей красотой чужой уязвимости. А после говорит негромко:       — Все в порядке. Я на противозачаточных, — и мягко гладит Тора по спине. У них был секс в ночи, они занимаются сексом прямо сейчас, и до его течки, конечно, ещё далеко, но что-то страшное случится вряд ли. Что-то, подобное тому, что происходит в прошлую течку? Там оказывается слишком страшно, чтобы обдумывать хоть что-то в моменте, но итоги приводят за собой лишь факты — это было хорошо. Безболезненно, без любого присутствия жестокости или насилия. Это было… Их настоящее. Все их обязательства. Вся их ответственность. И вся серьезность тех намерений, в которые влюбленность вплетается, будто должное.       Как будто бы у Локи действительно вышло не влюбиться в Тора?       Он определённо не собирался. Но получилось — именно так. И сейчас получается ничуть не хуже, сейчас, в присутствии всех пяти месяцев, которые достались им из пяти лет брачного контракта, получается много лучше. Тор, правда, замирает все равно. Слышит его слова, упирается взглядом ему в плечо, в самый центр оставленного им же следа губ. А после спрашивает:       — И давно ты на противозачаточных? — в его голосе появляется та же внимательность, что уже вскидывает собственные глаза к лицу Локи. Необходимость видеть, необходимость точно знать и не сомневаться в том, где кроется истина… Подозрений любого вида у Тора в глазах не оказывается. Без обвинений, без злобы, лишь пристальная внимательность — Локи приоткрывает рот, на несколько мгновений забывая любые слова. Думал ли он о том, что Тор не станет заботиться о контрацепции? О чем думал в принципе? Тор покупает презервативы ещё несколько дней назад, Локи выпивает таблетку — вчера под вечер, на одной из последний заправок, где они останавливаются. Качнув головой сейчас, будто сбрасывая краткое оцепенение, Локи говорит:       — Только сегодня, — потому что это банальная предосторожность. Потому что у него нет желания разбираться с любыми врачебными ошибками. А ещё потому что… Они с Тором ещё ничего не обсудили. И им, конечно, придется в любом случае. Но здесь и сейчас принятые Локи противозачаточные просто оказываются уместны. Так ли это плохо? Тор прищуривается. Кивает, не собираясь требовать любой другой правды, которой не существует. И все равно говорит:       — Мы обсудим это позже. В любом случае, — в его голосе мелькает суровость, но отреагировать должным образом у Локи не получается. Он поджимает губы, пытаясь скрыть дразнящую их уголки улыбку. А ещё на пару мгновений отводит взгляд в сторону… Всей чужой грозной заботы совершенно не получается испугаться. Разговор, конечно, вряд ли окажется легким, но все же — их хорошее, их настоящее, а ещё он знает про Тора слишком многое, чтобы Тора не знать. Или чтобы удивляться чему-либо? Крепкие ладони под его ягодицами не расслабляются и даже не думают о том, чтобы потянуть его вниз сразу же. Прежде Тор дожидается, пока Локи взглянет на него вновь. Прежде тянется вперёд, целуя его в щеку, выцеловывая для себя краткий путь к самому уху. И шепчет, расслабляясь каждым отзвуком интонации и всем собой вновь: — Ты уверен?       Как можно было бы не влюбиться в него? Локи не знает. Такой информации не существует ни в книгах, ни в любых чужих головах. Они заключают брачный контракт на пять лет и им достаётся пять месяцев — что-то успевает случиться. Вопреки всем условностям, вовсе не страшное. Вопреки множеству закономерностей, совершенно не смертельное. Они теперь семья, и к этому определённо ещё придется привыкать недели, месяцы, а может и годы, но — их хорошее. Их настоящее. Столь тихое, но неумолимое счастье безопасности вблизи да голос Тора, что звучит подле его уха уточняющим шепотом. Локи откликается словом согласия, почти не уделяя этому внимания, и отстраняется прочь.       Но только для того, чтобы обнять лицо Тора привычным движением ладоней. Только для того, чтобы поцеловать его, а после медленно опуститься назад к нему на бедра. И слышать — как сипло матерится весь язык его фактов, обнимая Локи поперек спины теплым удовольствием крепких рук. ~~~       — Он звонил мне тогда, после благотворительного вечера, — качнув головой, Локи вздыхает и лениво перебирает кончиками пальцев по своему животу. Это движение, размеренное, неторопливое и пропитанное бережностью, завораживает Тора ещё пять минут назад, десять минут назад, а может и за всю половину часа до того, как звучит… Оказывается тогда, в середине мая, Бальдр, звонящий ему в телефона Фандрала, не лжет. Не то чтобы это чрезвычайно важно. Тор в общем-то за последнюю половину суток успевает случайно забыть, что о том звонке, что о бесконечном количестве тех вещей, которые не связаны с Локи напрямую. Подбираться к нему со спины становится первым личным запретом в списке Тора ещё больше полугода назад, теперь же к нему добавляется ещё и положение лицом к лицу… Это, конечно же, шутка. Это все, конечно, лишь мелочная попытка сознания хоть как-то переварить весь только что случившийся секс и каждое его мгновение. Локи, который тянется к нему сам, или же Локи, который спрашивает разрешения тронуть его, или же — просто Локи. Из всего, что Тору удается узнать о нем, с сексом оказывается связано так же много, как и с тем, что его не касается. Сотни кровожадных, или ужасающих, или безжалостных вещей, а ещё бесконечные страхи являются определенными фактами этого знания. Ещё — Локи нравится целоваться. Где-то там, в далеких, оставшихся в прошлом утрах, когда они просыпаются в выходные вместе в постели Тора, где-то там, где Локи ощущается расслабленным и горячим, растекающимся подле него подобно вулканической магме. Ещё там Тору точно стоит начать называть свою спальню их общей. Уже здесь — у него не остается названий. Локи, который разглядывает его или же берет у него в рот? Каждое движение его тела отражает его характер, каждое прикосновение имеет собственную характеристику, и это сводит с ума всем возбужденным удовольствием, что сплетается до неразделимого с восхищением и подрагивающей внутри влюбленностью. В смущенное, раскрасневшееся лицо Локи, которое тот пытается держать спокойным, в медленные прикосновения его рук или в него всего… Тор не планирует, что этот послеполуденный солнечный звон будет заполнен чем-то подобным. Тор — пожалуй, к собственному удивлению, — даже забывает подумать, забывает включить фантазию или хотя бы сообразить предложить. Все складывается ровно так, как всегда складывается у них. Случайность тандема. Случайность бесконечной игровой партии, или танца, или спарринга, но только если игрушечного. Они ведь не станут никогда драться в действительности? В каждых только случившихся прикосновениях у Локи еле заметно прохладные руки, которым плевать и на июньское тепло, и на теплый утренний душ, и на что угодно иное. Они на самом деле именно такие — чрезвычайно наплевательские, ужасающе наглые и… Видеть, как Локи прикасается к себе, значит оказаться навечно завороженным. Чувствовать его прикосновения значит маленькую большую смерть. Вздохнув, Локи говорит: — Я не стал перезванивать. Я не знаю, как общаться с ним теперь и дальше. Слишком много всего случилось, — и вновь покачивает головой. Те пряди его волос, которые Тор мягко прочесывает пальцами, пытаясь безуспешно выровнять в длине поверх своего живота, решают продолжить играть в бег наперегонки. Кто зайдёт дальше, кто будет среди отстающих? Тор разве что замечает разрушительные последствия движения чужой головы, но взгляда не переводит и, впрочем, раздражения не чувствует. В том завораживающим прикосновении, которым Локи поглаживает себя по животу над бельевой резинкой боксер, значения точно будет побольше, чем в ровном ряду прядей его волос. Вся нежность его рук, или вся их бережность, или, быть может, устремленность… Тор не станет произносить вслух: когда Локи спрашивает разрешения, он даже не предполагает, что может случиться. Думать просто не получается. А те мысли, что ещё выживают в то мгновение, устремляются в сторону переписки с Питером и необходимости поскорее закончить ее. Желательно — с минимальной подозрительностью. Обязательно — на ближайшие пару часов. По итогу, правда, Тор телефон так и не проверяет. Относит Локи до душа, оставаясь в живых под всей жесткостью удовлетворенного, но очень гневного взгляда. Помогает ему вымыть какие-то капли спермы — Локи определённо пытается отказаться, но, стоит Тору спросить прямо посреди ванны про противозачаточные, как разрешение на помощь оказывается получено тут же, в чужой попытке сбежать от разговора. То, насколько эта реакция Локи ощущается предсказуемой, вызывает крошечную улыбку. Много большую — то, что по итогу он все равно рассказывает. О предосторожности, о необходимости уберечь себя от разбирательств с возможными врачебными ошибками, а ещё о том, что Локи никогда бы так с собой не поступил. И с Тором — не стал бы поступать так тоже. Внеплановая беременность, или попытка укрепить фундамент их отношений рождением ребенка, будто смесью бетона, или же сам факт этих обстоятельств? Забота Локи выглядит так. Весь он является таковым. Тору же оказывается нечего ответить, потому что на самом деле он не успевает даже подумать… Локи лжет о бесплодии? Что происходит? Почему он на противозачаточных? Это просто оказывается удивительным, а ещё словно бы пахнет какой-то опасностью, когда Локи только говорит об этом — но опасность не подтверждается. Угрозы не существует. Каждое, каждое, каждое прикосновение его рук, весь его интерес и вся его увлеченность, они являются частью его характера, и в них живет нежность, в них живет бережность, а ещё — жесткость. Быть может, тем, что незаметно успевает измениться, помимо всей свободы, которой от Локи пахнет, является и она тоже. Глядя на то, как он кружит кончиками пальцев по своему животу сейчас, и не имея даже возможности оторвать взгляда, Тор чувствует так, как, быть может, никогда не чувствовал прежде — Локи находится под собственной защитой. И Локи говорит негромко: — Но, быть может, его самого, и Фандрала, и Regeneratio хватит, чтобы позаботиться о нем.       А после вздыхает вновь. При всем том, как складываются их с Бальдром отношения, при всем том, к чему они приходят и через что успевают пройти, для Локи все ещё остается важным и безопасность Бальдра, и весь его большой мир. Тор поджимает губы чуть печальным выражением, произносит же слишком зря:       — Тим насиловал его… — на самом деле просто не отслеживает. В его сознании мелькает мысль знания о том, о чем он был бы рад не знать, а после случайно соскакивает на язык и… Локи напрягается мгновенно. Еле ощутимое прикосновение его пальцев к поверхности живота оказывается ладонью, что накрывает то ли кожу, то ли всю уязвимую плоть. А голова, лежащая у Тора на животе, поворачивается, вскидывается быстрым, торопливым рывком — каждая ленивая попытка Тора разгладить пряди черных волос по длине и выровнять их на собственной коже, оказывается разрушена окончательно. По ошибке. По случайности. По недосмотру. Он просто говорит, говорит, говорит, и Локи смотрит на него уже отнюдь не требованием рассказать, откуда Тор знает об этом — лишь громадной, обманывающейся надеждой на то, что следом за произнесенными словами прозвучит ещё одно, крохотное. Им будет «шутка». Или им будет смешок. Просто пранк, просто придурь и сказка? Реальность зачастую бывает именно настолько жестока, насколько не хочется видеть. Поэтому социальный конструкт отворачивается и закрывает глаза, чтобы ему не пришлось перестраивать себя с истоков. Но Локи смотрит. Что прежде, что прямо сейчас, когда Тор говорит медленно, в начале даже пытаясь подбирать слова: — Фандрал рассказал. Не то чтобы я спрашивал или хотел знать, но Фандрал… Он в ужасе был, когда Бальдр сказал, что не возбуждается, если его не избивают во время секса, — по итогу с задачей Тор, конечно, не справляется. Говорит фактами. Говорит правдой. И нутро, конечно же, отзывается тяжелым, острым переживанием еле слышной боли от вида того, как Локи обнимает себя крепче поперек живота. Тор лишь осторожно тянется к другому его боку левой рукой, что лежит на потели рядом, и мягко гладит теплую кожу кончиками пальцев. Это ещё не щекотка. Это ею никогда не станет. Но все же Тор здесь и Тор уже является тем, рядом с кем Локи действительно превращается в ту самую катастрофу, которую априори невозможно было бы не полюбить в любой из существующих вселенных. Вся его расслабленность, вся его честность и все его касания, нежные настолько же, насколько жесткие в собственной глубине — Локи соглашается принять кольцо и стать Тору семьей. Сейчас медленно, будто с усилием вдыхает. Покачивает свисающей с края кровати ногой. Тор добавляет чуть тише, чуть тверже и значимее: — Фандрал позаботится о нем настолько, насколько сможет. А о Фандрале позаботится Regeneratio, — Локи ему в ответ, конечно, не улыбается. Грустно отводит взгляд в сторону, отворачивается. Стоило ли утаивать от него? Вероятно, он знал и раньше, как складывалась жизнь Бальдра. Или же просто догадывался. Но независимо от того, стали ли слова Тора подтверждением или же напоминанием — вздохнув, Тор тянется прикосновением левой руки вдоль бока и живота Локи, а после накрывает его ладонь своей. И чувствует, как рука Локи выбирается из-под его, сплетая их пальцы. И слышит, как звучит:       — Да, быть может… — но «этого будет достаточно» Локи так и не договаривает. Повернув голову, трется щекой о живот Тора. И ластится, ластится, ластится… Не только сейчас. В последние часы. В каждом из последних дней. В том, чтобы видеть его таким, не существует чего-то странного или удивительного — лишь напоминание. До того, как все развалилось, их жизнь успела стать такой. Где-то там, в том кратком, столь хрупком промежутке времени после течки и до последствий безответственности Тора, их жизнь была именно такой. Утренние поцелуи, игра в снежки под окнами особняка Одинсонов, а ещё бессмертные поддразнивания или же молчаливая тишина спокойствия… Мягко поглаживая ладонь Локи большим пальцем, Тор косится в сторону рассыпавшихся по его животу черных прядей, но вновь свободной рукой к ним уже не тянется. Пусть лежат так. В сумасбродном, совершенно лишенном порядка хаосе. В тишине змеящихся волн застывшей магмы.       От того они ведь не станут менее красивы? Так уже не получится. То, кем Локи является. Все характеристики, что ему присущи. Восхищаться ли им, влюбляться ли в него или же случайно влюбиться в его квартиру… Здесь тихо. Пожалуй, это становится первым, что Тор замечает ещё по пробуждению, но эта тишина не походит на ту, что живет в его квартире, в жилой башне. Там всегда звучит шорох вентиляционной системы, а за панорамными окнами беззвучно живет и дышит весь Бухарест — в том, чтобы смотреть на него свысока есть звук и он громок настолько же, насколько привычен.       У Локи в квартире нет ни единого звука, кроме того, что принадлежит мирной, убаюканной безмятежностью тишине.       А за окном тучными, сытыми кронами живут деревья границы ботанического сада. И в кухне Локи его часть явно поселяется тоже — Тор находит все горшки с домашними растениями случайно, ещё занося в кухню доставленные продукты, пока Локи вымывается в душе. Отчего-то их присутствие в количестве полутора десятков или около того оказывается настолько неожиданным, что он даже подвисает на несколько мгновений на пороге. Цветущие, яркие, напитанные заботой чужих рук и всей чужой любовью, вот как выглядит весь тот маленький сад, что Локи разводит у себя на кухне. Его присутствие становится неожиданностью, лишь потому что Тор не мыслит, но все же — не вызывает удивления.       Цветочные горшки, или вид на ботанический сад с балкона, или длинный, невысокий книжный стеллаж, а ещё, конечно же, вся коллекция кружек… Про кошачьи миски, игрушки и лежанку Тор спросить просто не успевает, но даже они — то есть Локи. Что-то, что ему свойственно. Что-то, что является для него обыденностью. Весь он, какой есть — и эта квартира его дом. Здесь царит тихий мир.       Он молчит, не потому что ему нечего сказать.       Он молчит, потому что время его слов ещё не пришло.       А Тор просто влюбляется и этот мир становится такой же данностью, как кошачье мяуканье. Услышать его, правда, он не ожидает вовсе. Перебирает взглядом то ли гостиную, то ли спальню, мягко поглаживает молчаливого Локи по ладони большим пальцем. Время уже давно успевает пересечь и полдень, и никем не очерченную середину дня, в животе уже ощущается голод, а ещё ему нужно, нужно, нужно — созвониться с Фандралом, ответить Питеру и… Поговорить с Локи? Негромкое, точно недовольное мяуканье звучит со стороны балконной двери, заставляя его тут же перевести взгляд к тому самому, второму жильцу этой квартиры, и перед глазами тут же оказывается слишком знакомый черный мех, слишком знакомый, внимательный кошачий глаз. Умеет ли Тор определять мелкое пушистое зверьё на вид или нет, это не имеет важности, потому что того самого кота — пожалуй, единственного важного кота в своей жизни, — он узнает моментально. Говорит тут же:       — Подожди… Это твой кот? — с момента, как замирает весь их с Локи разговор, явно проходит достаточно времени для странности подобной постановки слов — для самого Тора разговор будто и не заканчивается теперь. Они проводят вместе один день за другим, они пересекают половину Европы и… Он перекидывает взгляд к Локи, видит, как тот непонимающе задирает голову в его сторону. Поверить в происходящее не получается так же, как в общем-то подумать о любой возможной случайности. Тор просто кивает в сторону балконной двери, не отводя от Локи взгляда и чувствуя, как сердце покрывается дрожью отнюдь не той ностальгии, которую ему хотелось бы чувствовать. Это и ностальгией-то назвать в полной мере не получается. Три месяца разлуки, заполненные злобой, бессилием и тоской — Тор просто работает. Вот что он делает на протяжении них, вот что он делает в общем-то всегда, но любая прошлая его работа, до встречи с Локи, является не настолько важной, как работа прошедших трех месяцев. Согласиться с его правотой? Выбрать собственную жизнь и каждый из тех путей, по которым она подает вперед? Ей доступны — любые. Тор выбирает — лишь определенный. И видит, как Локи пытается запрокинуть голову ещё сильнее, но лишь кривится от проигрыша слишком узкого зрительного поля и следом переворачивается. Выглаживает живот Тора ладонью так, будто собирается карабкаться на него, утыкается подбородком у основания грудины. Дождаться от него ответа у Тора не получается, потому что в момент, как Локи приоткрывает рот, раздается громкое, ужасно возмущенное мяуканье. Бездумно опустив ладонь на поясницу Локи, Тор вновь поворачивает голову в сторону балкона. Морщится почти без задержки, видя застрявшего в створке двери кота. Зверь, не довольный чужой безучастностью, явно решает зайти в квартиру без любой помощи. Подпрыгивает выше, рассчитывая проскользнуть в проем створки. И правда допрыгивает, но все равно застревает то ли отъевшимися боками, то ли пушистостью меха. В ответ на попытку кошачьих когтей поцарапать неуступчивую дверь, будто та в чем-то виновата, Тор лишь бормочет с сомнением: — Он же пролезет…       Кошачья морда раскрывается в его сторону с шипением тут же. Все желание предложить помощь у Тора пропадает моментально. Повисшей снаружи кошачьей заднице или же мечущемуся из стороны в сторону хвосту? Наблюдая вместе с ним за тем, как кот пытается подтянуться и приподняться на передних лапах, Локи разве что говорит между делом:       — Я не пойду его вытаскивать… — с одной стороны это звучит так, будто кот не принадлежит ему, но, впрочем. Это ведь Локи? Тор даже не переводит к нему глаз. Только рот приоткрывает, уже чувствуя зарождающееся в горле, ленивое возмущение, а после видит, как коту удается упереться лапами в ручку балконной двери и, дёрнувшись вверх, он грациозно соскакивает на пол. Не остановившись ни на миг, с хозяйским видом просто уходит в кухню, точно замечая, как они с Локи вдвоем провожают его взглядами, но даже не оборачиваясь. Все слабенькие сомнения в том, кто может быть ему хозяином, в сознании Тора умирают сразу же. Вопросов просто не остается. Но лишь у него самого? Локи закатывает глаза ещё посреди того движения головы, которым поворачивается к Тору вновь. На спину уже не переворачивается. Остается лежать так, заглядывает Тору в глаза. И спрашивает сам: — Ты знаешь его?       Прикосновение его пальцев к животу Тора успевает разве что оборваться, и сейчас возрождается вновь, только теперь уже — у Тора на боку. И завораживает все так же. И отвлекает определённо, но с ответом Тор медлит много больше по причине размышления… Локи ведь точно ему не поверит? Тор и сам себе верит вряд ли. Не столько в отношении всего итога, который приходит за ним под конец и оборвавшегося брачного контракта, и трех месяцев разлуки. Но все же кот. И кольца. Качнув головой, Тор вздыхает, пожимает плечами. Отвечает как можно непринужденнее:       — Ага. Он на меня твое кольцо выблевал ещё в конце апреля, когда я с Натом гулял в ботаническом саду… — лаконичная интонация смысл слов не спасает. Локи вскидывает бровь ему в ответ, приоткрывает рот. В его глазах видится вряд ли один немой вопрос, и Тору приходится поджать губы, чтобы просто не прыснуть со смеху, потому что эту эмоцию он чувствует и сам до сих пор. Дурная, нелепая случайность, не так ли? Временами — это происходит. Временами — это и правда случается. Покосившись на свою кисть и то самое кольцо, которое он не снимает будто бы ни единожды с момента, как принимает его, Локи вновь смотрит на Тора. Рот закрывает. Тор добавляет проформы ради: — Я его вымыл после. Честно.       Ната, ботанический сад или все же кольцо? Добавлять слов о том, кого именно Тор успевает вымыть — и отнести к ювелиру на всякий случай, — так и не приходится. Фыркнув смешливо, Локи морщится. На несколько мгновений утыкается лбом Тору в живот, бормоча:       — Боже… Это в духе мохнатого Бальдра… — не смотря на то, что его голос звучит приглушенно, расслышать имя не составляет сложности, и Тор просто замирает на несколько секунд. Локи называет кота в честь Бальдра? Ошибки быть не может. Вопросу, конечно, стоит родиться, но и по уже увиденному становится достаточно понятно — у кота с Бальдром слишком много общего, чтобы это можно было проигнорировать. Огибая даже всю ту гордость, которой он точно успевает научиться у Локи… Тор лишь молчаливо кивает собственным мыслям. Тратит несколько мгновений на то, чтобы выгладить взглядом спину Локи, а следом вновь тронуть его кожу подушечкой большого пальца — теперь уже не на боку и даже не с тыльной стороны ладони. Именно поверх поясницы. Новых вопросов Тор не задает. Расслабленная мысль возвращает ему случайно отброшенный прочь звонок Фандралу, переписку с Питером, а ещё ведь завтрак, брачный контракт, переезд и… Большая идеальная жизнь на десять из десяти? Прижавшись щекой к его животу и вновь глядя на него, Локи говорит: — Я выбросил оба. Он, видимо, подобрал и заныкал где-то, — Тор просто кивает ему в ответ. Ничего удивительного в кошачьей любви к золоту не оказывается, при том даже, что подобная характеристика больше птичья, и… Локи выбрасывает кольца. Оба. Тор точно слышит, как он говорит это, Тор успевает упустить смыслы слов, и кивнуть, и даже отвести взгляд прочь — возвращает его тут же. Локи смотрит в ответ так, будто и сам запоздало понимает, что только что сказал. С растерянностью. С мелким, затаенным испугом. Он выдавливает из себя настолько искусственную, натянутую усмешку, что Тор бы точно закатил глаза ему в ответ, если бы не чувствовал слишком большой необходимости спросить. Обо всех тех вещах, вопросов к которым не остается? О каких-то других вещах? О них, или о бесплодии Локи, или о чем-то ещё? Качнув головой, Локи бросает торопливо, с лживым смешком: — А потом я подобрал его, так что в этот раз я, похоже, буду переезжать к тебе со зверьем, дорогой.       Ему это уже не поможет. Тор смотрит ему в лицо, Тор видит его сбегающий взгляд, а ещё чувствует, как со всех ног уносится прочь прикосновение его пальцев к боку самого Тора. Секунда или две и Локи побежит следом? Тор интересуется без спешки так же, как и без мысли о том, что квартира не настолько велика и бежать Локи в одном белье просто некуда:       — И давно ты выбросил кольца? — это лишь предлог. Подобный вопросу о противозачаточных, но именно на него Локи успевает ответить уже — у Тора внутри не существует столько то ли жестокости, то ли самоуверенности, чтобы спросить у него про бесплодие в лоб. Заход со стороны, правда, не помогает тоже. Локи мелко, еле заметно морщится, вновь упирается подбородком Тору в грудь. То, что он не поднимается с кровати сразу, выглядит так, будто он правда пытается остаться. И Тор дает ему время. И Тор все продолжает выглаживать его кожу большим пальцем той ладони, что лежит у Локи на пояснице. Ответом ему становится тишина и неслышный скрежет чужих зубов. Медленно, глубоко вздохнув, Тор выжидает почти половину минуту, прежде чем говорит: — Нам придется поговорить об этом. Локи…       Быть может, стоит объяснить? Быть может, стоит рассказать больше о том, что он имеет в виду? Тот факт, что единственная не обговоренная тема не висит над ним грозной тучей все последние дни, не значить что хоть кто-то из них забывает. Тор все ещё чувствует, сквозь часы, и сквозь дни, и сквозь все события — тонкая, болезненная нить горечи и печали. Как это случается с Локи, почему так происходит, что ему приходится, приходится, приходится пережить и… Договорить ему Локи не позволяет. Быстрым движением стянув руку с его живота, упирается ею в постель. А после поднимается на четвереньки, бросая:       — Есть хочу, — без взгляда. Без любой эмоции в интонации. Рука Тора валится на простынь с его поясницы под неярким светом того июньского солнца, что ещё даже не собирается скатываться к горизонту. Они стоит высоко и оно точно видит… Не вмешивается сейчас так же, как и всегда. Тор наблюдает за тем, как Локи сдергивает домашние штаны с дальнего края постели, как быстро и ловко надевает их. А после отступает к шкафу, интересуясь: — Сделать на тебя завтрак?       Но не оборачивается ни единожды. А ещё лжет слишком плохо, из него в общем и целом просто ужасающий лжец, потому что Тор видит отчетливо те резкие движения рук, которыми Локи раскрывает дверцы шкафа, стоящего справа от постели, а после сдергивает с одной из полок первую попавшуюся на глаза футболку. Он ведь не посмеет уйти, не дождавшись ответа? Необходимость поговорить не является вопросом в собственном истоке, да и вопросов тех, вообще любых вопросов, у Тора к нему не остается. Где-то у затылка ему слышится шорох рыдания и дрожи чужого голоса, что признается, признается, признается ему… Не лицом к лицу. Среди сумрака предрассветного часа и надежды, что тот сможет спрятать все сущее. Где-то меж швейцарских полей — раньше, чем они возвращаются. Раньше, чем они успели бы сблизиться назад так, как было и раньше.       Раньше, чем отдираться друг от друга будет слишком сложно?       Локи не нуждается в ответе. Его вопрос о завтраке является почти таким же предлогом, как вопрос Тора о том дне, в котором Локи выбрасывает кольца. Задачи у них, правда, разные. Подвести к разговору или сбежать от него? При том, насколько ему нравится наблюдать за тем, как Локи сбегает, нынешний побег выглядит отвратительно — не потому что Тор злится, не потому что ранится, ведь ничего из этого не ощущается вовсе, но именно потому что Локи бежит в ужасе, который скрыть у него не получается. Надев футболку парой резких движений, он закрывает дверцы шкафа со случайным, нервным хлопком, а после выходит из комнаты, не оборачиваясь. Тор лишь смотрит ему вслед.       Тор — точно смотрит ему вслед. Иначе быть просто не может. Его взгляд чувствуется где-то у Локи между лопаток до момента, пока Локи не сворачивает за угол дверного проема. По нервной случайности чуть не сворачивает в коридор, — будто его разум и правда считает, что им удастся сбежать по-настоящему, — но все же достигает кухни. Напряженный, взволнованный взгляд задевает собой стол, стоящий у левой стены, задевает собой и кухонный гарнитур, и холодильник, и даже недовольного, мохнатого Бальдра, сидящего подле пустой миски для корма. Но мысль стопорится сама собой, приказывая рукам вначале поправить якобы криво стоящий стул, после найти в подвесном шкафчике кружку и налить себе воды из кувшина. Выпить ее? Уже потянувшись рукой к раковине, Локи почти успевает бездумно, нервно вылить всю воду прочь, но мохнатый Бальдр одергивает его мяуканьем.       Вода по итогу оказывается у него в миске.       Локи отказывается — вслушиваться, как Тор копошится в своем чемодане, в поисках одежды.       Стоит ли выгнать его или же понадеяться, что он случайно окажется проглочен бездонным магическим чемоданом? Таких чемоданов не существует. На самом деле гнать его прочь не хочется. И все обсуждение является обязательным, предсказуемым, важным — но. Оно может являться каким угодно, и Локи понимает это, у Локи не возникает и единой мысли о том, чтобы хотя бы притвориться дураком… Смотреть Тору в глаза и произносить все то же? Смотреть ему в глаза и признаваться? Бесплодие не делает, не делает, не делает Локи прокаженным, но необходимое признание в нем все равно требует от него сбежать хотя бы ненадолго, сбежать хотя бы на минуту или две, чтобы просто вдохнуть, выдохнуть и собрать какие-то слова.       Они с Тором проводят вместе пять месяцев с сентября прошлого года. Они проводят вместе с пять последних дней. Они пересекают полдесятого стран на машине.       Локи — удается разве что налить мохнатому Бальдру воды и то лишь потому что мохнатый Бальдр требует, требует, требует от него этого.       Какова вероятность, что Тор не пойдет следом… В том, чтобы бежать от него и знать, что он все равно придет, нет удовольствия. Его приход не вызовет какой-то сумасбродной радости, да и подтверждением чего-либо будет вряд ли. С много большим удовольствием Локи остался бы в постели сейчас, или пошел бы в кухню вместе с ним, или вновь тронул его, а ещё поцеловал — ему придется сказать это. Повернуться спиной теперь уже не получится, потому что дневной солнечный свет является разрушительным, а ещё обличающим, и значит ему придется стоять лицом, ему придется смотреть, ему придется говорить и… Тогда, несколько дней назад и посреди швейцарских полей, посреди подобия Бермудского треугольника, Тор просто откликается словом, подтверждающим — он услышал. Он все понял. У него нет вопросов или, что много хуже, что хуже чего-либо, у него нет надежд на то, что это ложь? Отнюдь не забота Локи разбираться с его ожиданиями, но сносить его разочарование — это будет посильно на пересчет будущих недель, это же будет убийственно здесь и сейчас.       Так ли много стоит все их хорошее. Так ли много стоит все их настоящее. Локи наливает мохнатому Бальдру воды в миску, а после наполняет кружку вновь, но к губам так и не тянет. Рот пересыхает, и все же кружка остается стоять на кухонной столешнице, и все же сам Локи упирается в ее край ладонями — надо вдохнуть. После выдохнуть. Все ведь будет не столь плохо? Отделить мысли когнитивных ошибок от тех, что могут оказаться реальностью, оказывается слишком сложно. Но шорох вещей в чужом чемодане стихает. Но мягкие шлепки босых стоп уже бредут. Тех двух минут, которых не могло бы хватить никогда, оказывается слишком мало. Локи жмурится, покачивает головой — взмолиться о том, чтобы Тор не подходил, не успевает. Прежде еле слышно поскрипывает ближайший к кухонному гарнитуру стул, после слышится вздох. Тор ведь даст ему время? Но если потребуются часы и годы? Тор предлагает стать ему семьей уже и Локи уже соглашается, в то время как проклятый социальный конструкт… Чтоб только погорели все, кто его выдумал.       Вдохнув поглубже, Локи встряхивает головой так, будто это способно ему помочь, а после оборачивается. Вжимается поясницей в столешницу, руки сплетает под грудью, притискивая предплечья к животу так, будто это давление поможет ему просочиться сквозь мебель и стену, а после вывалиться снаружи дома. Этого, конечно, не происходит. Глядя ему в глаза, Тор спрашивает негромко:       — Что ты делал у Стива в апреле? — мягкостью, мягкостью, мягкостью интонации. Он не выглядит так, будто злится — у Локи никогда не получится объяснить ему, насколько велика та благодарность, которая ранит его изнутри в ответ на отсутствие чужой злобы. И он же не выглядит так, будто волнуется… Спокойный. Напряженный. Открытый для разговора? Если бы в холодильнике было достаточно свободного места, Локи бы точно там спрятался, а, впрочем — мог уйти в ванну и запереться. Но о ванной просто забыл. Прошел мимо, пришел в кухню, хотел налить воды себе, но по итогу налил сначала мохнатому Бальдру, а после черт знает кому. По крайней мере Тор не выглядел так, будто он в бешенстве? Локи знал о его вспыльчивости примерно столько же, сколько знал обо всем его спокойствии. Локи знает это сейчас. И резервуары его лжи оказываются слишком пусты, чтобы все-таки притвориться… О чем это Тор говорит? Помедлив несколько мгновений и глядя ему прямо в глаза, Тор говорит: — Твоим феромоном пахло на этаже. И я нашел Брока и Джеймса в коридоре в тот вечер, они играли в UNO прямо на полу. Подобрал их, отогрел, напоил… Вытерпел, — он позволяет себе шутку, но сам же даже не пытается улыбнуться. Локи лишь напряженнее поджимает губы. Вдыхает носом. Одна его рука цепляется пальцами за бок, тем самым движением знакомой, важной безопасности, но — Тор оказывается слишком глубоко под его кожей, чтобы за подобной внешней защитой ещё можно было спрятаться. Это не привносит спокойствия. Это вообще не помогает. И Тор говорит, говорит, говорит: — Рассказывать мне что-либо они отказались.       Ей-богу, вот купить Броку шоколадную медальку да запихать поглубже в глотку — на самом деле Локи не злится на него. На самом деле не злится ни на Тора, ни даже на себя, да и в общем-то вряд ли злится. Мысль мелькает все равно, уходя прочь так же быстро, как появляется. Переступив с ноги на ногу, Локи отводит взгляд в сторону, говоря:       — Это была идея Брока. Он решил, что это поможет… Разговор со Стивом поможет, — почти без контекста. Почти без объяснений. Тор ведь уже знает о бесплодии? Локи очень хочется вспомнить хотя бы единое успокаивающее, равновесное слово Стивена, но у него не получается. В то время как изнутри подрагивает то ли ложь, то ли полуправда — Тор просто не понимает. Тору нужно больше фактов, больше медицинских отчетов или ещё чего-то, чтобы… Они не обсуждали будто ни единожды, но теперь факты таковы — у них не будет детей. Локи не придется обдумывать. У Локи больше нет выбора. Насколько жестоко не оставить его Тору? Нового вопроса не звучит. Локи видит краем глаза, как Тор понятливо кивает. Локи видит, как он косится в сторону вымывающегося мохнатого Бальдра. Такое ли большое усилие, просто сделать шаг в сторону, просто открыть один из нижних ящиков и достать кошачий корм, а после насыпать его и… Отвлечься. Отвлечь себя, отвлечь Тора, отвлечь весь мир — Локи замирает и не может даже двинуться. Еле вдохнув, возвращает к лицу Тора взгляд. Тот откликается собственным. Внимательность его глаз, правда, так уж долго не живот, потому что Локи произносит еле слышно: — У нас… — «не получится» он просто не добавляет. Ему не хватает сил на эту ложь. В нем не находится столько жестокости. Принять решение и сделать, сделать, сделать выбор? У Тора в глазах что-то вздрагивает болезненно. Великая нужда отказаться от ещё не произнесенного, важная необходимость запретить и потребовать — никогда этого не говорить. А может просто не разрушать? Локи на самом деле выбирает уже. Он принимает кольцо, он соглашается и он…       Любой выбор несёт за собой последствия.       Тор выглядит так, будто ещё не до конца понимает, а может понимает слишком хорошо.       Они будут вдвоем. Сегодня, вчера, завтра. Обсуждать им нечего. Суррогатный путь рождения является запретным, эксплуатационным и отвратительным — Локи никогда на него не согласится. В то время как любой другой путь… Экстракорпоральное оплодотворение? Или же малыш из детского дома? Это будет ребенок, который не будет ребенком Локи в любом случае. Это будет ребенок, но, не зависимо от того, будет он или нет, это не отменит фактов.       Важная часть жизни Локи никогда к нему не вернётся. Весь ее остаток он проведет на гормональных препаратах.       Сейчас просто не договаривает. Чувствуя, как в горле комкается больное рыдание, прикрывает глаза, чтобы только не смотреть, не смотреть, не смотреть Тору в глаза и не видеть… Большая-большая грусть? Лови не желает его бросать. И Локи не знает вовсе, как мог бы ему объснить, как мог бы вообще подобрать слова. Тяжело вздохнув, Тор спрашивает негромко:       — Что случилось с тобой? — он все ещё здесь. Его голос звучит. Он приходит, и он остается, и он делает ровно то, что делает будто всегда… У Локи так не получается, а, впрочем — просто слишком часто не получается оставаться. Он ведь приходит тоже? Каждый экстренный вызов Regeneratio или же безжалостно раненная боль самого Тора — Локи приходит тоже. Локи умеет приходить, Локи умеет делать ровно то же самое, но оставаться… Где-то у его ног появляется ощущение неожиданно сострадательного мохнатого Бальдра, который трется о его ноги. Вероятно, просто хочет есть. Локи не откликается ни движением, ни взглядом. Вместо этого тянется ладонью к лицу, произнося с тяжестью, тяжестью, тяжестью:       — Той ночью Лаувей узнал, что Бальдр — Разведчик… Я должен был спасти его и я применил феромон… — вспоминать не хочется и, впрочем, каким-то истинно божественным благословением вспоминать не приходится. Локи просто перечисляет факты, желая верить, что не Тор не смотрит, не смотрит, не смотрит — Тор смотрит на него в упор. Видит, как Локи потирает переносицу, как трет уголки глаз. Он выглядит так, будто был бы рад спрятаться в этой своей ладони, и Тор лишь мелочно прикрывает глаза на несколько мгновений… Бальдр. Обвинить его, конечно, не получится. Обвинять его, впрочем, и не хочется, но все же тот факт цены, которую Локи приходится заплатить за его спасение — Тор не может выдумать ни единой иной реальности, где Локи отказался бы делать это. Или хотя бы той, где Локи произнёс бы, что должен был спасти себя? Тем, что меняется в нем за все три месяца их разлуки, становится свобода, но вся она живет в территориях твердости, потому что на самом деле Тору не кажется — в глубинах каждого прикосновения Локи появляется жесткость. Ее не почувствовать кожей. Но, если очень долго, завороженно смотреть, и смотреть, и смотреть на движения его пальцев, ее можно увидеть. Оскаленная пасть, остервенелость, самооборона и… Локи звонит Огуну и называет ему имя Лаувея. Вот и всё. Такие итоги. Вероятно, строя планы на Локи, Лаувей желает добиться чего-то подобного. Высвободить его суть, высвободить всю мощь его феромона Атакующего. В конце концов лишь сам дохнет. И Локи меняется — но. Тор смотрит на него вновь, узнавая его, узнавая тот тяжелый вздох, следом за которым раздается: — Я сжег поместье Лафейсонов. И себя сжег тоже. У меня больше нет живых яйцеклеток и я… — голос вздрагивает. И Локи вздрагивает тоже. Тор видит, как его губы поджимаются, сдерживая все то рыдание, которое Локи забирает с собой из реплики Бермудского треугольника в Швейцарии. Тор видит, как опускается его рука и как прозрачный, болезненный взгляд поднимается к нему, признаваясь словом: — Я не могу иметь детей.       Они ведь не обсуждают этого? Тор не знает ничего. Что Локи думает, что Локи планирует, как вообще относится к подобному возможному будущему своей жизни… Уже никак. Он лишается выбора, лишается возможности распорядиться своим временем и своим телом, а ещё лишается чего-то столь важного, глубинного — от того, как оно переливается влагой слез в его глазах, у Тора болезненно скулит в грудине. Он произносит почти бездумно:       — Хорошо, — но взгляда не отводит. Укладывает одну ладонь на поверхность стола, стоящего рядом, нелепо выбрасывает из сознания неуместную мысль — на фоне всех горшков с цветами Локи выглядит красиво. Сказать ему об этом сейчас, конечно, не получится. Быть может, чуть позже? Локи почти успевает расстаться с ним меньше двух минут назад. Тор не чувствует, как разбивается его собственное сердце, только потому что Локи так и не договаривает. Тор чувствует лишь необходимость — подступить, обнять, поцеловать и выспросить, выспросить, выспросить, а ещё выяснить. После стольких погожих дней идеальной жизни, почему Локи хочет отказать ему сейчас?       Со стула Тор так и не поднимается. Слова о цветах на фоне отмалчивает. У всех вещей и всех дел существует срок годности точно так же, как и срок рождения — Локи выглядит настолько напряженным, что не приходится даже мыслить о вопросе, хочет ли он, чтобы Тор подошел. Но чего хочет? Тор не спрашивает. Остается сидеть. Остается ждать то ли новой собственной мысли, то ли чужого слова. А ещё видит, как Локи жмурится на несколько мгновений. Медленно, через силу вдохнув, он говорит:       — Ты не понимаешь, я… Я не хочу лишать тебя счастья, — и это звучит будто бы даже настоящей отговоркой. Ох, ему очень жаль, ох, он просто пытается позаботиться о Торе и его чувствах, а ещё… Это правда. Тор и хотел бы засомневаться, но у него не получается. Локи говорит ему — он хотел позвонить и он не смог. Это было в конце апреля, не так ли? След его феромона на своем этаже жилой башни Тор находит за дни до этого. Тот вопрос, которого и не было, так и не рождается. А их брачный контракт в общем-то начинается чуть ли не со слов Тора о том, что он просто хочет взять себе перерыв от родительских пожеланий всего самого лучшего прямо сейчас — на пять лет. После этого он займётся семьей. После этого он найдет себе омегу. После этого он… Наконец, заведет детей? Ему везет выжить сейчас и во все прошлые месяцы, лишь потому что он правда любит свою работу и эта любовь не позволяет всему вокруг разрушиться, после того, как под сомнение становится все.       Вначале причастность Фандрала к жестокости.       После — пагубный след отношений с Джейном и вся его глубина.       А следом — каждое мгновение доверия к родителям, их словам и их ценностям.       Хочет ли он заводить детей? Он вообще-то Защитник. А его родители попустительствуют, позволяя родителям Огуна умереть, а ещё позволяя папе Локи сбежать в смерть. Лаувей вообще-то собирается прийти и за Тором тоже. Мелькает ли его имя ещё тогда, за минуты до того, как загорается подожженное Локи поместье Лафейсонов? У его родителей вообще-то был брачный контракт. Его отец вообще-то — вел нечестный бизнес. Ах да, и мутационная триада существует… Все то, что Тор знает, оказывается фарсом, или ложью, или полуправдой. Его жизнь не обращается невосстановимыми руинами, только потому что он действительно любит свою работу и ему удается удержаться за нее. И ему удается удержаться за себя. И ему удается увидеть… Локи? Тор проебывается перед ним зимой, после благотворительного вечера, на который заявляется Хелл, и определённо не предполагает, не может даже помыслить — Локи просто возвращается. И Локи заботится о нем. А когда когда котировки акций OdinsonGroup обваливаются, закупается, и Тор никогда не согласится с любыми чужими словами о том, что все это было только ради прибыли.       И когда Шмидт решает высказаться… Все ведь начинается именно там? Локи вступается за него, наплевав на всю социально навязанную омегам слабость, наплевав на не столь великую разницу в положениях, а ещё на самом деле наплевав на Тора, потому что — Тор молчит там, где стоит говорить и кусаться.       Локи кусается за него.       Как вообще могло бы получиться так, что Тор не влюбился бы в него? Единое, второе, третье, и ничто не является мелочью, и Локи говорит уже, что не желает, не желает, не желает лишать его счастья, но не понимает вовсе — Тор любит свою работу и влюблен в него. Все те иные места, где, как он думала он может быть счастлив, больше не существуют. И да, Фандрал, конечно, остается, потому что куда он денется, но. Дети? Будущее? Глядя на то, как Локи закусывает губы болезненно, Тор тянется рукой по столу в его сторону — вынуждает себя остаться на месте. И спрашивает, спрашивает, спрашивает:       — Какого именно? Того в котором я провел прошедшее утро? Или прошедшие пять дней? — это есть идеальная жизнь. Все их хорошее, все их настоящее. Безбрежное удовольствие, которое чувствуется, впрочем, даже сейчас, пускай не столь ярко — у Локи на фоне сытые, яркие домашние цветы в горшках, а в ногах ютится кот, мохнатый Бальдр. Тору завтра на работу и он вряд ли успевает отдохнуть, но завтра вечером по возвращении домой у него не получится найти свою квартиру пустой. Быть может, у Локи даже будет время приготовить ужин? Он защищает — от несчастья. Но он же не понимает, что уже приносит — сам факт счастья. Все довольство, все веселье и все те сложности, с которыми они справляются, как команда, и все те званные вечера, где им обоим не нравится все происходящее, а ещё… Просто все. Их хорошее. Их настоящее. Именно то, что принадлежит Тору — воплощает собой Локи. И Тор видит, как он замирает растерянно. Переводит к нему взгляд, приоткрывает рот. Что бы он ни хотел сказать, так и не говорит. Поэтому Тор произносит сам: — Тебе придется уточнить, про какое именно счастье ты говоришь, потому что я уже счастлив. У меня все отлично. Я предложил человеку, в которого влюблен, стать моей семьей, и этот человек принял кольцо, и он согласился, — без лжи, без происков выгоды и, впрочем, без надежды. Сейчас Локи поймёт, сейчас Локи согласится с ним и они не расстанутся по итогу? Тор просто говорит. Чувствуя, чувствуя, чувствуя, как его тянет вперёд уже пару минут кряду, только бы подняться, подступить, а ещё обнять и утешить, что собственную тонкую нить горькой боли, что всю слезливую прозрачность чужих глаз — Тор остается сидеть так, будто это самое важное сейчас. Дать Локи место, дать Локи пространство, дать Локи… Хоть что-нибудь помимо слов? Тор говорит с кривоватый усмешкой: — Мне, конечно, очень не нравится, что сейчас он выглядит так, будто может грохнуться в обморок от волнения, но это, я думаю, я смогу пережить.       Локи поджимает губы тут же. Скептично смотрит на него, не успев даже измениться в лице после всех уже произнесенных Тором признаний. Привыкает ли он к ним? Быть может, уже, быть может, никогда и не привыкнет. Тор не задумывается. Слышит, как звучит:       — Я не собираюсь падать в обморок, Тор, — и Тор мелко, смешливо фыркает ему в ответ. Голос Локи пахнет почти тем самым, слишком знакомым, высокомерием, а ещё ровной интонацией гордости. Конечно, он не станет падать в обморок. Тор просто шутит. Тор просто говорит, говорит, говорит, чувствуя, как слова не складываются — признавать вслух, сколь многое из его жизни оказалось потеряно им, чтобы объяснить как-то иначе, почему ему не нужна именно эта защита Локи, просто не хочется. Быть может, чуть позже. Через пару дней или недель… В очередной раз, когда кто-то из родителей решит пригласить его на субботний обед? Они молчат все ещё, они будут молчать ещё какое-то время, а после точно постараются возвратить все на круги своя — Тор не желает возвращать. Тору возвращать уже просто нечего. И в этом нет такой уж большой тайны, но именно уязвимость… Не имея возможности признаться именно в ней, Тор откликается все равно:       — Только если я поверю тебе на слово, потому что… — взгляд Локи в лицо, взгляд на те его скептично поджатые губы и в те глаза, что уже смягчаются сами собой — этот взгляд обкрадывает Тора на внимательность там, где он вряд ли мог бы ожидать. И, пожалуй, это присуще Локи тоже… Приносить в жизнь Тора все то, что невозможно вообразить? Локи не мыслит об этом. Мыслить удается в общем-то с трудом. Вся нервозность уменьшается, обращаясь запертым внутри тела волнением, и это хорошо, это, конечно, чрезвычайно важно. Ему к тому же удается слышать… У него не найдется всех слов благодарности за то, что Тор остается, за то, что Тор приходит, за то, что Тор говорит. Прямо сейчас договорить ему, правда, не удается. Локи замечает разве что резвый бросок громадной, черной тени и в следующий миг мохнатый Бальдр оказывается у Тора на бедрах. Тор не ожидает этого настолько, что почти подскакивает на месте. Мохнатого Бальдра, правда, хватает тут же, уберегая от любого падения со своих ног. За подобное варварство или за что угодно другое мохнатый Бальдр мяукает на него так громко и настойчиво, что подбирается даже Локи. Тупо моргнув, Тор говорит: — Что такое? — а до этого точно хочет сказать что-то другое. Признаться в любви вновь? Или же объяснить? Он понимает данность реальности теперь. А ещё он говорит — про то самое счастье, которое у него уже есть. Вот что успокаивает Локи лишь самую малость. Мохнатому Бальдру не приходится по вкусу то ли это, то ли пустая миска. Ткнув Тора лапой в грудь, он длинно, требовательно мяучит вновь. И Тор определённо не станет… Тор очень серьезно кивает ему в ответ и говорит: — Да что ты говоришь? Я буду очень рад обсудить это с тобой чуть позже, Баль. Понимаешь ли у меня тут сейчас есть маленькая проблема, похоже, любовь всей моей жизни собирается бросить меня, — рассмеяться ли, закатить ли глаза, Локи просто отвлекается на то, что Тор действительно ведет разговор с этим мохнатым засранцем. И на то, что кот выглядит буквально возмущённым. И на то, что… Любовь всей его жизни? Подхватив мохнатого Бальдра с боков, Тор снимает его со своих ног, вновь кивает на все его непрекращающееся мяуканье и даже добавляет: — Да, я согласен с тобой, это просто непозволительно, — и ставит его на все четыре лапы на пол. Локи смотрит на его руки. Локи переводит взгляд к его лицу, когда Тор вновь садится ровно. Очередное признание не отличается от прошлых, но тот факт, что звучит до сих пор, звучит и после того, как Локи говорит вслух, глядя Тору прямо в глаза… Обняв себя за бока крепче, Локи вдыхает поглубже и чувствует, как слишком тяжелая беспомощность сплетается у него внутри то ли с неверием, то ли с облегчением. Подняв к нему глаза, Тор произносит: — Так вот, о чем я говорил… — он пытается улыбнуться, но замечает слишком быстро — опаздывает. И Локи не улыбается. И Локи ощущает, как где-то под коленом, а может в бедренной мышце вздрагивает — сделать к нему шаг и попросить его… Объяснить или же подтвердить, что все хорошо и сейчас? То, что принадлежит им. То, что является их безраздельно. Поджав губы и вздохнув, Тор сжимает одну ладонь в кулак, а после просит негромко: — Просто скажи мне, что ты хотя бы подумаешь над этим. Хорошо?       Заметить, когда мохнатый Бальдр, наконец, затыкается, у Локи не получается. Он, кажется, даже уходит. Или укладывается на пол рядом с пустой миской для корма. Но все же молчит — а Тор просит его подумать. Не убеждает, не уговаривает и даже не молит выбросить прочь из головы все эти глупости. Лишь просит тем самым языком фактов подумать ещё раз до того, как отказываться и отказывать. Как будто бы Локи смог бы? Приоткрыв рот с ощущением застревающих в горле слов, Локи почти шепчет:       — Я влюбился в тебя, — и сам же мелко вздрагивает. От того, насколько важна эта правда, она не оказывается менее уязвимой для него. От того, насколько важна сама суть — он не желает расставаться. Он не хочется отказываться. Он хочет согласиться, он хотел позвонить, только вот… Ослабевшими от беспомощности руками впившись в собственные бока, Локи говорит: — Но я…       Он не хочет портить Тору жизнь. Это ведь тоже было когда-то положением их брачного контракта? Другими словами — теми же смыслами. Качнув головой в ответ каждому из тех слов, которые Локи так и не удается договорить, Тор медленно поднимается со стула. Произносит сам:       — Я выбрал тебя. Не твои красивые глаза, не все твое количество живых яйцеклеток и даже не твои кружки, — он подступает медленно, а про кружки, конечно, бесстыдно врет. Локи знает это. Локи видит, каким мягким и верным обращается его голубоглазый взгляд. От первого же прикосновения ладони Тора к его лицу глаза Локи прикрываются сами собой. Понятность, прозрачность или что-то третье… То есть покой. Вот чем это является. Вот почему это важно. И Тор подступает к нему впритык, осторожно целует его в кончик носа, обнимая за щеки уже обеими руками. А еще добавляет: — Я выбрал тебя, потому что мне с тобой хорошо. Потому что ты вкусно пахнешь, потому что ты несносен и горд, а ещё потому что, когда рядом кто-то плачет, тебе не плевать. Даже если плачу я, — его голос звучит настолько знакомо, что плечи расслабляются сами собой. Локи выдыхает. И все же слышит — Тор будет в порядке. Вместе с ним или подле него? Выглаживая его щеки теплом больших пальцев, Тор почти шепчет: — Просто пообещай, что хотя бы подумаешь.       Как будто бы тут есть о чем думать? Совершенно не о чем. Мыслей не остается. И волнение, наконец, затихает. Качнув головой, Локи расплетает всю утомленность переживших беспомощность рук, а после обнимает ими Тора за бока. Открывает глаза больше храбростью, чем случайностью. И говорит, говорит, говорит:       — Я боялся тебе навредить. Я просто боялся, что я… Я не хотел делать тебе зла, — вся та забота, что могла погубить его уже десятки и сотни раз. Все та забота, что уже не единожды губила. Взять хотя бы сожженное поместье Лафейсонов? Бальдр был жив. У Бальдра было будущее и Бальдр его даже уже выбрал. Сам Локи? Он смотрит Тору в глаза, чувствуя его руки на своих щеках и даже пытается улыбнуться, но выходит криво. Словами получается много лучше: — Боюсь, мне нечего тебе обещать.       Потому что все выборы уже были сделаны. И все последствия уже пришли. Стоило ли усомниться, что Локи пытается о нем позаботиться? Тор не позволяет себе сомнений. И все же не ошибается. Мягко утирает легкую влагу слезы с щеки Локи, улыбается ему всей той же тонкой, болезненной нитью печали… Локи глаз уже не отводит. Вздыхает только, позволяя им обоим здесь и сейчас оставить вне звучного пространства то, что и так читается по глазам — Тору жаль, что это случилось с ним.       Но от этого ничто не меняется. И вся привычная игра словами… Чуть смущённо улыбнувшись на уголок губ, Тор интересуется:       — Возьмешь мою фамилию, дорогой? — с норовом, норовом, норовом, а ещё совсем маленькой самонадеянностью, что лжива насквозь. Ему ведь действительно нужно это? Вовсе нет. Ему просто охренительно плевать. Но Локи неожиданно становится чрезвычайно серьёзен, поджимает губы задумчиво. Правда согласится? Тор не верит ему вовсе и не поверит уже никогда, пускай даже Локи говорит:       — Я подумаю над этим… — глядя Тору прямо в глаза, чувствуя, как собственное нутро замирает облегчением смеха и мелкой, глупой шуткой, вот как Локи отвечает ему. Тор не поверит. Но если это случится — у Локи никогда не получится его разлюбить, потому что Локи откажется выбирать что-то подобное. Сейчас только выглаживает ладонями его бока, а в глаза смотрит так лживо серьезно… Знакомая растерянность Тора звучит настолько же забавно, насколько искренне звучит неверие его голоса, когда он уточняет:       — Серьезно? — потому что Локи врёт, потому что этот раунд игры то ли слов, то ли взглядов Тор проигрывает с треском, как только чужие губы растягиваются в крошечной усмешке. В глазах загорается безобидная шкодливость. Злиться на него? Тор разве что глаза закатывает и начинает тянуться к нему почти миг в миг, как звучит:       — Конечно, нет, дорогой.       Локи заходится негромким смехом вопреки и невнятному бурчанию Тора, и всему знакомому, неспешному поцелую. Этот смех зарождается где-то в его груди, разносится собственным резонансом будто бы по всему телу. А ещё нашёптывает — иногда поцелуй это просто поцелуй, не так ли? Никогда. Не теперь. Не с Тором уж точно.       Возможно, вновь мяукающий мохнатый Бальдр считает так же, а, впрочем. Он просто хочет есть. Локи обещает себе насыпать ему корма через минуту поцелуя, не зная вовсе — Тор думает ровно о том же. И чувствует тот же резонанс чужого смеха где-то в собственной груди. Согласится ли этот смех переехать туда жить навсегда?       Иначе и не получится.       Временами такое просто — случается.