То, что не убивает

Андерсон метался по холодному, облицованному плиткой карцеру, словно тигр в клетке. В груди клокотала обжигающая ярость, требующая обрушится на виновных со всей своей мощью. Мысленно Хэнк тупой ножовкой отпиливал головы Златко и его шайке, но наяву он лишь бессильно сжимал трясущиеся кулаки. А Бен? Он знал, что Перкинс задумал сделать с Коннором и молчал, или услышал постфактум? Если первое, то это настоящее предательство, Хэнк ведь считал его своим другом, и вообще не способным на такую подлость: позволить выродкам надругаться над хорошим парнем. В эту ночь, измеряя шагами тёмное морозное помещение, Андерсон так и не сомкнул глаз. А утром проигнорировал скудный завтрак: кусок в горло не лез, а во рту горчила желчь. Когда Хэнк думал о случившемся, его начинало мутить и кружилась голова, он знал какими мерзавцами были Златко и Тодд. Златко сидел три пожизненных за изощрённые убийства, жертв которых он предварительно пытал. Андерсон не сомневался, что вырезать на коже Коннора ругательство и выжечь круг на виске было его идеей. А Тодд наркоман и убийца, порешивший своих жену и дочь в ночь, когда они пытались от него сбежать, и потом долго прятавший их трупы у себя в подвале. Андерсона выпустили из карцера только через неделю изрядно исхудавшего и осунувшегося. Бен открыл камеру и хотел что-то сказать, но Хэнк одёрнул его самым тяжелым взглядом, на который был способен, и Коллинз, покраснев, опустил глаза. Он знал! А теперь стыдится. Чтобы не врезать Бену мешали наручники. - Я ничего не мог сделать, Хэнк, было уже поздно. Я никак не мог помочь, ты тоже, - умоляюще произнёс Бен, когда они дошли до рабочего цеха. – Не вини меня и не казнись сам. Андерсон был на таком взводе, что не хотел слушать, поэтому только фыркнул, потирая запястья. - Клянусь, Хэнк, я не…- оборвав мысль, Коллинз ушёл. Когда время подходило к обеду, Андерсон, повернувшись к камере наблюдения спиной, вынул из механизма станка коленвал и спрятал его за пазуху. Выражение «месть – блюдо, которое подаётся холодным» Хэнк считал дерьмом собачим, отмазкой слабаков, которые не могут постоять за себя, поэтому сам он решил действовать при первой же возможности. Он смотрел на жрущих свой обед Златко и Тодда исподлобья, выбирая момент, когда напасть будет удобнее всего. Холодный металл коленвала уже нагрелся в судорожно сжимавшей его ладони, когда охранники отвлеклись на перебранку у линии раздачи. Андерсон перехватил крепче коленвал и двинулся в сторону Златко. - Хэнк, - позвал за спиной знакомый сиплый голос. Осунувшийся, бледный Коннор с впалыми глазами и синяками под ними, осуждающе смотрел на руку Андерсона, в которой тот сжимал железяку. - Не надо, Хэнк, - покачав головой, произнёс Коннор, забирая у Андерсона коленвал. – Это ничего не решит. Не то чтобы я сам не думал об этом: за время в госпитале я спланировал несколько способов прикончить их, не оставив следа. Но тогда я бы стал таким же преступником и достойным этого места. И потом, Хэнк, они ведь лишь орудие в чужих руках. Я решил, что буду искать возмездия не среди зеков, а в административном корпусе. Из помещения будто выкачали весь воздух. Андерсону казалось, что его оборвали на полпути, как бывает, когда ты голодный и пытаешься сделать первый укус от горячей пиццы, но кто-то звонит в дверь. Чувство полного неудовлетворения. Однако Коннор был прав и рассуждал довольно здраво для человека в его положении. Хэнк за всю жизнь много повидал, поэтому смотрел на Коннора и хотел спросить о его самочувствии, нет ли признаков депрессии и тревожного состояния, но вместо этого он глупо спросил: - Ты в порядке? - Нет, мужик. Я охренительно далек от того, чтобы быть в порядке. Андерсон не сразу понял отсылку к «Криминальному чтиву» Тарантино, а когда до него дошло, он дружески слегка толкнул ухмыляющегося Коннора в плечо: - Я ведь серьёзно! Как ты? - В норме, лейтенант, - ответил Коннор, и напускная веселость спала с его лица. – Справлюсь. После академии я брал курс по психологии жертв насилия, - он запнулся и отвёл взгляд. – В общем, я не стану накладывать на себя руки или бросаться во все тяжкие. Не волнуйтесь насчет этого. - Хорошо, - выдохнул Хэнк. – Если что, то всегда можешь на меня рассчитывать. - Спасибо, лейтенант, за поддержку. Я очень ценю вашу заботу, - свои слова Коннор подтверждал полным преданности и благодарности взглядом. *** Наступил ноябрь, и первые снежинки закружились даже над таким проклятым местом, как Вудленд. Андерсон с Коннором жили в постоянном ожидании нападения, но Перкинс затаился, как и Фаулер, к своему удивлению натолкнувшийся на невиданную до селе бюрократическую машину, всю мощь которой обрушили на проталкивающих дело вверх людей Джеффри. Боже, благослови Америку. - Ты не хотел бы как-то спрятать это? – спросил Саймон у Коннора, указывая на не скрываемый лямками простой майки шрам в виде слова «шлюха». Они: Хэнк, Коннор, Маркус и Саймон, сидели в тюремном спортзале, где из всех тренажеров были только штанга, скамья для пресса и шведская стенка, а еще немного инвентаря, вроде гирь и гантелей. - Что ты имеешь в виду? – нахмурился Коннор, сведя брови у переносицы. Хэнк ещё долго после случившегося присматривался к Коннору, ожидая обнаружить признаки депрессии и саморазрушения, и у Коннора очевидно было ПТСР. Он мог зависнуть, уставившись в одну точку (когда Андерсон спрашивал его всё ли в порядке, тот отвечал, что просто задумался о расследовании), или начать нервничать, если подойти к нему из-за спины или нарушить личное пространство. Но, кажется, он и сам понимал, что не в порядке, поэтому боролся. Коннор надломился, но не сломался. - Ничего такого, - поднял руки, словно сдаваясь, Саймон. – Я просто подумал о тату. Рядом оживился Маркус, чьи художественные таланты пригодились в тюрьме как нельзя кстати: татуировки он бил лучше всех, что можно было устраивать выставки, свозя в галереи тот сброд, что Маркус успел тут изрисовать, как экспонаты. - Могу набить тебе точный портрет твоей девушки, что скажешь? – уже примериваясь и оценивая взглядом фронт работ, спросил Маркус. - Не думаю, что лицо Норт поверх слова «шлюха» – хорошая идея, - покачал головой Коннор. Спорить никто не стал. И всё же на татуировку Коннор согласился, и хоть Маркус предлагал что-то с глубоким философским смыслом и символизмом, Коннор попросил незамысловатый узор, лишь бы только перекрывал уродливый шрам. - Ты в порядке? – спросил Маркус, принимаясь за дело и заметив слишком напряженные мышцы на спине Коннора. – Боишься игл? - Нет, всё нормально, продолжай, - произнёс Коннор, с явным усилием сбрасывая оцепенение. Хэнк сжал челюсть и отвёл взгляд. *** Для середины ноября на улице было довольно холодно, морозный ветер кусал лицо, а изо рта шёл пар. Они с Коннором бродили по посыпанному скорее инеем, чем снегом тюремному двору, спрятав руки в карманы и зарывшись в воротники курток. Обычно в такие прогулки текла беседа или обсуждение чего-то важного, подальше от чьих-то ушей, но теперь Коннор молчал, погрузившись в свои мысли. Хэнк решил, что не будет трогать его, иногда просто вместе помолчать гораздо важнее, чем клещами вытаскивать из человека переживания. Когда умер Коул, Хэнк едва помнил себя, горе настолько затопило его, что всё вокруг казалось расплывчатым, туманным, словно запотевшее стекло. Алкоголь был единственным наркозом от той всепоглощающей боли, которая пульсировала в его развороченной, кровоточащей открытой ране в том месте, где должно быть сердце. И все волновались за Хэнка, пытались вытащить, дать новый импульс, но это только ожесточало, все эти помощники казались назойливыми мухами в конце августа. Хэнк отмахивался от них и снова шёл заливать горе. Первой сдалась жена. Она стояла, скрестив руки на груди, пока Андерсон блевал, склонившись над унитазом, и смотрела уставшим, больным взглядом. В гостиной уже стояли упакованные чемоданы, а за дверью сигналило такси. - Я больше не могу, - сказала тогда она. – Не ты один потерял сына. Но ты решил не делить эту страшную боль на двоих, а упиваешься ей в одиночку. В тот день у операционной я потеряла вас обоих. Она ушла, а Хэнк даже не попытался её удержать. Как ни странно, но старина Фаулер оставался с ним дольше всех и с ослиным упрямством продолжал попытки встряхнуть Андерсона, прикрыть косяки, вытащить из заварушки, но, в конце концов, и он был не всесилен. Хэнк пристрелил хирурга, на такое глаз не закрыть. Андерсон, мучимый похмельем, ввалился в бар Джимми, а там сидел ОН. Курил красный лёд и смеялся, запрокидывая голову. А Коул уже не посмеётся ни из-за первый А+ в средней школе, ни на балу в старшей. Не женится, не подарит Хэнку внуков. А этот горе-хирург, как ни в чем не бывало, сидел в окружении дружков, торчал наркоту и наслаждался жизнью. Почему-то именно этот момент Хэнк помнил досконально, до последней секунды, словно тело само передвигалось в пространстве, а Андерсон смотрел на себя точно со стороны. Вот он достаёт из кармана Магнум, подходит к шумной компании, зовёт ненавистного хирурга, он поворачивается, и Хэнк стреляет точно между аккуратных бровей. Ещё и ещё. Стало ли Андерсону легче? Нет. Коула по-прежнему не было рядом, а мозги виновника в его смерти на закопчённой стене бара не принесли никакого удовлетворения. Возможно, если бы тогда Хэнк так не упивался своим горем, а позволил помочь себе, то всё могло сложиться по-другому, но он оттолкнул от себя всех, кто пытался быть рядом. Поэтому собственное решение не трогать Коннора – дерьмо полное и ничем не поможет, но Хэнк шёл молча и не трогал его. Просто потому что помнил, как ненавидел тех, кто лез к нему тогда с заботой. - Лейтенант, меня кое-что беспокоит, личное. Могу я с вами поделиться? – наконец, нарушил молчание Коннор и, сведя брови, посмотрел на Андерсона. - Конечно, всегда пожалуйста, - ответил Хэнк, пытаясь скрыть напряжение. - В госпитале, после инцидента, я чувствовал себя таким разбитым. Я лежал и жалел, что ввязался во всё, что полез в расследование, что если бы не моя принципиальность, я бы не пережил насилие, не валялся на больничной койке в засаленной годами палате, а наслаждался бы свободой в объятиях Норт, я ведь так по ней соскучился, - Коннор перевёл дыхание, стараясь не встречаться взглядом с Хэнком. – А теперь мне кажутся все эти мысли такими мелочными, мне стыдно, что я просто допускал возможность невмешательства. Андерсон положил руку Коннору на плечо, сжав его в жесте скромной поддержки, и сказал: - Коннор, не хотеть пиздеца – нормально. Сожалеть о случившемся пиздеце – тоже, ты всего лишь человек. Вспомни Библию, Иисус перед казнью просил Бога «да минует меня чаша сия»… Не смотри так, я лишь к тому, что раз уж сын Божий давал слабину, то куда уж нам, простым смертным. Мышцы под ладонью Андерсона расслабились, очевидно, посыл дошел до Коннора, и его попустило. Хэнк понимал и не осуждал, ни после того дерьма, что пережил Коннор, который всё равно хорошо держался. *** Этот день всё же настал, на Хэнка напали и хорошенько отделали. Он шёл к себе в цех, когда в узком коридоре, соединяющем блок С и производственные помещения, на пути встали плотные ребята в форме охраны, хотя Андерсон не помнил, чтоб тут такие работали. Били молча и не гнушаясь грязных приёмов, а закончив, один из них спокойным голосом (у этих детин даже дыхание не сбилось) произнёс: - Если не отступишься, в следующий раз убьём. В тот день Хэнк старался не показывать свою побитую физиономию Коннору, потому что тот сразу начал бы казнить себя, но вечером Коннор сам нашел его в цехе. Он еле стоял, держась о косяк, у него носом шла кровь, и дрожал он так, словно держался за оголенный провод в много-много вольт. - Хэнк, мне нужна помощь, - сказав это, Коннор стал оседать на пыльный бетонный пол. Андерсон едва успел подскочить к нему, чтобы поддержать. Его точно не избили, это было что-то другое. Лицо Коннора было в испарине, капилляры в глазных яблоках полопаны, а красное кольцо шрама на виске ярко выделялось на бледной посеревшей коже. - Что с тобой, сынок? Коннор искал Хэнка. Тот старательно его избегал целый день, даже на обеде его не было, и Коннор дико волновался. Он, было, сунулся в цех, но Андерсона там не оказалось, Лютер сказал, что Хэнка отправили грузить ящики с провизией, а самому Коннору не мешало бы тоже заняться делом. Ближе к вечеру, моя полы в коридоре между блоками В и С, где располагались комнаты отдыха охраны, Коннор заметил охранника Коллинза, который мучился одышкой после подъема по лестнице. - Отстань ты уже от Хэнка! – рявкнул Коллинз, после того, как Коннор спросил, не знает ли он, почему Андерсона сняли с постоянной работы. – Из-за тебя он проблем нажил. Сегодня избили, а завтра вообще убьют! Да и сам, прими совет старика, заляг на дно и перестань быть такой занозой в заднице. Казалось, воздух стал густым и горячим, а по телу прошлась горячечная дрожь. Хэнк пострадал. Из-за него. То, чего Коннор так опасался, произошло, и это ещё не конец, может быть и хуже. Но что ещё он ожидал, если сознательно впутывал в свои проблемы третьего человека? Подвергнуть опасности одного, чтоб спасти тысячи, так он об этом думал. Да, но тогда Коннор ещё не знал, что так привяжется к Хэнку, что его благополучие будет иметь для него столь большое значение. Но фарш не провернуть назад, Андерсон уже вмешался, он у них на мушке, и только сам Хэнк может отойти в сторону, завязать с помощью, и попросить капитана Фаулера отступить. Но Коннор знал, Андерсон так не поступит и пойдёт до конца, о чём он сам не раз говорил Коннору. Коннор тяжко вздохнул и решил, что снова поговорит с Хэнком, как только сможет его поймать. На пути в свой блок Коннора перехватили двое здоровяков в форме охранников и, не обращая внимания на протесты, привели его в административный отсек, прямо в офис к Перкинсу. Тот был не один в полумраке кабинета: в тёмном углу сидели две фигуры, лиц было не разобрать, но одна из присутствующих определенно была женщиной. Коннора заковали в наручники и усадили на стул перед столом Перкинса, который сидел, откинувшись в кресле с высокой спинкой, сложив ладони домиком. Перкинс хотел казаться расслабленным и чуточку угрожающим, но было видно, что его глаза-щелки гневно блестели. Он выдержал театральную паузу, которую никто из присутствующих не нарушал, и произнёс: - Я надеялся, что ты усвоишь наш урок, но ты оказался тем ещё тугодумом, Коннор. Признаться, я был лучшего о тебе мнения. Но раз ты такой непонятливый, придётся устроить работу над ошибками, - Перкинс поднялся из кресла, обошёл стол и присел на его толстую полированную столешницу, возвышаясь над Коннором, который теперь смотрел исподлобья, натянутый, как струна. – Ребята предлагали снова тебя выебать, но мне показалось, что тебе в прошлый раз даже понравилось. Коннор дёрнулся, он хотел достать мерзкого говнюка, превратить это лицо с пористой кожей и крючковатым носом в кровавое месиво, но две пары рук с медвежьей силой пригвоздили его к месту и едва позволили пошевелиться. - И тут пришёл на помощь наш гений, - Перкинс снова выдержал паузу. – Мистер Камски, который окажет тебе честь и лично станет твоим экзекутором. Из темноты отделилась фигура и вошла в полоску света от настольной лампы. Это действительно был он, Элайджа Камски. Коннор видел его в новостях и на страницах таблоидов. Во плоти он выглядел немного болезненно, будто сам торчал ту наркоту, которую создавал, однако взгляд был ясным и пронизывающим. - Хлоя, милая…- позвал он, и из-за его спины показалась красивая блондинка, какие обычно и сопровождают миллионеров. В маленьких ладонях с аккуратными пальчиками она несла деревянную шкатулку, из которой Камски достал шприц, наполненный ярко-голубой жидкостью. Холодея от ужаса, Коннор понял к чему всё идёт. - Это тириум, - с придыханием произнёс Перкинс. – Одна доза и ты подсел. Сначала почувствуешь неописуемый кайф, какой не доставит даже самая отвязная шлюха или отборная дурь, ты будешь летать на седьмом небе, но приземление будет таким болезненным, что пытки испанской инквизиции покажутся тебе массажем. Твои кости будут ломить, словно в дробилке, лёгкие гореть, мешая делать вздох, а голова будет разрываться, мышцы болеть так, что едва сможешь двигаться. За дозу ты сделаешь всё, только бы это прекратилось. Ты отдашься всей тюрьме или признаешься в убийстве Кеннеди, ты больше не будешь принадлежать себе. - Нет! – Коннор задергался в тисках из ручищ охранников, которые держали крепко, не позволяя защититься. Тем временем Хлоя аккуратно разрезала рукав хенли Коннора, обнажив сгиб локтя, а Камски проткнул кожу и ввёл наркотик. Коннор обмяк в удерживающих руках. Тело казалось таким лёгким, словно из него вытащили все кости, в голове царил туман, а кровь казалась игристым вином, щекотавшей вены, сознание потихоньку ускользало от него. - Мне говорили, что ты крепкий орешек, - словно змей-искуситель нашёптывал Коннору на ухо Камски, и кажется, в кабинете они были одни. – С тириума невозможно слезть, но если сможешь, то ты победил, а я не доработал своё детище. Продержись без дозы и всё закончится, а если не продержишься, то на следующий день тириум окажется в продаже. Коннор слышал, что Камски страдает комплексом бога и считает себя сверхчеловеком, поэтому даже не удивился тому, что тот из любопытства ставит жестокие эксперименты над людьми, а потом будет изучать их, как белых лабораторных мышек. Они выбросили Коннора там, где схватили, и ушли. Когда он очнулся, его трясло, его ломило, он горел изнутри, ему хотелось умереть, только бы не чувствовать эту боль и ломоту. Наркотики – главное зло, какое человек придумал, чтоб губить себя и себе подобных, даже огнестрел или атомная бомба кажутся безвреднее. Кое-как поднявшись на трясущиеся ноги, Коннор об стенку побрёл в сторону цеха Хэнка, в надежде застать его там. Андерсон держал в руках лежащего на полу Коннора, который весь покрытый испариной, трясся, словно осиновый лист, и второй раз со смерти Коула думал, что если Бог есть, то он больной ублюдок, раз позволяет такому дерьму случаться.