Не нуждаясь в любви

~~~       «Мне пришлось заставить их подписать документ о запрете на любую редактуру интервью. What’s a mess…»       Телефон, лежащий на поверхности высокого журнального столика по левую руку от него, исходит вибрацией входящего сообщения, но Локи к нему не тянется. И взгляда не переводит, все так и продолжая смотреть… Тонкая стопка листов с текстом для выступления. Белая поверхность бумаги, заполненная черными строчками напечатанных букв, слов и предложений. Как много времени у него остается? Все время мира, а, впрочем — маленький отельный номер Grand Hôtel Champs-Elysées, вид на Триумфальную арку где-то в окнах у него за спиной, застеленная на половину белым одеялом и на половину графитным покрывалом постель меньше чем в метре от него. Высокий журнальный столик — между двух, развернутых к окнам спинками кресел. Они графитные тоже. Тканевые. С крепкими подлокотниками. Пока подрагивающие кончики его суетных пальцев звучат необходимостью прикосновения, выглаживая ткань…       Вероятно, ему пишет Пеппер, желая узнать, как он чувствует себя и сильно ли волнуется перед выступлением. Вероятно, ему пишет Тони, спрашивая, хорошо ли он устроился в Fouquet’s Barrière Paris. Вероятно и точно ему не пишет Брок, потому что собственное обещание сдерживает и так и не летит с ним до Парижа — вместо себя высылает того Патрика, что вряд ли отличается от всех иных ублюдков, которых Локи неосознанно разыскивает для себя даже лучше, чем сороки — блестяшки. Выхолощенный профиль, умение выдерживать боль и ужас, военное прошлое… Брок точно выдает Патрику определенный набор важных фактов и определенное количество информации, потому что на поверку всего перелета до Парижа и поездки по нему в поисках того самого отеля, чей владелец является знакомым Тони и с радостью предоставляет Локи лучший номер бесплатно, да-да, потому что на поверку всего перелета и всей поездки по городу в поисках Fouquet’s Barrière Paris Патрик оказывается — терпимым. Не потому что сам обладает незаурядным терпением, но именно потому что не сильно много пиздит, ловко лавирует вдалеке от острых тем, по типу их знакомства или его собственного альфьего прошлого, а ещё потому что его оказывается не столь сложно терпеть.       Если не смотреть в упор на тот дополнительный досмотр, который Патрику проводят в аэропорту по причине двух Glock’ов в его багаже.       Если не смотреть в упор на ту дополнительную беседу, на которую в аэропорту приглашают самого Локи.       Небольшая комнатка. Явно знакомый с методикой НЛП сотрудник-омега. Стол, два стула, стакан воды на металлической поверхности. Его отводят в сторону на контроле, его забирают с собой под пристальным взглядом Патрика, а после даже не требуют с него ждать час или десяток часов — сотрудник-омега приходит почти сразу. Улыбается. Держит интонацию мягкой, успокаивающей и дружелюбной. В этом его работа? Ничуть не враждебная внешность, невысокий рост, весь рельеф мышц, спрятанный под форменной одеждой, и, конечно же, вопрос: цель путешествия. В тот миг, вчерашнего дня, среди той комнатки для сомнительных бесед и скорее уж для допросов, Локи хочется расхохотаться, быть может, впервые без злобливости — столь настойчиво позабывшаяся радость не жалит его острой искрой, вместо этого обнимая со спины, потому что ещё хоть что-то работает так, как должно.       Он путешествует с альфой — у альфы два Glock’а в багаже и разрешение на ношение оружия.       Такая уж проблема? Патрик кудряв, миловиден и с легкостью прячет ширину собственных плеч под рукавами толстовки да капюшона. Шрамы, оставшиеся поверх его пальцев то ли от открытых переломов, то ли от рук Брока, правда, не прячет, но все же — у него мягкое, улыбчивое лицо, которое фактически провоцирует доверие; и здесь не может, не может, не может быть ни домыслов, ни подозрений… Хоть что-то работает так, как надо. С Патрика спрашивают за оружие. С Локи не спрашивают ничего вовсе, вместо этого приглашая его на беседу и просто уточняя: здесь и сейчас он находится добровольно? Для чего летит в Париж с этим альфой? Знает ли его семья о том, где он находится? Чувствует ли он себя в безопасности рядом со своим альфой?       Патрик априори не является его, а ещё безопасности не существует, но все же Локи позволяет себе почти десяток минут удовольствия среди всей этой беседы, направленной лишь на единое — противодействие торговле омегами и бетами. Но ведь Патрик миловиден, но лицо Патрика буквально провоцирует доверие и… Патрик — альфа. А в аэропорту Бухареста работают профессионалы. Локи отвечает на несколько вопросов и после признания в том, кто он есть и на какую конференцию едет, все те вопросы сменяют собственный вектор. Улыбка, правда, с лицо сотрудника-омеги, что беседует с ним, так и не пропадает. Лишь загорается чуть большей искренностью, лишь звучит под конец благодарностью — за работу Regeneratio.       Терпеть Патрика оказывается вовсе не сложно. Он спит во время полета, по приезде в отель Fouquet’s Barrière Paris занимает свой, тоже бесплатный, но отнюдь не премиальный номер, а ещё спрашивает — нужно ли Локи сопровождение для прогулки по городу. Брок определённо заранее натаскивает его, как разговаривать и как складывать слова в предложения, и поэтому нужды в том, чтобы именно он писал Локи сейчас, просто не существует. Вероятность много больше — все это время, начиная со вчерашнего полуденного вылета из Бухареста, Брок списывается с Патриком. И Патрик списывается с Броком. И они оба, и все они, в принципе… Это вряд ли можно обозвать трусостью, но нелепость того, как теперь все они, выстроившие для себя мир без мира, вышагивают вокруг да около на цыпочках, беспокоясь за собственную сохранность, определённо приходится Локи по душе.       Хотя бы в какой-то точке взаимоотношений этот мир выравнивается.       Является ли это моральным? Является ли это честным? Он лишь выглаживает тканевый, графитный подлокотник кресла самыми кончиками пальцев и смотрит на тонкую стопку листов с собственным, расписанным по словам выступлением. Чего Regeneratio добилось за год, какие акции были проведены, выросло или упало количество омег, находящихся в их центрах на реабилитации, выросло или упало количество тех омег, что покинули их центры собственным ходом или в черном мешке для трупов по причине суицида… Результаты. Итоги. Важность — самого их существования. Кто пишет ему? В утро после почти провального благотворительного вечера Локи разыскивает в собственном телефоне больше десятка непринятых вызовов и от Бальдра с его собственного номера, и от Бальдра же, но с номера Фандрала. Он так и не перезванивает. Он все же остается среди тиши собственной квартиры почти на сутки, а все равно не так, как требовала от него интоксикация чужим, полным злобы и боли феромоном. Он прибирается в квартире, он заказывает доставку продуктов, он — чрезвычайно много усилий прикладывает, чтобы не думать.       Как проходит прошлая ночь и чем завершается прошедший благотворительный вечер? Тор никогда не услышит благодарности, Тор никогда ее не получит, Тор в общем и целом может просто нахуй пойти, и на самом деле Локи определённо не злится на него, но ни отсутствие мыслей, ни мольба на худую память совершенно не помогают забыть, как он покидает чужой автомобиль с настойчивым зудом привкуса сладкой, свежей и горячей выпечки у затылка, как он поднимается на второй этаж своего дома по боковой лестнице, как проходит к себе в квартиру, не забывая запереть ни входную дверь, ни дверь этажа… Тор делает крюк, пока везет его домой. Тор знает, что происходит, и делает крюк, и в Локи не находится столько жестокости к себе, чтобы потребовать его прекратить, чтобы потребовать от него хоть чего-нибудь, и потому альфий феромон пропитывает его насквозь. Пальто, ткань водолазки, волосы, кончики пальцев, ткань джинс и вся поверхность кожи — феромон Тора успокаивает, возвращая к жизни.       И когда та жизнь возвращается, следом за ней приходит зуд.       — Вы упомянули, что Тор тоже был там, на том благотворительном вечере… Как все прошло? — вот что Стивен спрашивает у Локи на новой же сессии и Локи правда хочет подобрать любое возможное определение, любой эпитет, любое слово в принципе, пока в голове у него крутится лишь одно-единственное словосочетание — блядский бардак. И тот самый, ещё совсем незначительный зуд, среди которого он заваливается в собственную квартиру после благотворительного вечера. И отсутствие интоксикации феромоном Бальдра — присутствие интоксикации феромоном Тора. Присутствие его феромона, пропитавшего Локи одежду, и волосы, и кожу. Пропитавшего его всего…       Как долго они не видятся? Локи заваливается тем вечером в кровать в пальто, мимоходом находя мохнатого Бальдра на балконе и на пути прочь по своим чрезвычайно важным, полуночным кошачьим делам, а ещё определённо точно не собирается мастурбировать так же, как не собирается обсуждать этого со Стивеном после, но каждая молекула чужого феромона, прицепившаяся к ткани его пальто точно желает поиздеваться над ним — ничуть не меньше всех остальных. Его волосы. Его кончики пальцев. И кожа, и ткань водолазки, и даже та тонкая серебряная цепь, что спускается вдоль его позвонков — во имя очевидного спасения Тор позволяет себе то, что Локи так и не запрещает, потому что Тор видит, Тор всматривается, Тор реагирует… И Тор же, вероятно, не предполагает подобный итог, но именно среди него, среди этого паршивого, дурного итога провалиться в сон сразу Локи так и не удается. Чужой феромон отказывается душить, вместо этого вылизывая ему шею и спускаясь невидимыми руками по груди, чтобы обхватить несуществующими пальцами его бока, пока его собственная ладонь с суетливым раздражением расстёгивает пуговицу джинс и точно скрежещет молнией ширинки.       Он лживо клянётся себе убить Тора, если когда-нибудь выяснится, что тот планировал это.       Он же задыхается среди того мимолетно знакомого, упоительного удовольствия, выглаживая пальцами собственный член и прикусывая зубами ворот пальто, чтобы не посметь застонать. Будто бы кто-то победит и кто-то окажется проигравшим в подобном случае?       На следующей же сессии и меж стен обсуждения Бальдра Стивен спрашивает его:       — Как все прошло? — спокойный, равновесный, устойчивый. По мере прихода весеннего тепла он снимает с себя шерстяные кардиганы, будто линяющий зверь, и остается в рубашках, но отнюдь — не на той сессии. Тогда Локи впервые видит его в спортивном костюме. Это отлично отвлекает, давая держать собственные эмоции под контролем и не вовлекаться в обсуждение той боли Бальдра, что остается несуществующим камнем где-то у Локи то ли в кишках, то ли в почках. Это же отлично — отвлекает, не давая сосредоточиться на лжи. Что вообще случается с жизнью Стивена, что он надевает спортивный костюм? Лишь по причине вещей, забытых в стиральной машинке за день до, это случается, а Локи, конечно же, спрашивает его ещё в начале, Локи, конечно же, уделяет этому и время, и внимание, потому что ни обсуждать боль Бальдра, ни тем более обсуждать собственную мастурбацию среди плотного, концентрированного феромона Тора не собирается.       Уже известная ему концепция, обозванная Стивеном концепцией удовольствия и имеющая определенные факты подтверждений. Не стыдная, обыденная и нормальная. Существующая во имя — расслабления. Как все проходит? Это просто, просто, просто привычка и эта ложь является необходимой, потому что позволяет не задумываться в моменте и не столь остро вспоминать в каждом из последующих дней, как он кончает в собственный кулак, уже давно потонув среди осадка чужого феромона, а после выпутывается — пальто, водолазка, джинсы и вся собственная кожа, а может даже вся необходимость придерживаться определенной модели. Поведения или жизни? В той мастурбации не существует толка, кроме разве что исследовательского и практического: благодаря прописанным Питером гормональным у него выравнивается работа желез, выделяющих секрет смазки. Белье, которое он стаскивает, не к собственной радости, но по крайней мере к собственному уважению из-за отсутствия мохнатого Бальдра, оказывается — влажным.       На сессии он отвечает Стивену:       — Никак, — а после добавляет, — Я не подходил к нему, — и в общем и целом это совершенно точно не является ложью. Это вообще-то правда. Тор подошел со спины раз, Тор нашел его за углом от входа в EpoqueHotel два… А ещё предложил его подвезти — минимум неозвученной просьбы и громкой необходимости быть спасенным был выполнен. Итог же был… Неутешительным? Удовлетворительным? Просто хорошим? Стивен советует ему попробовать мастурбацию ещё в декабре, но ни единая из тех мастурбаций, что происходит в декабре, не равняется с тем, насколько неумолимо Локи тонет почти три недели назад и после благотворительного вечера. Выпутываясь из вороха собственной одежды и не отрывая лица от ворота пальто, находя, находя, находя подрагивающими пальцами влажный от смазки вход… Каждая злая, жестокая мысль триггера присутствует, потому что безопасности не существует, но каждая же из них оказывается сдута, будто карточный домик, ветром присутствия — памяти. Ладони Тора на его боках или его губы, выцеловывающие нежную кожу шеи. Чуть более крепкая, но без жестокости — хватка на бедре. И мерная, покрытая резонансом возбуждения интонация, уточняющая: Локи помнит стоп-слово? Локи помнит, как чувствуется та чужая телесная дрожь в момент, когда его собственные пальцы прихватывают пряди волос у Тора на затылке, а ещё помнит, как чужие глаза темнеют от возбуждения… Не обретая того необходимого среди социальной риторики задела на власть. Но показывая слабость пред искрами физического удовольствия. К дополнительному пункту собственного уважения, Локи сдается совершенно точно не сразу, Локи вообще-то собирается спать до утра среди всего того феромона Тора, что липнет к нему, будто репей, на поверку оказываясь суперклеем — ему остается разве что влажный от выделившейся смазки вход под пальцами и ужасно слабые, разъезжающиеся поверх застеленной кровати колени. Все важное, сакральное таинство мастурбации остается таковым, покрывая обкусанный, влажный от слюны ворот его пальто еле слышными стонами приоткрытого рта и зажмуренных глаз, а ещё мыслью — пригласить, пригласить, пригласить его на ужин? Представить его пальцы на месте собственных, выгладить ладонью его теплую, крепкую шею и грудь, а после мазнуть самыми их кончиками по влажной головке его члена и чувствовать, как он откликается дрожью оголенных нервов…       Лишь таинство.       Оно остается таковым.       Правда остается реальностью. Пригласить его на ужин? Не делать глупостей и не создавать проблем ни себе, ни Тору любой ложью о том, что они ещё могут сойтись.       Потому что главное — так и не меняется количеством живых яйцеклеток. А Стивен спрашивает, но вся благость их встреч так и остается среди территорий отсутствия допроса. Локи не подходит к Тору. Они не говорят. Вовсе не имеет значения — что он лжет, говоря, что сам успокоил Бальдра и что пришедший Брок сам скрутил Тима. Ни у кого вовсе не возникает вопросов, когда он говорит правду — с подачи Тюра Тима обвинили в незаконной торговле предметами искусства, судебный процесс уже идет, ему светит несколько лет тюрьмы.       И за это, и за доказанное насилие над Бальдром.       Хоть что-то из этого радует? Локи еле удается сдержать весь собственный смех вчера, в комнате не для допросов, но якобы для бесед, потому что грамотная работа и быстрая реакция сотрудников аэропорта приносят самую настоящую, успевшую позабыть радость. К тому же тот омега в форме, что говорит с ним, благодарит его за деятельность Regeneratio. Но его удивление в момент признания самого Локи не заметить не удается… Они не знают. Вот есть бренд. Вот есть название. И вот ещё филиалы, да шумиха вокруг акций протеста, да шум прессы вокруг провокационных рекламных баннеров, но — ни имени, ни лица.       Из года в год лишь бренд и сотни прошедших реабилитацию омег, стоящих вокруг.       Сейчас — лишь белый шум не дремлющего под полуденным солнцем Парижа, доносящийся откуда-то из форточки за его спиной. Как много времени у него остается? Решение принимается чуть ли не за месяц до этого. Решение является давным-давно уже принятым. А Тони больше не задаёт тупых вопросов. А Огун ни единожды не спрашивает, когда они летят во Францию на июньскую конференцию, потому что прекрасно чувствует — они не летят во Францию. Летит лишь Локи. С чемоданом, ручной кладью и дополнительным весом в виде того Патрика, которого Брок точно успевает натаскать. Как правильно говорить, как лучше молчать… Вообще-то вместо Патрика может поехать Джек, но исключительно поганые и достаточно привычные обстоятельства чужого вмешательства путают карты им всем тем самым Стивом, которого случайно замечают не раз, не два и даже не три.       С Броком.       И с Джеймсом.       Сколь велика в реальности может быть цена публичности, а, впрочем, сколь велика она может быть для омеги? Редкие статьи о его якобы похождениях, о его якобы новом знакомом альфе, о его якобы новом телохранителе — у них не получается раздуть ни сплетни, ни даже конфликта среди сетевого пространства интернета ровно до момента, пока Броку не приходит в голову засветиться целующимся с Джеймсом в машине на парковке McDonald’s под вечер. Вероятность того, что он делает это нарочно, является стопроцентной по мнению самого Локи. Вероятность того, что это не оказывается случайностью, является таковой же по мнению — Стива. И каждая желтая газетенка загорается ярким, броским и отвратительным до самого собственного основания заголовком на следующий же день.       Вопросы чужого личного, вопросы чужой постели, чужих отношений и всего того, что отлично продаётся, когда известность находится в определенных границах той самой популярности, где большинство фанатов перестают видеть границу между собственным и чужим — Брок приезжает на работу в новом дне с шикарнейшим синяком на скуле и тем самым выражением кипящего изнутри бешенства, которое в нем встретить можно даже реже, чем его священное отсутствие пиздежа. Брок, конечно же, ничего не рассказывает. Брок все ещё отлично справляется с тем, чтобы быть водителем начальства Regeneratio без прав и власти, но.       Вероятность того, что этот синяк достаётся ему от кого-то кроме Стива, находится на нулевой отметке.       И та пара отгулов, которые Брок и так собирается брать в июне, ставят Локи перед банальным фактом: он едет с Патриком. Потому что Джек будет занят безопасность Regeneratio в Бухаресте в эти дни. Потому что Брок, который мог бы его заменить, будет участником поистине циркового интервью, на скорую руку согласованного с одним из крупных издательств прессы менеджером Стива. Не то чтобы Брок отказывается или может отказать. Не то чтобы между делом Локи не предлагает Стива уволить его ещё разок… То, что является рычагом давления единожды, с легкостью может перестать быть им, если вопрос касается Брока, как только применяется больше нескольких раз, и в этом они со Стивом сходятся да к тому же — Стив не желает Броку зла. Но оставляет ему синяк все равно, потому что Брок в излюбленно альфьей традиции принимает решение в одиночку, да к тому же подставляет ничего не подозревающего Джеймса.       По крайней мере ему хватает мозгов натаскать Патрика, а, впрочем — как много времени остается? Сморгнув задумчивую заторможенность, Локи вдыхает поглубже, переводит взгляд от тонкой стопки листов с расписанным по пунктам текстом выступления в сторону той постели, на которой валяется аккуратно сброшенный им пиджак. Одежда власти, одежда превосходства или все же одежда превентивной самозащиты? Администратор Grand Hôtel Champs-Elysées выделяет ему номер для подготовки к выступлению, не задавая ни единого вопроса и даже не прося платы за присутствие. Патрик остается в зале для конференций, чтобы следить за очередью выступающих. Сам Локи… Графитные кресла, графитное покрывало на половине постели и его черный пиджак поверх. По левую руку — высокий журнальный столик с тонкой стопкой листов, а ещё его телефон на поверхности. Все его время на подготовку является лишь временем на успокоение, но успокоиться в полной мере так и не получается.       Тело Стива сбрасывают на растерзание то ли завистливой, то ли безоправдательно жестокой толпе за единое подозрение о его присутствии в триаде — Стив в кратчайшие сроки одного дня с помощью собственного менеджера находит себе и интервьюера, и популярное издательство прессы, согласное провести с ним видео-интервью.       Что будет с самим Локи и какими способами ему придется защищаться? Тот самый день. Тот самый час. И та самая конференция, на которую он едет… Вряд ли ее суть оказалась бы проще, если бы Regeneratio успело обрести собственное лицо ещё в момент благотворительного вечера, посвященного первому реабилитационному центру для бет, но мыслить об этом уже не имеет смысла. И Локи определённо старается — не. Сознание отказывается слушаться, подбрасывая ему уже привычным, ежедневным движением легкой ладони одно из воспоминаний связанных с Тором, а после выстраивая юркий, извилистый путь из мыслей к нынешнему моменту, к нынешним обязательствам и к нынешним договоренностям.       У него нет права отказаться сейчас и не выступить, потому что тогда Regeneratio если не лишиться тех нескольких крупных благотворителей, то определённо потеряет возможность найти новых.       У него же не остается шанса выгнать на сцену кого-то кроме себя, потому что кроме него здесь только Патрик — Брок натаскал его вовремя говорить и вовремя молчать, но непосредственно к Regeneratio Патрик не имеет никакого отношения.       Качнув головой с еле слышным скрипом напряженных зубов, Локи насильно уводит собственный взгляд от черной ткани валяющегося на постели пиджака, а после дотаскивает его до телефона. Патрик обещает ему прийти за ним, Брок писать не может, Бальдр не пишет больше и не звонит, а значит то сообщение, что приходит ему, точно подписано именем Пеппера… Нет. Не в этот раз и не в эту минуту. Стоит ему разблокировать экран и опустить шторку уведомлений, как перед глазами тут же оказывается ник Стива. Локи хочется то ли усмехнуться, то ли хмыкнуть ему в ответ, но вся запертая в теле нервозность не позволяет ему ни единого мимического движения. Она нуждается в защите. Она нуждается в отказе проводить любое публичное выступление — Regeneratio много больше нуждается в имени и лице.       Regeneratio нуждается в том, чтобы общественность знала — оно было выстроено омегой и оно все ещё не разрушилось. Оно будет стоять не смотря ни на что.       «Разве съемка не будет идти и на твои камеры тоже?»       Он успевает написать Стиву ответ в окне диалога и даже успевает отправить его, совсем упуская тот момент, в котором ему вновь стоит задаться мысленным вопросом — как много времени у него осталось? Омежье неотделимо от альфьего, потому что к тому не привязано, но пришито на живую. Омежье неотделимо от альфьего, потому что до момента, в котором слух о триединстве, в котором участвует Стив, разгорается, злобная, ядовитая паучья сеть интернета наполнена поздравлениями: теперь он есть папа, давно уже он есть омега своему альфе, такая радость, такое чудо! В ближайшее время фильмов с его участием ждать не придется, но все же омежий долг — много важнее! И все это понимают. И все, кому не лень, блюдут его. И все, кому ни попадя, держат ту самую свечу, заляпывая неотдираемым, каменным воском пол. Как Стиву удается избежать сплетен о том, что они с Джеймсом не в браке? Локи, кажется, спрашивает его об этом однажды, а может не спрашивает вовсе, но реальный итог оказывается банален и прост — подвозя его позавчера домой, подбитый с одной стороны лица Брок просто говорит:       — Вот поэтому я не позволяю себе расслабиться. Потому что каждый раз, как это происходит, оно случается, — и в глаза не смотрит. А звучит взбешенно и сдержанно, сдержанно, сдержанно. Сострадать ему? Он — никогда не был лучше всех тех, кому довелось однажды втрескаться в него по уши. И в этот раз лучше не оказывается настолько же явно, как не рассказывает Стиву о той реальности, которая существует за пределами что его глаз, что мыслей самого Локи. Потому что — вероятность случайности? У Локи не находится что сказать ему тогда и Локи не дожидается, пока Брок повернется голову, вместо этого просто отворачивая собственную. Чужая невозможность заступить в территории и ошибки, и слабости, и искусно вырезанной в плоти пространства человечности скрежещет собственным присутствием где-то в плече его собственной правой руки. Или в молекулах першения глотки. Брок ведь не расскажет об этом Стиву? Локи просто отказывается вмешиваться так же, как мысленно отказывается на какой-то жалкий будущий век длиной в неделю вновь предлагать Стиву уволить Брока, так же, как отказывается заводить разговор — о виноватых.       Или о последствиях.       Или обо всем том мире, к которому сейчас забывает вновь обратиться с вопросом, как много времени остается. На самом деле нисколько, потому что, стоит ему отправить Стиву сообщение — от входной двери отельного номера раздается стук. Это Патрик. Через десять минут подойдет очередь Локи выступать на трибуне. Ещё через двадцать минут он станет той мишенью, в роли которой Стив существует из года в год благодаря собственной популярности. Что он носит, что он ест, с кем он спит и собирается ли исполнять свой несуществующий омежий долг — ничто из того, что происходит в его нынешних отношениях, не является ошибкой и даже тот Брок, который получает по лицу, явно забирая весь урон на себя, чтобы только не прилетело Джеймсу, не является ею тоже.       Но мир — требует зрелища.       Как обычно много больше, чем хлеба.       Разобрать их троих на составляющие, словить хорошее такое, увесистое количество хайпа на разборе их психпрофилей, а все же много легче — просто приклеить ярлык. То есть блуд, то есть распутство, то нужно запретить, отменить и скрыть так, будто его вовсе не существует, а ещё ни в коем случае нельзя позволять — любую видимость. Стив успевает среагировать быстро, потому что отнюдь не первый год живет перед чужими глазами, но любая его быстрая реакция все же оказывается недостаточной против того же Disney, что публично заявляют о расторжение контракта с ним через четыре часа после шакального информационного бума вокруг домыслов. Чьим ребенком является Коллет? Насколько мораль является присущей Стиву? Как могут они позволять, позволять, позволять ему и дальше играть в кино, если он смеет жить свою жизнь так, как недозволенно?!       Локи не вчитывается ни в единую из скандальных статей, когда они только заполняют верхние строчки новостных сайтов. Локи успевает заметить — привычное отсутствие вопросов к альфьей части той триады, в которой существует Стив. Что насчет Джеймса и его эксцентричности? Что насчет Брока и его военного, заполненного насилием и жестокостью прошлого? Им всем, стервятникам да падальщикам, не хватает времени на поиск информации, но, впрочем, как будто бы они действительно торопятся разыскать ее — только инфоповод. Только Стив и — как он смеет, а?!       Растить, растить, растить ребенка в таких ненормальных, пагубных и больных условиях…       Стук звучит уже. Времени больше не остается. Весь большой мир альф, выстроенный для альф, движется по привычной оси бестолковой агрессии и скоропостижной отмены, давая ему вряд ли необходимую возможность на примере Стива вновь подумать — что будет с ним, когда он зайдёт на трибуну и представится? В моменте вряд ли случится что-то ужаснее, чем десяток отвратительных вопросов не по теме, но после где-нибудь точно разверзнется ад и сбежать из того места не удастся. И они найдут его. И они будут злы.       Не потому даже, что он заявит об открытии реабилитационного центра для альф, это заявление ещё находится под вопросом, но сам факт — у Regeneratio есть имя, есть лицо, есть тело, а значит есть и слабости. Все эти бесчисленные болевые. Все эти места, по которым не так сложно ударить. Локи просто блокирует телефон и поднимается с кресла, по ходу пихая его в карман черных, классических брюк. Костюм власти? Костюм превосходства или все же самозащиты? Среди парижского начала июня ещё нет той жары, что частенько настигает этот город в середине лета, но его затылочная кость скучает сейчас так же, как и пару часов назад, ещё когда он только одевается в своем номере в Fouquet’s Barrière Paris — по легким, летним шортам, которые он берет с собой. И плечи скучают по футболке. И кожа по теплому, ещё не столь кусачему солнцу. Но время истекает, обращаясь абсолютным нулем — он поднимается с кресла, надевает пиджак, а после подбирает с журнального столика тонкую стопку бумажных листов с текстом выступления.       Отступать больше некуда.       Но на пороге номера в боковом кармане ощущается вибрация входящего сообщения.       «Мир был бы много проще и чище, если бы подобного было достаточно.»       Снова Стив. Интервью должно начаться через час или вроде того, а значит сейчас его гримируют, но Брока все же гримируют больше. Консиллер, пудра, вся та косметика, которая используется для сокрытия фактов насилия над омегами много чаще, чем для придуманной кем-то красоты, а все же — она является насилием сама по себе. Установленными социальным конструктом стандартами. Важными, важными, важными требованиями существовать в определенных границах, не выделяться и самое главное — слушаться. Было бы даже абсурдно забавно, что в этом дне Брока будут гримировать дольше чем Стива или Джеймса.       Определенно было бы. Если бы реальность…       Патрик, ждущий его у двери, не задаёт вопросов и только лишь уведомляет очевидным — Локи следующий. Из тех, кто поднимется на трибуну, или же из тех, кто сможет сойти с нее живым? Это все на самом деле те ещё глупости и вовсе не казнь, вовсе не тот самый помост висельников, а ему совершенно не о чем волноваться, но страх приходит где-то в прошедшем утре и страх остается бездарным размышлением — он обязан сказать про реабилитационные центры для альф. Он обязан сделать заявление, потому что лишь здесь, лишь сегодня, лишь на этой конференции, собравшей вокруг себя десятки стервятников и падальщиков с фотоаппаратами и камерами, его заявление будет наиболее громким.       Мир не в порядке.       Идет война. Им всем — необходима помощь.       Кто окажет её ему самому, когда его отменят по причинам, что много глобальнее ненависти, просыпавшейся Стиву на голову? Быть винтиком, что отказывается работать согласно выдуманной чьим-то озлобленным разумом системе, или же быть новой, конкурирующей системой, призывающей к ответу за все прошлые слова и действия — они попытаются сожрать его с потрохами. И у него же определённо будет поддержка, но среди загоревшегося ничуть не праведным пламенем чужого гнева резонанса та поддержка вряд ли окажется велика. Альфы будут в бешенстве.       Посмеет ли он упустить возможность заявить как можно громче?       «Да уж… Удачи с интервью!»       «Удачи с выступлением!»       Свой ответ Стиву Локи отписывает ещё по пути к лифту и тут же получает его ответ, но ни один из них так и не задаёт очевидного вопроса о великом, слишком оправданном страхе перед лицом того общества, что всегда будет любить их — пока они будут оставаться послушны. Милы. Улыбчивы. Виктимны и слабы. Ещё, конечно же, глупы. Ещё, конечно же — чрезвычайно красивы. Они со Стивом не обсуждают этого. Но в позавчерашнем вечере Локи находит его на первом этаже своего дома, в Aequalitas, когда Брок подвозит его домой, и на остаток вечера Стив остается с ним. Они готовят какой-то ужин. Они говорят о чем-то и…       — Джеймс сказал мне, что Брок не виноват. Сегодня днем сказал, а я… Каждый раз они превращают мою жизнь в сраный бардак, требуя с меня соответствия так, будто бы я что-то им задолжал, раз они любят меня и мной восхищаются. Ненавижу, — вот что он говорит тогда, сидя напротив Локи за кухонным столом среди всей его тихой, маленькой кухни, среди всей его двухэтажной квартиры и, впрочем, среди их общего мира. Альф? Выстроенного для альф? Рассказывать Стиву о том, что Брок принимает весь удар на себя, потому что он придурок и всегда защищает свое любой ценой, Локи так и не приходится, в то время как Стив определённо звучит раздраженно и совестно, но говорит — не о Броке. И не о Джеймсе.       О каждом из тех требований социального конструкта, на которые никто из них никогда не соглашался, но которые подписали их именами в момент их рождения. Голубой бант для малыша-альфы или розовый для малыша-омеги? Зеленый — обычно для бет. Вероятно, это связано с тем, что беты были первыми. Вероятно, это связано с тем, что беты были земледельцами.       Вероятно — мир просто сошел с ума от ужаса перед знакомством с неизвестным ещё давным-давно.       — Нам нужен пароль на тот случай, если мне будет необходимо увести тебя с трибуны? — Патрик задаёт свой вопрос уже в лифте, в то время как пространство жадной, оголодавший пастью проглатывает его, Локи, шаги по коридору и важные, важные, важные минуты перед неизбежным. Что будет после этой конференции? Что случится потом? Неофициальный реабилитационный центр для альф исправно и без единого конфликта работает уже несколько месяцев, Локи же мелко, еле заметно вздрагивает от того, насколько неожиданно звучит голос Патрика. После поворачивает голову. После смотрит на него — Патрик глядит только в закрытые двери медленно движущейся лифтовой кабины.       С чего начинается вся их история и где случается их знакомство, а, впрочем… Тони больше не пытается ни лезть, ни вмешиваться. Огун запоминает собственное место, не собираясь забывать его никогда. И Питер — обживается среди того неофициального реабилитационного центра для бет, заполненного выжившими к югу от четвертого сектора, за окружной. Но Патрик? Брок определённо натаскивает его единым кратким разговором или двумя, а все же ни их, ни даже четырех подобных, вероятно, никогда не смогло бы хватить, если бы Патрик фундаментально не был одним из таких людей.       Сейчас вот, например, спрашивает — нужен ли им пароль. Сейчас же отмалчивается — да, ему оплатят этот выезд в качестве телохранителя, но есть большее. То самое, из-за чего он так и не кидается на Локи среди того недостроя и выгоняет из квартиры с незаконченной отделкой каждого, кто кинутся хочет? Локи говорит:       — Я выдержу, — и после определённо не собирается добавлять ничего, никогда, ни при каких обстоятельствах, но проблема именно в этом — любое обращение с ними так же, как они обращаются со всеми, ни к чему не ведет. Насилие порождает лишь больше насилия. Локи чувствует благодарность, не собираясь мысленно соглашаться с тем фактом, что она уместна. Локи чувствует заботу, не соглашаясь с ее существованием просто. Это несогласие есть шаткий, иллюзорный гарант защиты, а угроза все ещё реальна так же, как и всегда, но он говорит все равно: — Спасибо, Патрик.       Чужое тело вздрагивает в ответ в удивлении вместо любого того испуга, что много больше присущ каждому из тех, кого подобные Патрику негласно именуют слабыми. Чужое тело поворачивает к нему голову. Чужое тело смотрит — не узнавая. Как будто бы Локи является истинным злом лишь потому что блюдет собственную безопасность? Как будто бы от него нелепо ждать чего-то человеческого, потому что он следит за границами жесткой дланью личной, необходимой власти? Патрик смотрит до момента, в котором лифт не останавливается, но так ничего и не говорит. Локи просто отворачивается первым. Локи просто выходит из лифта, чувствуя, как пол в холле отеля разверзается под его шагами так же превентивно, как сам он надевает этот костюм и власти, и превосходства, и самозащиты.       Пол в холле отеля низвергает его в ад на первом же шаге.       В действительности? Все начинается не так уж плохо, если не брать во внимание той гробовой тишины, которая воцаряется, когда он представляется, уже замерев перед трибуной, если не брать во внимание сидящего на заднем ряду кресел Тора, если не брать во внимание его собственные трясущиеся кончики пальцев, если не брать во внимание пересыхающую глотку, если не брать, не брать, не брать во внимание слишком поздно настигающую его мысль о том, придется ли ему переезжать, когда его начнут преследовать, и… Тор? Лишь случайность — но точно не в этот раз. Выйдя из лифта и не оборачиваясь к тому Патрику, что успевает затормозить секунды на две, Локи пересекает холл Grand Hôtel Champs-Elysées, а после сворачивает в тот коридор, на пороге которого стоит указатель — конференция в той стороне, зал номер девять. Все уже собрались. Никто вовсе его не ждёт. Никто вовсе даже не подозревает, а, впрочем, насколько на поверку он сам оказывается готов к происходящему?       Он говорит Патрику правду о том, что сможет выдержать — это случается за четыре минуты до того, как его руки укладывают листы с текстом выступления на поверхность тумбы с микрофоном, это случается за четыре минуты до того, как он проверяет тот самый микрофон и поднимает глаза к залу. Ровный проход между рядами стульев и дверь выхода впереди. По девять рядов слева и справа. Газетчики, папарацци, гости-благотворители, публичные лица сферы реабилитации и помощи пострадавшим от чего-либо… Проходит то ли семь, то ли восемь лет с того прошлого раза, когда он выступает с речью на выпускном в школе Траяна Лалеску и от всего прошлого кусачего азарта не остается и единого следа — в этот раз никто не нуждается в его громких словах так же, как нет вокруг и ни единого Малекита, которого стоило бы поставить на место. Четыре вторичных балла за экзамены? Ох, его лицо тогда, в день выдачи результатов, было совершенно точно чем-то незабываемым по смеси ужаса, ненависти и разочарования — Локи забыл. Прошло то ли семь лет, то ли восемь.       Но Тор был сейчас здесь так же, как и в прошлый раз, с единой, почти незначительной разницей.       У них был брачный контракт на пять лет, который оставил то ли им, то ли себе пять с половиной месяцев на жизнь — и Локи не хватило. И Локи не могло бы хватить никогда.       Случайность? Дурная, поистине жестокая и по-звериному безжалостная привычка, которую он отказывается, отказывается, отказывается именовать иначе, будто бы держать за реальную иллюзию какого-то контроля над ней. Вот пройдёт ещё месяц — он перестанет так часто вспоминать его. Вот пройдёт ещё несколько — он перестанет пытаться разыскать его запах, уловив нить аромата из булочной. Вот пройдёт ещё год и тогда… Его благотворительный вечер заканчивается на коленях поверх его застеленной постели, будто признанием всей собственной беспомощности перед лицом того, с чем ему разбираться вовсе не с руки. Пригласить Тора на ужин? У Локи нет столько ненависти к нему, при том что нет ее вообще, и у Локи же нет столь жестокости — чтобы обманывать его.       Или давать ему ту надежду, о которой Тор вряд ли мыслит?       Он приходит. Нет-нет, вовсе не так — он прилетает в Париж. И он приходит на конференцию в день выступления Локи. И он занимает место в последнем ряду. При том мире альф, выстроенном для альф, и при всем полном спектре пережитого Локи опыта — Тора вовсе не удается заподозрить в преследовании. Хотя, казалось бы… Не случайность. Не во второй раз. Локи говорит Патрику о значительной, определенной выдержке ещё в лифте, пока обстоятельства желают громко и точно злобливо рассмеяться — они ждут, пока он зайдёт на трибуну. Они ждут, пока он поднимется на свой помост казни и пока он поднимет глаза, чтобы увидеть.       Последний ряд. Один из ближайших к выходу стульев. Все та же обыденная красота, все тот же привычный классический костюм и скрещённые на груди руки, но отсутствие любой высокомерной усмешки — Тор не выглядит тем, кто мысленно восхваляет себя за успешную охоту, потому что не охотится вовсе. Просто приходит сейчас так же, как на благотворительный вечер. Просто приходит, чтобы… Что? Локи смотрит на него в упор несколько секунд, чувствуя, как от острой, ранящей сознание мысли скручивает нутро: если бы тогда, в тот вечер, он попросил Тора отвезти себя к нему домой? Если бы он попросил его притвориться, будто бы ничего, ничего, ничего никогда не случалось?       Если бы мир был каким-то другим, и тогда… Привычка — но ему не хватило. Вот что является правдой. Вот что является, или становится, или просто случается с ним тем фундаментом, о котором он не станет говорить со Стивеном. Обсуждать таинство и исключительное удовольствие той последней собственной мастурбации, что не завершается рыданием, заканчиваясь подобно каждой из последних близостей с Тором — просто хорошо. Спокойно. По-настоящему. И где-то у челюсти мажет теплом чужой рот, бормоча какой-то влажный от случившегося оргазма вопрос, пока неспешная ладонь выглаживает его то ли бок, то ли ягодицу и пока под его собственными пальцами совершенно не колкие, чрезвычайно радушные и дружелюбные пряди чужих волос ощущаются, будто прикосновение к самому солнцу из тех старых сказок, где у солнца ещё было лицо. Обыденной красоты. Спокойной, равновесной твердости. И того самого взгляда…       Он видит. Он всматривается. И он не улыбается — потому что чувствует? Локи проходится взглядом по залу для конференций, задерживаясь на Торе на несколько секунд и думая о том, что много хуже даже его дурной, упоительной дрочки: скорее всего, если бы он попросил тогда, Тор отвез бы его к себе и скорее всего они бы продолжили.       И случиться этому было не суждено.       — …так же в мае этого календарного года нами был открыт первый реабилитационный центр для бет в Бухаресте. На данный момент в центре активны три общие группы поддержки и две группы поддержки для пострадавших от сексуального насилия, — как ему удается говорить, что именно он говорит и сколько сил прикладывает, чтобы вновь и вновь смотреть в зал, без оглядки и на гробовую тишину, и на присутствие Тора, и на собственные подрагивающие кончики пальцев — у него есть тонкая стопка бумажных листков с планом выступления. И он говорит Патрику, что выдержит. И он на самом деле не врет, но все же появление Тора привносит в него смятенную, слишком небезопасно полную пустых надежд радость, а ещё много большее волнение. Лишь привычка, привычка, привычка — ему не хватает времени. Отнюдь не на то, чтобы хоть сколько-нибудь подготовиться к той новой жизни, которая предстоит ему перед лицом разъяренного мира альф, но именно на то, чтобы распробовать все те обещанные пять лета, что вызывают вначале лишь ужас да похоронный звон, а к концу обращаются… Чем-то настоящим и правда хорошим. Чем-то, что стоит его искренности, его силы и его слабости, его усилий, а ещё его правды, когда произнесенное стоп-слово является необходимостью — чтобы хорошее осталось таковым и настоящее не стало мертвым. Как у них получается это? Как это случается с ними? У него самого есть выступление на конференции. В его ближайшем будущем есть несколько вероятных забастовок перед воротами главного центра Regeneratio в Бухаресте, а ещё есть Стив и последствия интервью, снятого с ним, и после… — В течение будущих двух лет Regeneratio планирует открыть ещё четыре филиала данного реабилитационного центра. Один в Бухаресте, один в Париже и два в Лондоне, — он просто продолжает говорить, то и дело опуская глаза к тексту и выдерживая среди глухой тишины собственную интонацию ровной, спокойной и… Тор смотрит. Тор слушает. И вряд ли ему в действительности так уже интересно, но лишь по банальной причине — он присутствовал. Он был частью жизни Локи пять с половиной месяцев. Они обсуждали работу Локи не раз. И он знал все это, но… Он ведь не собирался все же сделать это? Все же пригласить его, Локи, на ужин? Все же произнести вслух все те изменения, которые случились с реальностью его собственной жизни за прошедшие месяцы? У Локи есть конференция, у Локи есть выступление и Локи же говорит Патрику правду: он сможет выдержать эту глухую тишину того узнавания, что начинает читаться в глазах репортеров, и он сможет довести свое выступление до конца. Он договаривает: — В общем и целом это все итоги. Если у вас есть вопросы, я буду рад ответить на них, если это будет в моей компетенции.       Потому что выдерживать присутствие Тора на самом деле не приходится. При том даже что не получается и понять — как Локи станет врать ему, если Тор решит с ним поговорить.       О том ли, что все изменилось? О том ли, что привычка, являющаяся не перевариваемой и небезопасной для него влюбленностью, мертва и никогда вовсе не существовала? Тор здесь. Поверх его головы мягкие, цвета нежного золота пряди волос, где-то у затылка — они короче. Но как Локи может быть уверен, как может размышлять этими фактами… Просто волосы — Локи видел, как Тор рыдает и кричит от ужаса, он видел, как Тор забирает у священника в церкви картонный лист с текстом, а ещё видел, как Тор загораживает его собой и собственным феромоном, когда Лаувей собирается ударить. Один из других, или Защитник, или все же альфа обыденной красоты, все то, что важно для него, все то, что он мог бы прятать, если бы желал выглядеть лучше в глазах того, кому хотел бы понравится, и все то же самое, что он не прячет вовсе, потому что они начинают — с брачного контракта. С обязательств. И с бизнеса.       Становятся командой.       С названием Вавилонской башни, что рушится, рушится, рушится… OdinsonGroup становится частью расследования о коррупционных схемах и теряет почти всех крупных инвесторов вместе с почти всеми альфами из совета директоров — те их акции, которые Локи покупает через несколько дней после проведённой Тором конференции, успевают отрасти назад на два десятка процентов за месяц или около того. Громкое заявление об очевидных проблемах в сфере строительства и настойчивый призыв, наконец, обратить внимание на все вековые недострои Бухареста. Признание ошибки во всеуслышание. На самом деле лишь — вызов. Потому что он облажался, потому что это является фактом, потому что Локи останется от того факта пострадавшим на всю собственную жизнь, а ещё потому что Локи доводится познакомиться с ним и он знает слишком хорошо.       Насколько ужасающа для Тора может быть уязвимость.       И насколько безграничным является его язык фактов.       Ошибка? Во второй раз уже не случайность. Тор приезжает на благотворительный вечер и у него находится достаточно, быть может, того, что зовется тактом, чтобы не тревожить всю разрастающуюся внутри Локи смерть собственными вопросами — Тор просто довозит его домой, заполняя собственным феромоном изнутри. Об итоге никогда не узнает. Локи просто не станет говорить: как горячий смрад смерти у его затылка, пришедший не по вине, но по вмешательству Бальдра, заменяется жаром и зудом. Среди их присутствия не получается уснуть. Их присутствие склюнявит и обкусывает ему ворот пальто, заселяя его отзвуками стонов удовольствия, пачкает поверхность застеленной постели смазкой и спермой, а ещё оставляет его где-то под полночь в мирном, тихом покое таинства памяти… И где-то у челюсти мажет теплом чужой рот, бормоча какой-то влажный от случившегося оргазма вопрос, пока неспешная ладонь выглаживает его то ли бок, то ли ягодицу и пока под его собственными пальцами совершенно не колкие, чрезвычайно радушные и дружелюбные пряди чужих волос ощущаются — солнце.       Оно пахнет металлом твердости и свежей, ещё теплой выпечкой свободы.       Тор прилетает в Париж. Теперь он здесь. Локи не станет от него бежать, но и бежать к нему — отказывается. Зная Тора, это никому не поможет, потому что он уже здесь, потому что он смотрит в упор на протяжении всего того времени, пока Локи говорит, потому что он слушает и… Соврать ему об отсутствии привычки, соврать ему о чем-то ещё, соврать, соврать, соврать ему о чем угодно, чтобы просто не видеть, как его лицо искажается отвращением в ответ на правду — Локи мог бы быть частью его жизни, но у Локи не получится быть частью его планов на жизнь. Что-то общее, что-то семейное, а все же.       Дети.       То самое потомство. Те самые малыши-беты, малыши-омеги, малыши-альфы. Его великое, омерзительное и проклятое предназначение, которое он не выбирал! Тор смотрит на него в упор из минуты в минуту и он не выглядит злым вовсе, но этот его взгляд оказывается не так сложно прочесть — с этим взглядом он заходит на территорию главного центра Regeneratio в конце октября и приносит Локи чай. С ним же приезжает в главный центр в начале декабря, а через пару недель с ним же разворачивается посреди Бухареста, отхватывая пару штрафов и перечеркивая все их планы на каток, потому что — инцидент.       Касающийся Локи и его работы.       Оказывающийся важным для Тора.       Почему? Большая часть всей речи Локи теряется среди его собственной памяти, оставляя лишь осадок произнесенных слов — Regeneratio дает результаты, Regeneratio оказывает помощь нуждающимся, Regeneratio имеет самый низкий процент самоубийств среди непосредственно находящихся на реабилитации и среди тех, кто ее заканчивает. На протяжении долгих лет их целью являются омеги. Теперь же их цель меняется, расширяясь — они захватывают и бет тоже. Про альф он так и не упоминает, все же замечая иное, заочно мерзкое, почти сразу: десятки лиц репортеров опускаются к экранам телефонов и планшетов, как только он представляется лицом Regeneratio. Как много времени остается, а, впрочем — как много времени им потребуется? Лишь два вида статей разной степени давности: его свадьба с Тором и интервью Хелла, перемывающее кости всем и каждому независимо от пола да возраста, но по праву требования — за всю жестокость острых языков, жаждущих зрелища.       И они находят. И на самом деле они не слушают его в общем собственном большинстве, но их камеры пишут, трансляция идет, а ещё в зале присутствуют и репортеры другого, менее желтого и более социального толка. Заявление — уже сделано. Что насчет реабилитационного центра для альф? Стоит ему смолкнуть, как вверх тут же вскидывается рука со второго ряда слева и звучит:       — Жоэл Лаувеязье, Le Monde. Подскажите, мистер Лафейсон, какова причина вашего развода с вашим бывшим супругом?       За все прошедшее утро Локи успевает растерять ощущение собственного тела с концами. По причине необходимости надеть костюм то ли власти, то ли превосходства, то ли самозащиты. По причине невозможности выбрать любую иную одежду, чтобы не дать чужой жадности и единого повода акцентировать внимание на его внешнем виде вместо слов. Это могло бы хорошо сработать на благотворительном вечере — это же не сработало бы сейчас вовсе, но, впрочем, и присутствие классического костюма не работает тоже. Они находят его среди паутины сети — и как только это случается, все присущее ему теряется тут же среди белого шума их мыслей, нацеленных на бег по оси мира альф, выстроенного для альф.       Он есть — омега. У него есть место. И за то место с него буду спрашивать всегда, независимо от обстоятельств, потому что оно является фундаментом его существования. С кем он спит? Как заботится о том, чтобы оставаться молодым и красивым? Насколько хорошо исполняет собственное предназначение?! Он есть омега, пускай временами ему и кажется в зеркальном отражении нечто, слишком сложно отличимое от беты, но данность остается таковой в прошлом, но данность остается таковой сейчас, в то время, как его тело покрывается липким омерзением изнутри.       Так выглядит унижение. Он может на протяжении двух десятков минут рассказывать о том, какую глобальную, важную работу с жертвами насилия проводит Regeneratio. Он может аппелировать цифрами и фактами, он может аргументировать пятизначным числом всех тех, кто пользуется их приложением, а ещё он может с гордостью говорить — минимальный процент суицидов. Regeneratio вносит свой вклад. Regeneratio меняет мир.       Он может говорить об этом с гордостью любого размера, но много более важным всегда будет оставаться иное.       — Бесник Монтян, Click. Мистер Лафейсон, какой комментарий вы дадите касательно слухов о вашей измене вашему бывшему супругу? Правда ли, что вы спите с Энтони Старком, владельцем EpoqueHotel и спонсором вашего хобби под названием Regeneratio?       Локи не дергается лишь по привычке закостенелости в подобных ситуациях угрозы, которую невозможно ни убить, ни обезвредить, но каждый новый чужой вопрос влетает в него, что фура в легковушку — бедная, бедная, бедная машина подлетает в воздух и обрушивается на асфальт со всей силы, разбиваясь в дребезги. Пока вторая рука поднимается в воздух где-то на первом ряду справа, пока вторая порция вопросов… Чего стоит омежья жизнь? Локи ведет собственным взглядом по чужим лицам, что на удивление даже прикладывают усилие и почти не перебивают друг друга, но — не имеют уважения. Оно отсутствует в их генетическом коде. Его просто нет.       Тор — просто здесь. А Локи Патрику совершенно не лжет, Локи выдержит, Локи справится, Локи знает, что Regeneratio нуждается в лице, и Локи сможет обеспечить ему то лицо, то имя, все то, необходимое и важное, что является видимостью — миру альф, выстроенному для альф в качестве концепции пустого превосходства и безоправдательной жестокости, пришло время подвинуться. Не винтик, не часть целого, но новая конкурирующая и призывающая к ответу система уже здесь. Она работает. Она вносит изменения.       Тор просто кривится.       Ещё на том самом первом вопросе, в момент которого Локи на долю секунды перебрасывает к нему собственный взгляд, Тор кривит губы очевидным, многозначительным раздражением и цепляет собственными глазами чужой бестактный затылок. Альфа из Le Monde, конечно же, не оборачивается, но сам Локи видит — в Торе нет бахвальства за уделенное ему чужим вопросом внимание. В нем нет высокомерия. Той самой, самой-самой страшной и являющейся живой угрозой охоты здесь нет тоже. Тор кривится в ответ на первый звучащий из зала вопрос, Тор стискивает зубы в ответ на второй, и точно делает это за них обоих, пока Локи лишь отмалчивается и остается спокоен да сдержан.       Грызться с ними не имеет смысла. Ругаться, доказывать свое или что-то отстаивать. Стив — заставляет съемочную группу и все выбранное издательство прессы подписать договор о запрете на обрезку и редактуру интервью, потому что отлично знает, как это работает. Пара кликов мышкой, пара строчек программного кода… Их слова редактируют, их фразы вырывают из контекста, их действия стенографируют, записывают и запоминают, чтобы после в любой момент необходимости обратить против них всю безоправдательную ненависть за отказ быть частью социального конструкта того мира альф, что для альф выстроен.       Но любим ли теми альфами?       — Криспин Брэдли, Daily Mail. Кто будет вашей следующей «жертвой» после вашего бывшего супруга? Согласно нашим сведениям, вы отсудили у него все его состояние после развода и это стало причиной краха OdinsonGroup. Какой комментарий вы можете дать?       Лишь нелепость. И Фандрал, опускающийся на корточки, чтобы не упасть на подогнувшихся ногах от прихода новости — теперь реабилитационный центр для альф существует. Теперь в том реабилитационном центре для альф есть группы поддержки. Теперь в тех группах никто никому не предлагает прекратить ныть, или перестать быть половым тряпьем, или продолжать сражаться с иными, себе подобными. И жетоны выдержки за трезвость там тоже дают, только без надменной улыбки и ожидания обязательного, отсроченного в будущее срыва. Кого-то и правда может мотивировать подобное? Никого. Никогда.       Мир — уже не в порядке.       И идет — война.       В то время как им всем — необходима помощь.       Локи просто вдыхает и, оставляя поверх собственного лица беспристрастную маску, дожидается той секунды, в которой чужой бесчисленный поток омерзительного пиздежа оборвется. Ни о чем, кроме его постели или его альфы, эти желторотые, ядовитые ублюдки его спрашивать явно не собираются. А те, другие, что пришли сюда отнюдь не за сплетнями, в вопросах не нуждаются вовсе. Их внимательные, спокойные глаза, их лица поддержки Локи видит тоже. Вряд ли хуже чем то же лицо Тора, который… Он ведь не станет делать этого, правда? Он ведь не станет действительно приглашать его, Локи, на ужин, а? Отловив резвым лассо мысли секундную паузу, Локи произносит сам:       — Если у вас нет вопросов касательно сети реабилитационных центров Regeneratio, я с радостью закончу свое выступление, — твердо, сухо и со слишком широкой улыбкой того оскала, что высказывается вместе с ним и, впрочем, за него. Никаких сплетен. Никакой ругани. Никакой его эмоциональной реакции на весь этот смрад и всю эту грязь они не получат. Его выступление — останется унижением; но все же Regeneratio получает лицо, но все же заявление оказывается сделано… Реабилитационный центр для альф? Ни единого нового вопроса прозвучать так и не успевает, потому что на самом дальнем ряду, справа от вход, вверх вскидывается рука. А после раздается громко, чётко и твердо:       — Тор Одинсон, OdinsonGroup.       Локи чувствует, как его живот поджимается сам собой тут же и вместе с теми бедрами, вместе с теми плечами, вместе со всем его телом, что покрывается льдистой, прохладной и успокаивающей коркой не напряжения, но ожидания. Что Тор собирается делать? Что Тор собирается говорить? А, впрочем — действительно представляет так, будто его компания принадлежит к любым иным СМИ? Он явно делает это ради насмешки над чужой непрофессиональностью, и Локи поджимает губы, просто чтобы сдержать какую-то дрожь в их уголках. Тот самый затаенный, внутренний смех, что случается с ним в аэропорту Бухареста. Тот самый смех, что настигает его вновь… Тор поднимается на ноги медленно, внимательным и спокойным движением застегивает пуговицы пиджака. Поторопить его не посмеет никто, потому что сам он явно не собирается говорить ни с кем, кроме разве что Локи — он смотрит именно так. Ему оказывается чрезвычайно плевать на десятки голов, что оборачиваются в его сторону.       Тот самый супруг-альфа, что становится жертвой жестокости омеги и владельца Regeneratio?       Брачный контракт на пять лет оставляет то ли им, то ли себе лишь пять с половиной месяцев на жизнь, но запретить у него так и не получается — они с Тором становятся командой. У них появляется личное, у них появляется партнерство, у них появляется бизнес сделка и… Тор здесь сейчас и он поднимается на ноги, оказываясь единственным из всех сидящих крикунов, что со своими вопросами даже не удосуживаются встать — вероятно, они чувствуют подсознательно, что их место много ниже. Вероятно, они чувствуют, что не заслуживают этого равенства. Отнюдь не из пустой ненависти, но за каждый скандальный заголовок, за каждую сплетню и за каждый домысел, провоцирующий цунами тупоголового, жадного до отмены кого угодно общества — они не заслуживают этого равенства и не смогут заслужить его никогда.       Тор просто встает на ноги. Язык фактов? В нем чувствуется уважение, в его глазах не существует смеха, пускай даже в них нет и проблеска жестокости и самонадеянности. Это не охота. И любой их разговор является, конечно, оконченным, но лишь до момента смены обстоятельств — OdinsonGroup разваливается почти надвое, признавая ошибки. Ценой осмеяния, ценой унижения, ценой потери активов, инвесторов, директоров из совета и весомой части поддержки… Локи знает, как выглядят его голубые глаза, когда он в ужасе. Локи смотрит в них, спокойные и равновесные, прямо сейчас, уже зная, что Тор не уйдёт, а ещё чувствуя внутри — не страх, но ожидание. Что он сделает? Что он скажет? Само его озвученное присутствие здесь уже является провокацией, но все же Тор никогда не посмеет быть тем, кто вынесет личное на всеобщее обозрение, а значит…       Как Локи должен будет солгать ему о том, что с него достаточно? Как Локи сможет солгать ему, что ему всего хватило и что он больше не хотел бы ничего с ним связанного?       Тор говорит:       — Уже несколько лет вы владеете сетью благотворительных реабилитационных центров для омег, чьи филиалы находятся в нескольких странах. И сейчас вы открыли реабилитационный центр для бет, так же собираясь открыть несколько его филиалов, — ни у кого не хватает ни наглости, ни безрассудности перебить его, пускай почти все так и смотрят. Его уже отзвучавшее чужим голосом имя — ради унижения Локи. Его уже отзвучавшее его собственным голосом имя — ради видимости. Сейчас он здесь. Его не интересует ничто из того, что не касается темы конференции. Его не интересует… Локи смотрит на него, не замечая тот собственный кулак, что лежит поверх тумбы последние пару десятков минут и, наконец, разжимается. Локи смотрит, и слышит, и мыслит слишком случайно — быть может, Тор не станет смотреть на него так, а? С отвращением. Или с разочарованием. Или с какой-то паршивой ненавистью. Быть может, они смогут обсудить это и тогда — ничего не изменится, обсуждение ни к чему не приведет, количество его живых яйцеклеток не станет большим, чем ноль. Теперь реальность такова независимо от того, какой бы ему хотелось, чтобы она была. Теперь реальность такова и Тор задаёт свой вопрос: — Не хотите ли вы тем самым сказать, мистер Лафейсон, что в будущем Regeneratio также откроет реабилитационный центр и для альф?       Он видит, потому что всматривается? Он догадывается, потому что слушает или же потому что будущее является очевидным? Помогать определенным социальным группам и бросить иные умирать не является валидной системой эволюции всего их вида даже при том, что те иные группы являются согласно статистике — большинством насильников, большинством убийц, большинством террористов, бандитов и мошенников. Их мир не в порядке уже. Идет война, много глобальнее любой запертой внутри определенных территорий, и она касается их всех. Им всем — необходима помощь. Пока у Локи поперек горла застывает и вдох, и выдох, и любой необходимый ему для жизни воздух.       Тор задаёт свой вопрос, на самом деле говоря — о поддержке. Весь его статус, вся его репутация, сама его альфья суть, которая не позволяет никому вовсе перебить его, вставая со своего места… Без претензии на часть привилегий Локи, но все с тем же посылом обязательств, что был прописан в их брачном контракте, на который Тор согласился.       Защищать.       Обеспечивать безопасность.       Не нуждаться в… Он прилетает в Париж и это уже отнюдь не та случайность, якобы по воле которой он появляется на благотворительном вечере Regeneratio. Он прилетает в Париж и это все же не преследование. Им ещё есть о чем говорить? Подступить к нему, тронуть его плечо, задеть кончиками пальцев щеку, а после обнять, утонуть среди запаха его феромона и притвориться, будто бы ничего страшного не случилось — у них не получится. У Локи нет того, что могло бы сделать его частью планов Тора на жизнь. Но у Локи же остается его собственная и он может жить ее, он будет в порядке с ней, пройдёт время и однажды придет тот рассвет, в котором привычка изживет себя. Он сможет жить дальше.       Без Тора?       Локи отвечает:       — Да, — не видя, как застревают в собственных движениях те головы паршивых журналюг, что больше не понимают, на кого им смотреть и как реагировать. Его голос остается спокоен и тверд. Его плечи не горбятся. Ещё минута или две — после он сможет уйти и вернуться в свой номер в Fouquet’s Barrière Paris, чтобы переодеться. Его самолет до Бухареста только завтра утром, но, если сегодня не случится чего-то вроде очередной демонстрации или митинга перед воротами главного центра Regeneratio, он, быть может, задержится тут. К тому же Патрик уже натаскан на своевременное молчание и сможет составить ему тем молчанием компанию? Ещё минута, или две, или три, но все же Тор уже здесь и его губы вздрагивают в мелкой усмешке гордости до того даже, как Локи говорит: — Да, все верно. Мы уже какое-то время готовимся к открытию первого в своем роде реабилитационного центра для альф и вскоре это открытие произойдет.       Заявление. Вызов. Не винтик, отказывающийся скорее служить, чем работать, но все же новая, конкурирующая система с омегой во главе. Зал для конференций отвечает ему гробовой тишиной, что длится с десяток секунд, в то время как на пятой Тор медленно поднимает обе руки. А Локи просто не успевает ни прочувствовать, ни насытиться — какие-то мелочные пять с половиной месяцев, большую часть которых он проводит в ужасе, вот что ему достаётся.       Но все же он заслуживает большего.       Но все же Тор — аплодирует.       В громыхающей, жестокой гробовой тишине крепкие хлопки его ладоней раздаются первыми, и каждый из них отчего-то звучит тем самым, слишком знакомым языком фактов. Все его восхищение и вся его гордость. Само его присутствие. И вся его поддержка. Локи выдыхает, не позволяя себе улыбки ему в ответ, и на самом деле ничего вовсе не меняется — следом за десятком секунд помещение зала для конференций взрывается десятками громких, требовательных вопросов паршивых журналюг, что просыпаются ему на голову. Они желают знать, не боится ли он, они желают знает, готов ли он к последствиям, они желают знать, за что он столь сильно ненавидит альф, и…       Он боится. И он знает о последствиях достаточно. И он ненавидит все ещё, и он же будет ненавидеть всегда, но ему хватает сил отвернуться от этого ненависти и посмотреть Фандралу в глаза, а после сделать — то, что является правильным.       Тор, который задавал ему вопрос о реабилитационном центре для альф ещё в январе, так и не смеётся. Даже не смотрит с многозначительным, нахальным чувством превосходства да собственной правоты. Он просто аплодирует, оставаясь стоять и тогда, когда десяток представителей поганой, жадной до инфоповодов прессы подскакивают с собственных мест. Он просто аплодирует, оставаясь и тогда, когда Локи благодарит всех за присутствие, а после уходит с трибуны… Патрик оказывается под боком тут же, выводя его через боковую дверь, но, впрочем — теперь он натасканный и он ничего не спрашивает.       Ни о том, как Локи просит администратора Fouquet’s Barrière Paris передать некоему Тору Одинсону название отеля, в котором останавливается. Ни о том, что Локи будет делать, как Локи должен будет и как сможет солгать… Тор ведь не решится, а? Тор ведь не пригласит его на ужин? Если его лицо исказится отвращением, когда правда всплывет, Локи придется обсудить со Стивеном и всю свою ложь, и все таинство собственной мастурбации, и всю ту привычку, что совершенно не собирается умирать даже столько недель спустя.       Локи придется сказать Стивену вслух: это случилось.       Это разбило ему сердцу так, как он даже не думал, что оно может быть разбито. ~~~       Волнение находит его само собой где-то на границе Румынии и Венгрии ещё в субботу вечером и через шесть часов после начала поездки. Пока навигатор отмеряет ему путь до Парижа длинной почти в сутки и пока ни отец, ни папа так и не пытаются вызвонить его, чтобы заставить вернуться за обеденный стол особняка… Он уезжает от них не беря себе десяти минут на тот самый перекур, о котором так и не лжет вслух, потому что для любой лжи просто не остается места — они оба, и Альферд, и Фригг, позволяют ее себе в достатке. Они дурят его. Они отмалчиваются. И они же явно наслаждаются своей игрой в демиургов, властвующих над его мирком, каждый раз, когда принимают очередное решение.       Чтобы он только, только, только был в безопасности, а?!       На волне еле сдерживаемой, кусачей злобы Тор доезжает от их особняка до собственной квартиры, ещё по пути к ней вызванивая Сенда и в первую очередь принося те извинения, что являются обязательными — в субботу у Сенда выходной.       У самого Тора в субботу — очередной небольшой апокалипсис размером со всю его идеальную жизнь, которой при нем даже нет.       Потому что Локи просто уходит? Локи просто решает сбежать? Те самые обстоятельства, что сменяются настолько сильно, раз омега решает сменить место для собственного дома, явно не касаются Тора, но все же аккумулируют всю его злобу на родителей, но все же выжирают весь объем тормозной жидкости. Он вызванивает Сенда ещё на подъезде к Бухаресту, ради того чтобы узнать замечательную, просто охренительно прекрасную новость — все прямые рейсы до Парижа раскуплены, но он может полететь с пересадкой. И перелёт займёт столько же времени, сколько он потратил, если бы ехать на машине. И время не просто кусает его за жопу, оно действительно обгрызает ему бока… До момента, в котором Сенд ни произносит: выступление Локи на конференции в понедельник и раньше этого времени он не уедет.       Но сможет ли успеть заключить договор на покупку жилья?!       О Локи Тор в общем и целом не произносит ни единого слова, но на поверку в этих словах не оказывается никакой необходимости. Сенд просто является лучшим секретарем из возможных. И, конечно же, заочно получает собственную надбавку за оказавшийся рабочим выходной день — определённо не за высланный Тору маршрут поездки, определённо не за найденную для него за час времени Toyota Highlander, не за забронированный номер в парижском Mandarin Oriental и даже не из благодарности. Это всё есть его работа. И он выполняет ее на отлично, тратя на ориентацию в пространстве обстоятельств в два раза меньше времени, чем Тор на сборы вещей.       Такая уж малость — доехать до квартиры да собрать чемодан? Он не замедляется в собственных движениях ни на секунду, двигаясь на энергии жалящей внутренности злобы, пока закидывает какие-то вещи в развалившийся посреди пола спальни чемодан, пока перепроверяет все взятые документы и банковские карты, пока в спешке разыскивает — кольцо. Не свое собственное, конечно, потому что свое он возвращает на палец на следующее же утро после благотворительного вечера, но то кольцо, что принадлежит Локи… Может ли не быть таковым? Вычищенное от кошачьих желудочных соков, вымытое и между делом отданное на перепроверку ювелиру, оно хранится последние недели в небольшой, черной шкатулке в его комоде и оно ждёт, и оно — дожидается.       Когда Тор возвращается в свою квартиру после полудня позавчерашней субботы, оно является первым, что он укладывает в чемодан.       Без единой мысли, пригодится ли. Без единого сомнения. Без страха вовсе… Он так и не приходит, тот самый страх, а все же волнение настигает его само собой вечером субботы и на границе между Румынией и Венгрией. В тот миг, когда она оказывается пересечена, Тор мыслит неожиданно и удивленно: это случается. Прямо в тот момент. На протяжении его гонки через всю Румынию, на протяжении гонки через половину Венгрии, на протяжении ночи сна на территории какой-то венгерской заправки и на протяжении — Австрия, Германия и, наконец, Франция. Он проезжает их все, заселяясь в Mandarin Oriental под вечер воскресенья. У него есть слова. У него есть кольцо. И раньше середины понедельника Локи никуда из Парижа не уедет. И Тор сможет найти его выступающим на конференции.       Но?       На кончике языка появляется тот самый, незнакомый привкус непонимания — в его прошлом не существует подобного. В его настоящем нет уверенности, что он и правда хотел бы, чтобы подобное существовало в прошлом. Все дело в идеальной на всю десятку жизни, все дело в необходимости отвоевать свое, все дело в чем угодно — вовсе нет. Не по велению злости, но в момент пересечения первой границы он просто замечает, как изнутри скручивается в сжатую пружину волнение.       И вспомнить не получается: был ли он хотя бы единожды настолько сильно влюблен?       Дорога длиной почти в сутки и с ночным перерывом на сон проносится перед его глазами падающей звездой скоротечной жизни, не оставляя места ни для одной мысли, кроме разве что — Локи хочет уехать нахуй и Локи может себе это позволить! Пусть так! Просто отлично, просто охуительно, пусть валит, куда только пожелает! У Тора есть слова, есть кольцо и есть полное право на то, чтобы взять себе отгул за собственный счет и на понедельник, и на каждый из тех будущих дней, которые будут заняты априори: либо Локи, либо попыткой хоть как-то переварить его отказ. И злость на Альферда под руку с Фриггом, злоба на высокомерие Тони, злоба просто гонит его через три страны и обе половины других двух, румынской да французской, предлагая дурную мысль — что бы он делал, если бы Локи выбрал Канаду и все самолеты перестали летать?       Он поплыл бы, блять. И ради того, чтобы услышать чужое согласие. И ради того, чтобы услышать отказ.       Потому что теперь — у него были слова. И то кольцо, что он получил много раньше благодаря дурному, блюющему и совершенно не разбирающемуся, что жрать можно, а что нет, зверю. Но, впрочем — кольцо было лишь дополнением. Дорогой жест, бесполезный жест, бессмысленный жест, полный метафоры на ту самую альфью слезу, что порождает… На самом деле никого и никогда. Это просто глупости. Тор в общем и целом отлично сможет без Локи прожить — вот что есть данность, вот что есть фундамент. Его жизнь существует на уровне восьмерки качества. И он никуда не торопится. И ему совершенно точно некуда спешить.       Слова просто приходят — Локи просто собирается свалить из Румынии к чертям.       Тор просто мыслит: если бы омега выбрал Канаду или Австралию, он все равно приехал бы к нему, прилетел бы или приплыл, если бы потребовалось, чтобы сказать — семья.       Сейчас же лишь говорит:       — Добрый день. Подскажите, пожалуйста, в каком номере остановился мистер Лафейсон? — его голос звучит спокойной, вежливой интонацией, обращаясь к стоящему за стойкой омеге-администратору Fouquet’s Barrière Paris, лишь потому что гонке через несколько стран удается усмирить его злобу. Или потому что та злоба заменяется большим волнением? На благотворительном вечере Фандрал говорит о простой формуле и простом предложении брака, и те его слова содержать в себе важность, теряя громадный кусок сути — лишь социальный конструкт, заменить который с легкостью можно брачным контрактом. Безжизненный. Почти пустой. Слишком сильно напоминающий то самое бизнес-партнерство, которое они с Локи случайно просирают где-то через три месяца после начала или около того.       На поверку вообще оказывается, что ко всему этому, ко всему тому, что Локи выставляет первым пунктом их брачного договора, они оба относятся с максимально возможной безответственностью… Или же только сам Тор? Сенд набрасывает наиболее короткий путь для его навигатора, Сенд находит ему автомобиль, Сенд бронирует ему номер в парижском Mandarin Oriental и на самом деле Тор не произносит ни единого слова о Локи, но все же — Сенд оказывается отличным секретарем. В то время как Локи посреди конференции оказывается будто бы слишком обычным… Гонка через несколько стран и среди всего постепенно возрастающего волнения оказывается достаточно изматывающей, но Тору хватает всех десяти часов сна в прошедшей ночи, Тору хватает времени на завтрак в прошедшем утре и даже хватает времени на то, чтобы отдать собственный костюм на отпаривание, а после одеться. Он приезжает к самому началу двухчасовой конференции, успевая даже отловить юркий хвост будто бы позабытого дежавю.       В этот раз, правда, он приезжает не ради поддержки для Ната, да и пишет ему вовсе не Фандрал.       Только Стив. Просит контакты хорошего юриста, не сильно вдается в подробности — успевший проморгать последние новости среди тех скандальных таблоидов, что никогда не стоят внимания, Тор пересылает ему номер Фандрала. И задаёт вопрос. Желает ли знать ответ? Общественность вновь, и опять, и уже с достаточно привычной риторикой вновь показывает собственную худшую сторону, влезая туда, где в общем-то все заперто да заколочено. Юрист Стива увольняется, отказываясь и дальше быть частью «блуда» и «аморальной завращенности», а ещё оставляя за собой крайнее слово поданного иска в отношении родительских прав Стива и Джеймса. Менеджер Стива остается, в кратчайшие сроки находя ему платформу для проведения интервью. Джеймс с Броком остаются тоже. И Фандрал, конечно же, не посмеет проиграть дело, если Стиву придется идти в суд, и Коллета точно никуда не заберут, и все будет в порядке, но… Дежавю. В прошлый раз он сопровождает притворяющегося не напуганным Ната на выпускной и переписывается с тем Фандралом, что источает забаву да веселье, а ещё чрезвычайно сочувствует его доле.       В этот раз он не сопровождает никого, тратя полутора суток на гонку до Парижа, привозя с собой слова и кольцо, а ещё переписывается с тем Стивом, который ощущается много больше раскаленным до белого от ярости, чем напуганным. Фандрал, правда, пишет Тору тоже. Где-то за полчаса до выхода Локи на трибуну просто присылает уточнение — согласится ли Тор быть свидетелем защиты, если это понадобится? Тор отвечает ему краткое, не ощутимое в собственной жесткости сквозь двоичный код: да.       Всегда.       Отнюдь не с этого начинается его утро, но все это дежавю, все эти обстоятельства становятся его частью, а после конференция завершается, почти даже принося ему острое, мелочное разочарование — отловить Локи в холле отеля, предоставившего конференц-зал, Тору не удается. Он, растерянно оглядевшись по сторонам и даже выждав пару десятков минут, почти успевает найти в телефонной книге номер. Он почти нажимает кнопку вызова. Разочарование? Мысль о том, что Локи бежит прочь от него теперь, является фикцией, потому что его бег никогда не выглядел так и никогда так выглядеть не будет — он всегда бежит неторопливо, гордо и неся поверх собственной макушки невидимую корону победителя.       В этот раз уходит быстро. Но после себя оставляет для Тора администратора Grand Hôtel Champs-Elysées, который находит Тора в холле сам, который подходит к нему и который говорит… Саркастичный, кусачий плут. Ловкий, остроумный и определённо слишком восхитительный, чтобы в него можно было не влюбиться. Смелый. Радикальный, жесткий, а временами даже жестокий — другого настолько добросердечного, как он, в мире не разыщется уж точно.       Локи останавливается в Fouquet’s Barrière Paris.       И омега, сидящий за стойкой регистрации в холле этого отеля, поднимает к Тору глаза за десяток секунд до того, как тот подходит. И этот самый, миловидный, идеально выглядящий омега говорит ему, улыбаясь в строгих границах вежливости:       — Добрый день. Боюсь, данная информация является конфиденциальной. Могу ли я помочь вам чем-то ещё? — аккуратно собранные в высокую прическу каштановые волосы. Еле заметно подведенные глаза и подкрашенные тушью ресницы. Искусные, тонкие запястья и кисти рук. Он осматривает Тора ещё когда тот находится только на пути к стойке, точно оценивая — стоимость графитных джинс, стоимость белой футболки или бежевой рубашки, надетой поверх. Быть может, даже стоимость выбеленных, идеально чистых кроссовок? Никаких аргументов не будет достаточно, чтобы Тор действительно поверил, что Локи по собственной воле поселяется в поистине фешенебельном, почти задиристом в собственной богатой наглости Fouquet’s Barrière Paris — этот отель буквально не пахнет им, даже при том, что Локи останавливается именно здесь. Роскошные потолки в холле, позолота тут и там или же швейцары в идеальной, выглаженной до отсутствия и единой складки одежде?       Более современный Mandarin Oriental, в котором Сенд бронирует Тору номер, точно понравился бы Локи много больше. Не то чтобы, конечно, Тор собирается настаивать или хотя бы предлагать, но факты — в том, что Локи селится здесь, явно присутствует вмешательство Тони. Иначе и быть не может.       Если, конечно, Локи не лжет ему переданным через администратора Grand Hôtel Champs-Elysées сообщением, чтобы спутать след и побыстрее убраться в другое место. А, впрочем… Его бег выглядит не так. И Тору есть чем аргументировать, потому что Тор видел его бег — не единожды.       Качнув головой в притворном, минимальном недовольстве, Тор оглядывается по сторонам, а после тянется вперёд, укладывая предплечья на мраморную стойку регистрации и произнося чуть тише:       — Тысяча долларов? — на самом деле это, конечно же, ложь. Он уже здесь. И Локи вовсе от него не бежит. И в его телефонной книге есть его номер. Тор ведь может позвонить? Быть может, нет. Он просто позвонит. Потому что Сенд прокладывает ему кратчайший возможный путь, потому что Сенд находит ему автомобиль и даже бронирует номер в парижском Mandarin Oriental, но отнюдь не он разыскивает Le Pre Catelan и звонит, договариваясь о брони столика с видом на Эйфелеву башню на протяжении получаса в прошедшем утре. Столик, конечно же, заочно обходится двойным ценником из-за загруженности. И это является почти нелепой мелочью в сравнении со всем тем волнением…       Оно уже случается? Оно происходит прямо сейчас? У него есть слова, у него есть с собой кольцо и это самое кольцо он забирает из отельного номера, когда возвращается в него с час назад, чтобы переодеться. Сейчас его шкатулка черного бархата чувствуется в переднем кармане джинс. Не мешается. Отдает — теплом, что с легкостью может оказаться обманчиво.       Откажет ли ему Локи? Ответит согласием? Улыбка так и остается, будто приклеившаяся, на лице омеги, сидящего за стойкой регистрации, но выражение глаз меняется — в них появляется ожесточенный, внимательный прищур, который не вызывает у Тора внутри ничего кроме затаенной радости по банальной причине: это лишь фарс. А у него никогда не найдется столько ублюдства, при том даже, что найдутся деньги, чтобы стать одним из таких людей. Он в феврале уже пробует. И у него же в феврале — нихуя не получается.       У него просто не получается выйти из машины.       Омега, сидящий за стойкой регистрации, сдвигает одну из рук точно в сторону то ли тревожной кнопки, то ли рации связи с охраной и отвечает:       — И при десяти подобных мой ответ останется прежним. Если вы продолжите настаивать, я буду вынужден вызвать охрану, — потому что они всегда знают, потому что они всегда ждут и потому что угроза является реальной. Не каждый из них, правда, выбирает при том выполнять собственную работу согласно регламенту, но все же здесь и сейчас работа выполняется именно так. Тор кивает удовлетворенно, становится подле стойки ровнее и достаточно явным движением согласия с поражением убирает руки с ее роскошной мраморной поверхности. Говорит без любой из тех затаенных эмоций, которых не чувствует:       — Нет необходимости. Просто хотел убедиться, что у вас все в порядке с безопасностью гостей. Я позвоню мистеру Лафейсон сам и дождусь его в холле, — отступив на шаг назад, он уходит прочь от стойки регистрации и даже не дожидается кивка — потому что никто не кивает. Омега внимательно смотрит на него, не теряя ни улыбки, ни лишившегося всего уважительного дружелюбия взгляда. Омега провожает его глазами. И к рации, конечно же, тянется, уже когда Тор отходит на достаточное расстояние, выбирая себе одно из кресел, что стоят в холле.       Услышать чужого разговора не удается и слышать его, впрочем, не хочется. Тору хватает одного из тех альф-охранников, что перемещается дальше от входа в отель и ближе в его сторону.       Является ли он угрозой? Он волнуется и то волнение, что встречает его на границе Румынии и Венгрии, раскручивается среди грудины медленным, неторопливым вихрем. Как будто бы у него нет слов, или нет кольца, или нет сотен других вещей под руку с тем самым воспоминанием — Локи собирается уйти из его квартиры где-то в начале марта, а, быть может, в конце февраля, Локи почти уходит, чтобы развернуться и рвануть к нему вновь. Чтобы поцеловать, но, впрочем — лишь заявить о собственной злости и боли. Как много теряется и сколь многое оказывается разрушенным? В широком, роскошном и дорогом холле Fouquet’s Barrière Paris он находит себе место с самым лучшим обзором на пространство, самое лучшее кресло, стоящее ближе всего в центру холла, а ещё самый лучший, бездарный модный журнал, лежащий на столике рядом — на самом деле он собирался звонить.       Он просто садится. Он просто открывает журнал. Номер ведь есть в его телефонной книге? В его прошлом не существует подобного дня так же, как не существует подобного опыта. Джейн, или иные омеги, с которым ему доводится знаться когда-то тогда, когда-то до прихода в его жизнь Локи — сравнить не получается и сравнивать не хочется. У затылка истинным призраком ощущается чужое прикосновение. Подле нюха не существует чужого феромона. А все же та вторая спальня в его квартире, что принадлежите, не сможет поистине стать таковой вновь, вероятно, уже никогда. Независимо от того, насколько любая влажная уборка сможет выкурить оттуда чужой запах? Его там нет. Локи нет там тоже.       Но место для него — всё ещё живо.       Тор же выбирает себе лучшее. Расположение ближе к выходу, обзор на весь холл, пара пустых соседних кресел… Самое главное — не проморгать; а ещё он вообще-то собирается позвонить, но среди всего волнения может лишь замереть взглядом на открытой странице журнала. Рассмотреть ее не удается. Они ведь действительно оба оказываются чрезвычайно безответственными в отношении того первого пункта брачного контракта? Тони говорит, что Локи уезжает. Тони говорит, что Локи собирается переехать во Францию с концами и больше не вернётся.       Согласится или откажет?       Тор не посмеет запретить ему уходить, потому что не имеет прав на него и никогда их не получит, но все же… Все те несколько будущих дней внеплановых отпускных, которые он может себе позволить — проведет ли он их среди единоличной поездки обратно до Бухареста или же среди запаха чужого лавового феромона?       Неизвестно сколько минут его молчаливого, взволнованного оцепенения спустя где-то в стороне звучит:       — Возможно, тебе стоит обдумать вариант с переездом. Здесь хорошо заботятся о конфиденциальности гостей, но если ты собираешься задержаться в Париже, не стоит оставаться в одном месте надолго, — негромкая интонация, твердая интонация, та самая интонация, что вряд ли западает Тору в память так уж сильно, но в настоящем моменте времени вспоминается за секунду. Его имя. Кудри его волос. И его дела… Резко подорваться с места не получается лишь по вине острого ступора, что заселяет его тело, а после сам поднимает ему голову и сам ее поворачивает. Тот самый бездарный модный журнал, в который Тор смотрит, не перелистывая ни единой страницы, на самом деле является отговоркой отвлечения для всего его волнения — реальность предлагает ту, что получше. С лицом Патрика. С именем Патрика. И с почти неразличимый присутствием кобуры под застегнутой, просторной рубашкой. Хватит ли Тору одного вопроса? Хватит ли Тору слов на любые вопросы? Он поднимает голову по зову того голоса, который успевает забыть и который определённо точно не ожидает встретить никогда больше — это случается уже. Это уже происходит. Оглядывая пространство за собственной спиной, Патрик вышагивает от одного из лифтов по холлу отеля рядом с Локи. Ровно по левую руку. Шаг в шаг. И звучит: — Конференция, конечно, ещё продолжается…       Конечно.       Определённо да.       Чего стоит все его, Тора, доверие к Локи? И как много фарса прячется в том дне, когда Локи выкрадывают? Патрик только собирается обернуться, и он определённо не выглядит взволнованным, и он выглядит сопровождающим, пускай даже до выхолощенной напряженности, присущей обычно Броку, ему чрезвычайно далеко — Тор переводит собственный взгляд к Локи. И изнутри тут же подёргивает легкой, привычной забавой от того, как Локи морщится точно Патрику в ответ. Слишком искренне. Слишком нарочито и показательно. Для того, что получить в собственные руки бесплатное недовольство, ему не приходится даже взгляд к Патрику поднимать от экрана своего телефона, в то время как самому Тору взгляда отвести просто не удается. Что сейчас, что среди своего выступления на конференции, Локи выглядит… Обычно? Обыденно восхитительно. Где-то там, с час назад или даже полтора, прямо посреди зала для конференций, у Тора позорно частит сердце, когда ведущий объявляет время Regeneratio и когда Локи поднимается на трибуну — от названного им самим имени и статуса владельца сети реабилитационных центров тишина воцаряется настолько плотная и глухая, что люди на паре средних мест, вероятно, даже слышат.       У Тора слишком громко, загнанно частит сердце. Он превращается в того самого, сумасшедше влюблённого подростка, которым никогда не был.       И цепляется взглядом за чужой, застегнутый наглухо, идеально сидящий пиджак. И цепляется слухом за спокойную, твердую интонацию. Но все же — взглядом цепляется чуть ли не в первую очередь. Потому что Локи замечает его, оглядывая гостей конференции, потому что Локи смотрит ему прямо в глаза несколько мгновений и улыбнуться ему оказывается будто бы настолько же непозволительно, насколько невозможным ощущается любое отсутствие мимической реакции. Тор ведь улыбается? У Тора ведь вздрагивает уголок губ? Локи идет классическая двойка точно не меньше, чем могла бы пойти тройка, но по личному, молчаливому мнению Тора ему идет вообще что угодно. Пока сам Локи выходит на трибуну. Пока сам Локи читает речь. Быть может, у других не получается, сам же Тор видит слишком отчетливо, не нуждаясь даже в ощущении запаха — страх, волнение и вся объемная тревога… Все, что он знает, является малостью: Локи собирается произнести речь и предоставить результаты Regeneratio вместе с собственной причастностью ещё на благотворительном вечере.       Тогда этого так и не случается.       В сегодняшнем дне? Regeneratio получает собственное лицо, взрывая десятки невидимых динамитных шашек в социальных сетях и личных блогах, потому что то лицо оказывается принадлежащим омеге. И он боится. И он выходит с выступлением все равно. Пока Тор не мыслит, но чувствует где-то под ребрами банальную малость — как мог бы он… Не влюбиться в Локи? Не восхищаться им? Или отказаться вмешаться в происходящее? Конференция проходит мирно, завершаясь все же почти базовой трагедией и актом унижения, потому что каждый из вопросов от представителей прессы является таковым. Никто из них не тратит и единой мысли на совесть, на мораль, на минимальное уважение, в то время как каждый второй низводит все достижения Regeneratio и всю борьбу за необходимый им всем мир до уровня ниже пояса. По крайней мере ни у кого не хватает бестактности, чтобы задать вопрос о том, с кем Локи спит? Тор не то чтобы действительно отказывается дожидаться подобного вопроса, да и, впрочем, Локи определённо точно не нуждается в том, чтобы кто угодно спасал его из этой ситуации, насколько бы омерзительна она ни была, но — его риторика. И те успехи, которых Regeneratio добивается в реабилитационных центрах для омег. И те успехи, которых собирается добиться в центрах для бет.       Кто будет следующим?       Локи не произносит этого, при том даже что его недосказанность оказывается для самого Тора ощутимой почти на самом кончике языка. Такой, как он, ведь не оставить никого подыхать среди того мира, чьим лицом является война? Локи выглядит обычно. Строгая, классическая двойка. Брюки привычного кроя и застегнутый наглухо пиджак. Выбеленная — рубашка… Тор проводит полчаса прошедшего утра, выхаживая по своему номеру в Mandarin Oriental и договариваясь о брони столика в Le Pre Catelan с обязательным видом на Эйфелеву башню, на конференции же понимает слишком банальное: ни эта, ни Пизанская, ни даже гребанная Китайская стена — ни единая великая древность в собственной мощи и исключительной красоте архитектуры не сможет сравниться с Локи, который произносит собственное имя и делает важное, важное, важное заявление.       У мира альф, выстроенного для альф, созданного для альф, благополучного лишь для альф и то сомнительно — есть конкурент теперь.       Что будут делать они? Как сильно испугаются? Социальные сети и личные блоги заполняются тем ядом, в сторону которого Тор так и не оборачивается, уже покидая зал для конференций, пока в нем самом не остается ничего… Кроме этой влюбленности. И всего этого волнения. Слова, которые он может сказать? Про семью, но в крайний момент выступления Локи все же вскидывает руку и предлагает — сделать это. Договорить. Не оставить недосказанности. Нанести им удар, с которым им придется жить и с которым придется умирать от мучительной, вечной агонии. Будет ли значить хоть что-то его поддержка или же не будет значить ничего, он является уже представителем того мира, что жесток и отвратителен, он не желает его представителем быть и он точно знает, но отнюдь не словами Ричарда — есть большее. Существует много более важное.       И Локи говорит тогда… Сейчас Патрику не отвечает. Только морщится в каком-то слишком искреннем, раздраженном переживании. Они вышагивают друг подле друга по холлу отеля, явно направляясь в сторону выхода — Тор забывает позвонить среди собственного волнения, Тор забывает хотя бы ради приличия и притворства пролистать пару страниц бездарного модного журнала, а ещё забывает вдохнуть. Это случается? Это происходит прямо сейчас? Ему нужно встать, вернуть журнал на столик и окликнуть Локи, но где-то у затылка точно издевкой дергает в тот миг, когда общая картинка становится более заметной чем точечное выражение чужого лица — Локи в шортах. В тёмно-синих, свободных, длинной чуть выше колена и…       Тор мелким, еле слышным звуком прочищает горло и поднимает взгляд назад к его лицу где-то в ту же секунду, когда понимает, что, вероятно, этот разговор, их будущий разговор, окажется самую малость сложнее, чем он предполагал.       А следом голосом Патрика звучит:       — Но не думаю, что там найдется ещё хоть кто-то такой же скандальный, как… Блять, — на самом деле он говорит не настолько громко, но послеполуденное время понедельника предлагает Тору определенную фору почти пустым холлом Fouquet’s Barrière Paris, а ещё тем местом, что он выбирает себе десяток минут назад. С обзором получше, поближе к выходу — чтобы просто не упустить. И ведь все равно почти упускает? Патрик останавливается, не успевая и, впрочем, не сильно торопясь схватить Локи за плечо, чтобы остановить и его тоже. Патрик замечает Тора. Как будет оправдываться, а все же…       Насколько сам Локи лжет Тору в действительности?       Он плут. Скрывать вещи, прятать вещи, уходить и лгать, что среди того движения нет бега — в этом определённо его суть, но отнюдь не в том, чтобы врать настолько бесстыдно. Разыскивать людей, которые обведут Тора вокруг пальца, притворяться выкраденным, а после… Тор не переводит к Патрику взгляда, лишь ради того, чтобы разглядеть тот миг посекундно — Локи останавливается посреди холла, реагируя на чужое торможение и брань, вскидывает глаза вперёд, а после поднимает голову. Уголок его губ вздрагивает в мелкой, вряд ли осознанной улыбке. Глаза становятся внимательными, почти настороженными. Жестокость или злоба? Раскрывшаяся ложь? Что все же случается с ним за все прошедшие месяцы, что происходит, как он переживает дурную голову почти встречающегося со смертью Бальдра и почему в тот вечер, в тот самый вечер среди апреля, Тор находит в коридоре этажа жилой башни двух дурней, играющих в UNO на полу.       Что ж. Ему определённо идут эти тёмно-синие, свободные шорты. И у Тора определённо вовсе не получается поверить в его предательство.       Как мог он не влюбиться или же как мог влюбиться настолько сильно, почти до слепоты — он кивает. Улыбается самым уголком губ в сдержанной манере переживания, что требует не показывать волнения. Не показывать, не показывать, не показывать ни в коем случае — да, у него есть автомобиль, да, он может взять себе несколько отгулов, но на самом деле у него нет и единого пункта плана о том, как станет он разбираться с самим собой, если получит отказ. На поверку это, правда, отчего-то пугает много меньше, чем сам факт необходимости подойти. Поздороваться. После пригласить на обед. Спросить про Патрика? Тот теряет собственное место, перетаптываясь с ноги на ногу нервным движением поверх каменной плиты пола и точно пытаясь удержать себя, чтобы не отступить к Локи за спину. Не то чтобы это читается на его лице. Не то чтобы Тор действительно станет угрожать ему или с ним говорить.       Вынудив себя физическим усилием все же сдвинуться с места, он тянется туловищем вперёд, сбрасывает бездарный модный журнал на столик, нарушая всю идеальность других, разложенных веером журналов, а после поднимается на ноги. Тишина не наступает. Откуда-то из-за стойки регистрации раздается негромкий звук входящего на стационарный телефон вызова. Открываются-закрываются двери входа, впуская в холл пару с чемоданами и ребенком. Следом раздается:       — Тут таааак красиво! — тонкоголосая, детская интонация разлетается в стороны, точно раня своей беззаботностью всю роскошность мрамора и свисающихся из-под потолка люстр, Тор же морщится почти неосознанно ей в ответ — вся эта роскошь находится меньше чем в шаге от вульгарности. И Локи явно не сам выбирает этот отель, но… Вздрагивает? Вряд ли потому что Тор уже направляется в его сторону. Отнюдь не потому что Патрик, еле держащийся, чтобы не заступить ему за спину, все же смеет коснуться его. Что-то не так? Что-то успевает случиться? Привычка всматриваться в него сживается с кожей Тора, глаголя о его собственной безопасности настолько же, насколько о безопасности Локи — это точно случается без его ведома. Это точно происходит его усилиями.       А Локи вздрагивает. Быстрым движением блокирует телефон, пряча его в карман шорт где-то на середине пути Тора. Ровняет спину. Детский топот проносится за той его спиной, устремляясь в сторону стойки регистрации, до которой сможет дотянуться разве что года через четыре, а может и через пять.       Но Патрику, с его напряженным перетаптыванием на месте, но все же Патрику, с его кобурой, спрятанной, почти невидимой под тканью застегнутой, просторной рубашки — ему точно есть чему поучиться у этого устремленного, детского топота. Хотя бы смелости?       Быть может, Тору стоит сделать то же самое, но все же он уже здесь, у него есть слова, у него есть кольцо внутри небольшой коробки черного бархата… И у него вновь позорно заходится сердце. Соврать себе, что все дело в чужих шортах и упоительной, но все же почти жестокой мысли о том, с какой легкостью можно было бы тронуть Локи за бедро под их тканью — у него вовсе не получается. Соврать Локи не получилось бы тоже. И проверять совершенно не приходится. Он просто подходит. Он говорит:       — Локи, — через миг понимая, что не знает, как с ним здороваться. Они ведь и не расставались? В его поднебесье все ещё была та спальня, что никогда уже не смогла бы принадлежать ему, пока на его руке все ещё было кольцо. Золотая полоска не социального конструкта, но обязательства. Сидящая по размеру. Отдающая — теплом. Остановившись в двух шагах, Тор тратит несколько мгновений на взгляд ему в глаза, а после поворачивает голову, добавляя: — Патрик.       Интонация меняется сама собой, обращайся металлическим звоном, и за это он определённо не станет извиняться. Как много сможет заметить? Ещё только отступая прочь от кресла, видит, как Патрик сжимает в кулак ту руку, которой собирался дотянуться до плеча Локи — покрытых не настолько давними, достаточно свежими шрамами пальцев не заметить не удается. Думать, впрочем, о том, где этот ублюдок мог их заиметь, совершенно не хочется. И заимел в обмен на что? Он пересекается с Тором взглядами сейчас и в его суровом лице много той лжи, на которую тело оказывается неспособно, когда он делает шаг в бок и все же оказывается позади Локи. Не за его спиной, нет-нет, ни в коем случае, он же все-таки альфа, но на четверть шага позади — Тор отказывается задавать вопросы, потому что не нуждается в ответах.       Разве что факты… Патрика быть здесь не должно точно. Быть может, Брок. Быть может, кто-то из старших альф из групп быстрого реагирования. Ни в коем случае — не Огун. Но Патрик? Прищурившись на несколько мгновений, Тор поджимает губы, на самом деле лишь пытаясь растянуть время невидимыми руками собственной мысли, что тот же слайм: у него есть, есть, есть слова и… Среди конференц-зала и глухой, плотной тишины, сопровождающей выступление Локи, ему действительно кажется, что люди на соседних местах слышат, как частит его сердце. Не то чтобы это оказывается так уж смущающе тогда.       К искреннему, важному самоуважению Тора, тот, возможно, слышный звук биения его сердца теряется в раздающемся от стойки регистрации детском голосе.       Перекрывая его, Локи говорит:       — Что ты делаешь здесь? — но все же определённо задаёт не тот вопрос, что скрывается на втором дне звуком, притворяясь то ли мертвым, то ли не существовавшим вовсе. Как будто ему действительно необходимо от Тора прятаться, а, впрочем — зачем? Здесь уже не Бухарест и вовсе не Румыния, но правила явно одинаковы в любой точке, что мира, что пространства, что времени. Его мысли или его намерения? Предпосылки, данность настоящего и последствия? Прозрачность. Понятность. И что-то точно было третьим, в то время как в интонации Локи не звучит того самого напряжения или той самой жесткости, которая появляется в его голосе теперь уже привычным движением в момент присутствия рядом Огуна или Тони. Тор лишь переводит к нему взгляд. Тор лишь смотрит на него в ответ, а после пожимает плечами — говорить о том, что Локи сам передал ему название отеля, в котором остановился, слишком глупо. Да и спрашивают его совершенно точно не об этом.       Каким будет ответ, когда спросит он сам: почему Локи переезжает?       Сейчас говорит только:       — Хотел пригласить тебя на обед. Если у тебя нет других планов… Я слышал в Le Pre Catelan неплохая кухня, — под чужом взглядом, что не ощущается прищуренным от внимания пистолетным дулом, оказывается на поверку не так волнительно, как было до. В течение всего прошедшего утра, в течение всего вчерашнего дня… Это просто Локи. Стоит в двух шагах от него, точно не прячет за собственным плечом Патрика, пускай Патрик очень пытается — и спрятаться, и одновременно выглядеть грозным. Нелепость. Что он вообще здесь делает? Тор приезжает, потому что Тони говорит о переезде Локи во Францию, Тор приезжает, потому что Тони просто приходит на семейный обед, не являясь частью семьи, и просто говорит — он сам с Локи больше не общается. Из-за лжи, из-за недомолвок, но на самом деле из самых глубин поганой, мерзкой трусости того прошлого, что имеет влияние на настоящее.       Фарбаути, например, заказывает и собственное имя, и собственную голову отцу Огуна.       Огун, например, ждёт из года в год до момента, пока Локи не закажет голову Лаувейя…       Как будто бы ему самому вовсе не за что мстить? Лишь трусость. При всем внешнем фасаде из выебонов и монополии на насилие, факты реальности их действий предлагают лишь это, в то время как Тор под конец выступления Локи — просто не думает. Его защита будет уместна? Его вмешательство необходимо? Тот самый омега, хрупкий, несчастный и оставленный кем-то на растерзание омерзительных вопросов представителей прессы, как же он справится без его, Тора, защиты? Локи не хрупкий. Вряд ли самый счастливый, но определённо не беспомощный и не слабый. Его риторика на протяжении всего выступления, что отличается от прошлого, на выпускном школы Траяна Лалеску, кардинально, выстраивает логическую линию повествования — Regeneratio помогает омегам из года в год, Regeneratio помогает ещё и бетам теперь.       Посмеет ли, ратуя за мир, спасти одних и бросить других умирать — никогда.       А Тор просто не обдумывает. Он присутствует, он слишком отчетливо слышит собственное имя, обернутое в безвинный белый саван «бывший супруг», но, насколько бы мерзким и унизительным все происходящее ни выглядело, Локи отлично справляется. И привычно не просит о поддержке там, где вряд ли забывает упомянуть — реабилитация для альф. Группы для альф. Помощь для альф. Сжигает ли он свой бестиарий? Ни в коем случае, и Тор не уверен даже, что глобально хоть что-то меняется, но есть вещи — которые важнее. В то время как Фандрал прочитывает его сообщение, отосланное по окончанию конференции, и оставляет Тора без очевидного ответа на достаточно риторический вопрос.       Чье имя несёт тот реабилитационный центр, в котором он находит для себя новые группы анонимных алкоголиков?       Сейчас Локи спрашивает без злобы и определённо не то, что звучит в реальности. Что же, что же, что же Тор делает здесь — зачем он приехал. Он хочет говорить? Он хочет предлагать? Он хочет напасть и биться? Он собирается преследовать, чтобы в конце концом изловить свой трофей и лишить его свободы? Он просто пересекает несколько стран за полутора суток, он просто привозит с собой слова и они являются много важнее, что банального кольца, что бесполезного столика с видом на Эйфелеву башню. Не социальный конструкт. Не обязательства перед обществом.       Лишь предложение и…       — Ты забронировал столик? — Локи задаёт собственный вопрос, на какой-то жалкий миг сбегая глазами в сторону стойки регистрации. Это не побег от Тора. Но это же — что-то успевает случиться. Оно читается в его позе, при том даже, что в ней отсутствует враждебность. Оно читается в его интонации, при том даже, что в ней отсутствует ненависть. От чего он бежит прочь из Бухареста и почему решает переселиться в Париж? Тор смотрит на него, не оборачиваясь к тому Патрику, что безнадобно притворяется, будто буравит его взглядом, на самом деле — так и не обретая возможности найти себе места. А вопросы ведь множатся… Не те, на которые Тор не сможет попросить ответы. Именно те, на которые требовать и изымать ответы ему не придется. Переезд, присутствие Патрика, согласие быть с ним семьей навсегда и в какой-то краткой печали вздрагивающие уголки чужих губ за секунду до того, как Локи возвращает к нему собственный взгляд — Тор не посмеет держать его, потому что не нуждается в этом сам и потому что Локи ему не принадлежит.       Но Тор спросит о причинах. Так же спокойно, как сейчас произносит:       — Да, бронь через полтора часа, — и это самая гнусная ложь, потому что он вообще не знает, сколько сейчас время. Он собирается сесть на одно из кресел в холле — и он садится. Он собирается достать из кармана телефон, чтобы позвонить Локи — и он берет в руки какой-то бездарный модный журнал, пытаясь притвориться хотя бы перед самим собой, что волнуется не так уж сильно. Ни единой страницы не перелистывает. Даже не запоминает той, на которую смотрит в задумчивости. И определённо не станет рассказывать об этом Локи, если по итогу они опоздают и их никуда не пустят, потому что Локи… Станет смеяться над ним? Сейчас разве что приоткрывает рот, будто бы в миг растерявшись. Просто смотрит в ответ, проходясь взглядом по лицу Тора в прикосновении узнавания, но заторможенности. Все дело, вероятно, в намерениях, но, впрочем — у Тора их нет. У Тора есть только слова. Что-либо важнее вряд ли может существовать. Он говорит: — Прогуляемся?       На время все же посмотреть придется. И, возможно, придется заменить прогулку — такси. А ещё нужно будет успеть поговорить до того, как они доберутся в Le Pre Catelan, потому что последнее, что нужно им обоим, это любой конфликт перед лицом чужих глаз. По причине присутствия Патрика здесь или же по причине отказа Локи? Тор приезжает, чтобы пообедать с ним — вот что он делает здесь, а у них обоих определённо нет какой-то традиции звать друг друга в ресторан, но это будто бы ощущается правильным. Вот есть он. Вот есть Локи. И для них в Le Pre Catelan забронирован столик с видом на Эйфелеву башню на двоих — через возможные, гипотетические полтора часа.       Что случится после? Что случится до? Что-то случится точно и без этого не обойдется, но Локи все же прикрывает рот, а после оборачивается к Патрику — Тор видит побег, тот самый, настоящий побег его взгляда, и он еле заметной болью колет где-то под ребрами. Любой же вопрос в его отношении явно остается неуместным, совершенно не подходящим по времени. А после звучит:       — Ты можешь быть свободен. Если что, я позвоню, — это есть часть того согласия, которое Тору нужно. Это есть демо-версия. Это ведь не будет последний их разговор? Он забывает перевести взгляд к Патрику, чтобы ещё разок грозно глянуть на него, потому что смотрит только на Локи. Изумрудный цвет глаз, ровный нос, тонкие, живые губы… Это фальшь, или это глупость, или это простое предчувствие, основанное на том, что ему отводятся пять с половиной месяцев на то, чтобы узнать этого омегу — что-то не в порядке. Прямо здесь, прямо сейчас, пока Патрик обещает почти клятвой быть на связи и разворачивается, уходя прочь, пока Локи вновь смотрит ему в ответ и пока улыбается.       Пластмассово.       А Тор видел однажды, как он хохотал от веселья…       Только один раз? Что-то не в порядке. Существует причина переезда. Существуют те несколько месяцев, на которые они не расстаются, но которые проводят вдали друг от друга. А ещё — Локи так и не звонит после того, как OdinsonGroup входит в шторм и переживает его. Как Тор успевает забыть об этом? Случайность. Сейчас же лишь кивает в сторону выхода, разворачивается, автоматическими движениями ног вышагивает. Раз-два, раз-два. Дотянуться до кармана брюк, глянуть на время, убедиться — что у них есть ещё час и двадцать минут. На выходе из отеля свернуть влево, чтобы сделать крюк через Эйфелеву башню.       Как будто бы Локи когда-либо нужны были подобные условности? Его вкус был много лучше и утонченнее.       — Работаешь с Патриком? — подле него и с ним плечом к плечу волнение действительно затихает, уменьшаясь в собственных масштабах, но полностью так и не уходит. Тор задает вопрос — потому что не знает, что сказать. У него ведь есть слова? Он точно кладет их в чемодан, он точно привозит их с собой и даже не забывает их в Mandarin Oriental, когда отправляется оттуда к Локи. И кольцо тоже не забывает. И время брони столика даже не просирает. Насколько хорошо справляется? Уменьшившееся в масштабах волнение открывает ему отличный вид на банальную, глупую, быть может, невозможность — тронуть Локи. Случайно задеть плечом? Взять за руку?       Они определённо точно не расстаются тогда, в феврале. Но насколько эта мысль является присущей лишь Тору… Париж пахнет выпечкой, июньским теплом и привычной пешеходной суматохой на улице. Где-то впереди, на перекрёстке у набережной Сены, идут ремонтный работы на маленьком клочке асфальта.       Локи в шортах.       И Тор почти чувствует весь собственный позор, как наяву, оттого, что на эту, фактически безобидную мысль хочется отвлечься посильнее, чтобы просто не думать — от Локи пахнет цитрусом. И он все того же роста. Уже услышал вопрос, значит сейчас повернет голову… И правда поворачивает. Мягкие локоны черных волос, лежащие на его плечах поверх белой ткани футболки, выглаживают ему тот самый затылок, что закрыт. Что ему сказать и как с ним говорить? Только когда Локи оборачивается, идя с ним плечом к плечу, Тор понимает, насколько в лоб спрашивает.       По крайней мере его интонация не содержит в себе ничего кроме интереса.       И Локи откликается, чуть морща нос:       — Брок притащил. Походу, сам увез его куда-то после того, что случилось, пальцы переломал, а потом приволок в качестве претендента… Мы тогда как раз строительную бригаду искали, а Броку надо было жопу свою прикрыть после отстрела и увольнения, — стоит ли верить лёгкости его слов, стоит ли верить ему вообще, при условии, что Тор уже знает его достаточно, а ещё знаком с ним хоть сколько-то долго — Локи умеет лгать. И Локи же является слишком плохим лжецом. Не поверить ему? Тор верит словам, отказываясь доверять вновь сбегающему прочь взгляду, который успевает тронуть его щеку и тут же спешно разыскивает для себя что-то, что угодно, на другой стороне улицы. Человек, вывеска, витрина или… Качнув головой, Локи вздыхает, добавляя чуть тише: — Поэтому теперь да. Патрик работает на меня и приехал со мной.       Но вместе они не работают. И не работали. И Тор — вовсе не успокаивается, потому что на самом деле не успевает ни разволноваться в отношении этого, ни тем более разозлиться или же заподозрить… Что-то не в порядке. Что-то происходит. И определенную роль играет то, что они давно не виделись, но — среди благотворительного вечера и в самом эпицентре спровоцированного Тимом скандала это не ощущается таковым. Тор волнуется и там тоже, Тор, конечно же, волнуется, сейчас же лишь сковано отступает в сторону, к Локи за спину, пропуская мимо себя группку подростков — среди прядей его волос не видно дрожи, но плечи все равно напрягаются.       По крайней мере Локи не работает вместе с Патриком? Тора это не успокаивает, он лишь мысленную галочку ставит — Патрик работает на Локи. Патрика приводит Брок. Regeneratio, оставаясь в определенных физических границах, все же является много большим пространством. И явно обретает свое имя то ли искупления, то ли шансов на него задолго до того, как случается сегодняшняя конференция…       — Из-за интервью Стива? Брок не поехал, я имею в виду, — поравнявшись с Локи вновь, Тор одергивает ту руку, что случайным, привычным движением уже тянется к спине Локи. Приобнять его, тронуть его и… Причина невозможности точно раздваивается где-то между личным волнением самого Тора и тем Локи, который точно лжет ему, оставаясь на дистанции недосягаемости. Лжет отсутствием в Бухаресте той угрозы, от которой бежит, или же лежит переданным через администратора названием отеля? Тор не забывает взять с собой слова, не забывает взять кольцо и даже не просирает время брони столика в Le Pre Catelan по случайности, а все же теряет — саму возможность придумать хоть какой-то план самоспасения, если услышит отказ.       Его жизнь определённо не сдвинется с собственной восьмерки качества. Только сердце разобьется в хлам.       — Тоже слышал? — бросив к нему кратким движением взгляд, Локи успевает удивленно приподнять брови, а после, будто обдумав что-то, кивает уже сам себе. Знает ли, что Тор дружит со Стивом, или просто не успевает забыть об этом за прошедшие три месяца? Тор случайно подвисает взглядом на мелком, черном волосе, что лежит поверх щеки Локи, выбившись из общей причёски, и даже бездарно мыслит, чтобы осторожно отвести его назад — потянувшись ладонью к волосам, Локи прочесывает их и то, что не было видением, исчезает. Тор отводит взгляд прочь, уже слыша: — Омерзительная херня.       Все дело в напряжении. Все дело в непонимании, что происходит. Или, быть может, все дело в том, что Локи так и не звонит в апреле? Ни в его шаге по тротуару улочки, ни в его голосе не слышится любого вида враждебности — ее отсутствие столь же очевидно, сколь очевиден его вновь и вновь сбегающий прочь взгляд. Где же, где же, где же прячется та спасительная мысль о его шортах и бедрах? Тор не пытается призвать ее ни единожды, разве что сетуя на отсутствие концентрации на ней и на всю необходимость выждать именно здесь и именно. Сейчас они выйдут к Сене, он найдет для них какое-нибудь не сильно многолюдное место или вроде того, а после… У него есть слова, но в ему в любом случае и при любом исходе придется идти в Le Pre Catelan, чтобы, как минимум, оплатить отмененную бронь.       Это ведь будет честно, не так ли? Настолько же, насколько честным будет любой высказанный языком фактов отказ Локи.       Чуть повысив голос, чтобы перекрыть звуки тех ремонтных работ и, кажется, отбойного молотка, к которым они приближаются, он говорит:       — Все должно хорошо пройти. Стив не позволит им раздуть это до скандала. Если что, я скинул ему номер Фандрала. Пресса побесится и поутихнет, — просто чтобы сказать что-то, просто чтобы заполнить собственным присутствием шум города, июньское тепло и сам запах… От Локи пахнет цитрусом. Но его феромон точно, точно, точно ведь к нему возвращается? Случайно отловив эту мысль, Тор поворачивает голову в его сторону, задевает взглядом уголок его глаз и щеку. Из-за ремонтного шума почти читает по губам, как звучит:       — Очень на это надеюсь, — и секунду спустя Локи просто отворачивается в противоположную от него сторону, будто засматриваясь на одну из тех витрин, мимо которых они идут. Мелкая, болезненная искра где-то под ребрами достаётся — Тору. По чьей вине и по чьей ответственности? Он мог опоздать на несколько месяцев, он мог прийти попусту, он мог прийти несвоевременно, а ещё, быть может, ему совершенно точно не стоило приходить и он просто что-то не так понял — в гостиной его поднебесья три пулевых в стене и алый, кровавый крест их поцелуя на полу. В его квартире есть спальня тех территорий, что ему не принадлежат. На крыше его жилой башни остается воспоминание того вечера, в котором Локи рыдает в его руках, признаваясь: он просто хотел семью.       Но Лаувей отказался злом.       А Фарбаути мертв и ни обвинить, ни осудить его не получится вовсе.       Бальдр — болезный.       Тюр с Бюлейстом — о них лучше вообще не заговаривать.       Как много раз за все прошедшие между ними пять с половиной месяцев Тор видит Локи рыдающим настолько жестоко и больно? Будто бы в течку. Будто бы… Ни разу больше? Сейчас лишь вздыхает, уже остановившись на пешеходном переходе, и между делом прочесывает пальцами волосы на том собственном затылке, который чрезвычайно скучает: ночь после благотворительного вечера и жестокости Хелла, или их общие выходные утра, их ужины, их совместный просмотр фильмов или заказанные на двоих столики в NOR, а все же — та жизнь, которую им удается создать.       И нежное, неспешного интереса прикосновение тонких пальцев к его затылку…       Улица завершается не так быстро, как ему бы хотелось, и весь остаток пути до набережной Сены проходит в молчании. На мелком куске асфальта у пешеходного перехода грохочут ремонтные работы, в которых Тор совершенно точно не разбирается — засматривается все равно, когда они с Локи тормозят перед лицом света запрета на переход улицы. Как под нещадными ударами отбойного молотка крошатся какие-то куски старого бетона и с какой жесткостью тот молоток держит ремонтник… После того, как вычистит все застарелое, вместе с другими будет укладывать новый асфальт.       После того, как Тор спросит, ему ведь не придется ехать обратно до Бухареста в одиночку, правда? Сенд арендует ему Toyota Highlander на три ряда сидений в салоне и два из них отлично складываются, освобождая место для сна, но, если реальность окажется жестока, Тор никогда ему не расскажет — спал один, когда ехал до Парижа.       Спал один. Когда ехал назад.       Унижение или все же реальность отсутствия истинности? А они ведь обсуждают это. Они с Локи ведь правда обсуждают это на той второй их встрече в конце августа, в NOR. Тор тогда по-глупости и собственной слепоте вступается за собственные отношения с Джейном, ещё не зная, как знатно сам факт присутствия Локи рядом проедется по всей его застарелой боли. Как вечно быть сильным, как вечно быть самым лучшим, самым богатым, отлично трахаться, отлично исполнять все бездарные общественные требования и побеждать в любой драке, не произнося вслух слов о том, что он в общем-то не хотел участвовать… Но, впрочем. Лишь единое — как много усилий Локи, этому самому Локи, с которым Тор знакомится достаточно близко и историю которого знает достаточно хорошо, вот ему как много усилий требуется, чтобы произнести свое «это было хорошо»? Он произносит все равно. Не ради успокоения Тора, но ради того самого языка фактов, о котором однажды или даже несколько раз высказывается: ему нравится это в Торе.       Нравится ли ему все остальное? Тор просто засматривается на десяток секунд или два, не замечая, как толпа устремляется вперёд по пешеходному переходу, обтекая его, что тот же косяк рыб — след крови одной тонущей, раненной особи. И жизнь продолжается. След смерти скоро будет унесен течением. Свет движения загорается, свет движения гаснет и лишь по велению какого-то торопыги беты, что пытается то ли заскочить в последний вагон, то ли успеть перебежать дорогу, попутно задевая его плечом, Тор вздрагивает. Промаргивается. И слишком быстро понимает всю суть ситуации — разволноваться так и не успевает.       Тот самый Локи, что явно уже успел бы дойти до самой границы Сены и набережной, находящихся за пешеходным переходом, стоит рядом.       Тоже задумчиво смотрит на ремонтные работы.       Обернувшись вправо, себе за плечо, Тор находит его и улыбается самыми уголками губ по совершенно нелепой случайности — по ней же они встречаются в первый раз в конце августа прошлого года. Пройдет ещё чуть меньше трех месяцев и наберется полный год. Их знакомства? Их может уже не существовать вовсе, но Тор так и не отводит взгляда от его лица. Продолжает смотреть на него, пока Локи следит за толстыми, растрескивающимися пластами асфальта. Когда свет движения загорается вновь, Тор осторожно опускает ладонь ему на поясницу.       Насколько большой ложью является его задумчивый взгляд на самом деле? От прикосновения Локи не вздрагивает. Кратко, еле заметно кивает. И они переходят дорогу вместе, оказываясь на набережной Сены. Здесь не становится тише, здесь не становится меньше людей, пускай даже вид на Эйфелеву башню и правда оказывается хорош — Тор убирает руку прочь от ткани чужой футболки ещё до того, как они заступают на пешеходный переход. На кончиках пальцев не чувствует ни зуда, ни следа чужой кожи.       На них нет ничего.       Локи неожиданно говорит:       — Что ты делаешь здесь на самом деле? — и Тору действительно кажется, что он продолжает идти, но ощущение оказывается обманчивым сразу же. Локи доходит до каменного ограждения набережной. Останавливается тут. Осторожно укладывает руку на поверхность ограждения. Из Тора явно выходит отвратительный, просто ужасный романтик, не так ли? Влево и вправо бежит живая, полная автомобилей парижская улица, теперь уже чуть вдалеке все так же звучат ремонтные работы и… По крайней мере здесь есть ряд деревьев, ограждающий тротуар от дороги. По крайней мере тротуар широкий и людей, идущих мимо, не так много. По крайней мере Тор не забывает взять с собой слова — он засовывает руки в карманы, становясь слева от Локи, и определённо не отказывается прикасаться к каменному заграждению, но все же так его и не трогает. Смотрит на Сену несколько секунд, выглаживая бархатный черный край коробочки с кольцом где-то внутри собственного переднего кармана. Успевает ли его молчание оказаться воспринятым неправильно или нет, но Локи все же добавляет: — Помимо того, что ты хотел пригласить меня на обед, Тор.       — Тони сказал, что ты переезжаешь во Францию. И я… — вообще-то он хочет сказать не это, вообще-то он даже не хочет отвечать так быстро и к тому же его слова звучат слишком очевидной, полностью бездарной отговоркой, но — Тор говорит. И тут же замечает краем глаза, как Локи дергается, оборачиваясь к нему рывком. Договорить ему так и не удается. Поверх всех важных, не успевших родиться дополнений звучит почти пораженное:       — Что?! И ты поверил ему?! — лишь на миг напряжение просто лопается. То, что есть будто бы в них обоих. То, что есть будто бы между ними. Волосы Локи чуть подлетают в воздух от резкого движения головы, а изумрудные глаза словно и правда оставляют видимый цветной след в пространстве — искрой жизни. Живости. Всего того, чем точно были наполнены их пять с половиной месяцев друг подле друга. Всего того, чего больше не существовало? Тор замирает с приоткрытым ртом, забывая сделать даже банальный вдох и лишь глядя на то, как Локи морщится то ли раздражением, то ли истинной веселостью, а после жмурится. И бросает: — Боги, вот ведь дряхлый брехун, — но много важнее — он улыбается. И все же никуда не уезжает? Тор случайно начинает отставать всеми собственными мыслями за тем, что происходит прямо сейчас его глазами. Просто замирает. Лишь большим пальцем так и выглаживая бархатный черный бок коробочки с кольцом где-то внутри кармана джинсов. А Локи никуда не уезжает. Локи вовсе не бежит. Стоило ли тогда ехать за ним через несколько стран? Позволив себе саркастичный и все же кусачий точно в сторону Тони смешок, Локи вздыхает, а после говорит: — Бухарест — мой дом, Тор. Там моя работа, моя жизнь. Я не собираюсь уезжать оттуда, так что ты…       Его светлая ладонь остается лежать на поверхности каменного ограждения. Он в шортах, белой футболке с каким-то принтом, на который Тор обращается внимание единожды и тут же забывает об этом, а ещё на нем есть какая-то обувь. И он точно говорит что-то — замолкает сам собой, так и не договаривая. Слов о том, что Тору не о чем волноваться? Слов о том, что Тор приехал зря? Локи просто не договаривает. Замолкает, будто смятенно отступая в сторону, ближе к каменному заграждению.       Взгляд, правда, в этот раз уже не отводит.       Тор говорит:       — Я предполагал, что это было ложью… И вместе с этим, — на самом деле он, конечно же, лжет. Он поверил. Тони сказал и он поверил, но даже не смотря на это слишком лицемерно было бы помыслить, что он приехал зря. Или попросту глупо? Или попросту смешно? Локи так и не отводит взгляда в сторону, замирая на собственном месте. Испуганным не выглядит, но как будто бы действительно перестает дышать… Тор улыбается ему самыми уголками губ, через силу придавливая волнение на какую-то необходимую глубину, и добавляет: — Я много думал о том, что было между нами. Как это было, как это закончилось… И что я могу предложить тебе сейчас, — это оказывается много сложнее, чем можно было бы предположить, и облегчение не приходит. Он замечает краем глаза, как ладонь Локи сжимается в кулак поверх камня ограждения. И, кажется, где-то по ту сторону Сены какой-то костюмированный мим пытается на набережной выбраться из невидимого куба. Париж пахнет июнем — чем дольше Локи смотрит на него, тем более растерянным становится. Ещё секунда, быть может, две и он окажется напуганным. Видя это слишком отчетливо, Тор говорит: — Я определённо не планировал влюбляться в тебя, но все же это случилось со мной.       У него не будет права просить. Никто не выдаст ему права умолять. В первую очередь он сам? В одной его руке слова, в другой — кольцо; но все же в обеих лишь предложение, пока сердце в груди замирает до неразличимого стука, словно прибитое к ребрам всем городским шумом. Его грохот расслышать не удастся, даже если выключить все звуки мира. Привычный и знакомый, но вряд ли уместный смешок Локи будет слышен, даже если их все включить на максимальную громкость. Или его голос? Лишь его слова, которые раздаются у Тора перед глазами уже:       — О да, не беспокойся, я не забыл, что тебя привлекают мои бедра и… — эти слова повисают в видимом пространстве почти различимыми буквами, подвешенными на тонкие нити. Все дело в шортах? Ощущение его голоса. Звук его прикосновения. Сама суть запаха — дело не в том, что он горчит на кончике языка при вдохе. Дело в том, кому он принадлежит. Раньше, вчера, завтра или прямо сейчас. Локи кривит губы в пластмассовой, совершенно не искренней усмешке и отводит взгляд прочь, а ещё точно намеревается повернуться в сторону Сены, но все же.       Тор не помнит, когда в последний раз был настолько влюблен, потому что не был. И теперь Тор знает, что Локи остается в Бухаресте, потому что не собирался переезжать.       И прямо здесь, прямо сейчас Тор все же говорит:       — Ты, — растрепанный пучок волос, перетянутых резинкой на затылке по утрам, или то раздражение, с которым он закатывает глаза, вероятно, по десять раз на каждые десят минут присутствия Брока рядом. Синтетический аромат цитрусов, синтетический аромат кофе, коллекция кружек, коллекция книг или сдавленный, вплавляющийся Тору в кожу плеча стон удовольствия. Легкий смех, табачный запах на кончиках пальцев, каждый тяжелый вздох перед привычным, обязательный выездом на очередной благотворительный вечер или каждый из тех поцелуев в щеку, в которых благодарности всегда много меньше, чем великой чести оказываемого доверия. Это ведь всё? Локи так и не отворачивается. Его взгляд замирает где-то на середине пути от одного края неизвестности до другого, а после он сглатывает. Напряженно сжимает зубы. Тор смотрит слишком внимательно, чтобы видеть, и слушать будет так же, когда прозвучит… Он ведь не может оказаться единственным, кто позволяет себе всю эту ужасную безответственность в отношении самого первого пункта их брачного контракта? Он ведь не может оказаться таким идиотом, а?! Он говорит: — Меня привлекаешь ты, — потому что нет смысла больше ни прятать этого, ни скрывать, ни обходиться какими-то недомолвками. Все его намерения являются лишь предложением. Все его планы на Le Pre Catelan или же на совместную поездку назад до Бухареста, вообще любые из тех его планов, которые он так сильно старался не строить, чтобы после не разочароваться — плевать. Он может выдумать новые. Он может отменить старые. Локи поворачивает к нему голову медленно, только опоздать ему так и не удается: вытащив из кармана коробочку черного бархата, Тор открывает ее перед ним и говорит: — И я хочу предложить тебе стать моей семьей.       Вот оно — его слово. Вот оно — все, что у него есть. Если бы то была Канада или Австралия? Он поплыл бы. Потому что были вещи, что не стоили никаких денег, при этом оставаясь дороже чего угодно иного. К примеру, вся идеальность его жизни — она больше не была возможна, она больше не была осуществима для него в полной мере без присутствия спящего в его постели вулканического жерла по утрам будней.       Восьмерка качества тоже была хороша.       А Локи, к слову, так и не позвонил… Должен ли был? Он поворачивает голову назад, он смотрит на Тора несколько мгновений, а после опускает глаза к кольцу — Тор видит, как его брови приподнимаются в удивлении и как оно, то самое удивление, замещает собой эмоцию, что вот-вот достигнет ужаса где-то среди его глаз. Локи выдавливает из себя еле-еле:       — Как ты… Поверить не могу, что ты купил то же самое кольцо, — в его интонации, правда, не остается места для смеха. И Тор не опускается на одно колено. И с Эйфелевой башней все выходит как-то совершенно криво. Она как бы здесь и как бы стоит, но им оказывается чрезвычайно не до нее. Будет ли Локи смеяться после, когда Тор скажет ему: он помнил, что ему не нравится эта пошлость подкатов, и всё равно повёл его этой дорогой… Сейчас не смеётся. Только смотрит на кольцо, поджимая губы почти до побеления и не произнося ни единого слова.       Тор говорит свое:       — Скорее уж нашел по счастливой случайности, — определённо не собираясь уделять внимания ни блюющим котам, ни своим прогулкам с Натаниелем, ни чему-либо ещё. Париж пахнет июнем. Где-то в стороне идут ремонтные работы. Мимо них — проходит пара каких-то альф-подростков и они нагло скалятся ему, вызывая легкое желание раздать пару-тройку подзатыльников. С места Тор, правда, так и не сдвигается. Все ещё глядя на Локи, спрашивает чуть тише: — Что скажешь мне?       Что-то успевает случиться. Что-то успевает произойти. У Локи кратко дергается рука, будто в слишком присущем ему желании обнять собственный бок, но кулак так и остается лежат поверх камня ограждения. А Тор просто смотрит. Ему в глаза. Или на него всего. На то самое, слишком большое сомнение, что читается на омежьем лице слишком разборчиво. И на выбеленную от напряжения нижнюю губу, которая совершенно точно — не дрожит. Пока каждая, каждая, каждая новая секунда чужого молчания самому Тору точно натягивает до той самой дрожи единый нерв за другим… Это молчание длится не так уж долго. Глубоко вдохнув, Локи все же поднимает к нему собственный взгляд, отдирая его от кольца.       А после звучит:       — Я никогда за тебя не выйду, — и Тор почти ощущает ту самую, острую, насмешливую и саркастичную жалость, потому что ему не удастся посмотреть на выражения лица Фандрала, узнающего о том, как он обосрался со своими советами — Фандрал не узнает. Это не его дело. Это личное самого Тора. И это — тот самый Локи, что стоит перед ним, что смотрит ему прямо в глаза, а ещё говорит: свадьбу можно не планировать. Весь очередной фарс, все нелепые букеты, все тупые таблицы Excel, все наряды, стол, музыка, танец и списки гостей… Все это оказывается перечеркнуто в миг. Тор, правда, не успевает даже отослать мысленной благодарности богам, потому что следом звучит: — И нам определённо нужен будет новый брачный контракт… — чуть тише, чуть с большей дрожью в интонации и во взгляде. Уголки его губ вздрагивают тоже. Но Тор забывает улыбнуться в ответ, просто чувствуя, как неожиданно и резко ему становится совершенно спокойно. Что-то точно успело случиться, что-то точно успело произойти, но Локи — уже соглашается на его предложение, а значит все то является ерундой. Потому что под конец звучит: — Дорогой.       И, пожалуй, это ощущается даже вкусно. Позабыто за прошедшие три месяца, но настолько правильно. Рассмеявшись в попытке спрятать хоть куда-нибудь легкий укол смущения, Тор откликается согласным:       — Он определённо будет нужен нам, дорогой, — и просто защелкивает крышку коробочки с кольцом, протягивая ее Локи. Тот улыбается чуть шире, забирая ее, потому что — пять с половиной месяцев. И три с половиной дополнительных, которые они упускают. Но Тор все ещё слишком хорошо знает его. И Тор же слишком хорошо знает их обоих, интересуясь сразу, как только кольцо прячется где-то у Локи в кармане шорт: — Ты уже купил обратные билеты до Бухареста?       От напряжения не остается и следа, но на самом деле это чрезвычайное вранье. Они определённо не расстаются на все прошедшие месяцы, но необходимость вновь вернуться к тому, что у них было — займёт время. Как будто бы только Локи нуждается в вопросах с двойным дном? Тор тоже. Они не сильно-то друг от друга отличаются. Они на самом деле очень похожи, пускай временами у них очень мало точек соприкосновения. Какие-то вещи, какие-то дела, какие-то интересы, а ещё все то время, без работы и без чужого присутствия, что каждый из них готов выделить, чтобы вернуться к…       Локи говорит, уже опираясь бедром о камень ограждения:       — Это зависит от того, найдется ли у тебя время отвезти меня в римский McDonald’s, — и Тор перестраивает их обратный маршрут до Бухареста мысленно даже до того, как успевает негромко рассмеяться ему в ответ и качнуть головой. Ему потребуется ещё два дня? Ему потребуется вся рабочая неделя? Для начала ему бы надо признаться, что он специально повел Локи длиной дорогой, чтобы разыграть тупую, романтичную сцену, а в процессе успел о ней нахуй забыть. После ему нужно будет то ли выискать правильный вопрос, то ли дождаться момента, потому что… Локи лжет ему. Смотрит на него, смотрит ему прямо в глаза, а ещё улыбается самыми уголками губ с какой-то затаенной хитринкой, и все же лжет.       Что-то успевает случиться, и оно никак не связано с тем его переездом в Париж, которого и быть не могло. Что-то успевает произойти, и оно может быть связано с чем угодно, а все же… UNO? Поведя плечами, Тор кивает ему пару раз, будто болванчик. Уже указывая куда-то вперед, в те места, в которых он точно заблудится, если не достанет телефон и не откроет карты, он говорит:       — Я отвезу тебя куда угодно, если ты скажешь мне, как туда доехать.       Локи смеётся в ответ. И Локи принимает кольцо. И Локи соглашается стать ему семьей.       И Локи — лжет. ~~~