Solitude alone (Одиночество в одиночку)

Если не сложно, то оставьте, пожалуйста, отзыв~ «И как же хочется коснуться, Как хочется упасть всё ниже. Лишь бы снова не терять, Лишь бы снова ближе.»

      У Хосока жизнь наперекосяк. И если бы он мог изменить лишь одну деталь, ему бы действительно стало легче. Но увы, он просто не может взять и выкинуть целый отрезок событий, связанных цепью, в которой кольца намертво следуют одно за другим. Тело всё сводит от наступающей агонии и снова наступает приступ чертовых слез, которые не вырываются наружу благодаря натренированной выдержке. Всё надо намертво похоронить в себе. Похоронить в себе желание чужих рук на своих плечах, желание ощутить тепло и желание быть ближе.       Лицо искажает гримаса боли, а из рук выпадает пластинка, которая падает на кафель ванной. Хосок не теряет способности думать, а также ориентация в пространстве еще не страдает, поэтому он наклоняется к полу и поднимает таблетки. Одна за другой они сыпятся в раковину, не проваливаясь через дырочки в сток, имея размер к счастью чуть больше. Штук пять? Достаточно. Теперь другая пластинка. И так таблеток десять оказываются во рту, сразу попадая огненным шаром в желудок. «Я так хочу забыть руки твои, Забыть то, что согревает. Ведь от этого я задохнусь, Душа сам себя руками.»       Лишь бы трясучка покинула руки. Только бы болезненное стучание в голове и паранойя прекратились. Не предадут. Не тронут. Не коснутся того, что внутри отбивает размеренно ритм, разгоняя кровь по организму.       Ванная такая красивая, особенно, когда пятнами размытыми пляшет перед глазами. Однозначно, это слишком эстетично и прекрасно: аквамариновые стены рассыпаются миллионами частичек, собираясь воедино только на секунду. Куда не посмотри – чересчур чудесно для Хосока, который хочет сейчас избавиться от дикой ломки в руках. Хочется крушить и ломать, а эти тупые аквамариновые плитки залить черной гуашью. К чертям это всё!       Хосок со злостью и диким отчаянием сносит с раковины всё, что там спокойно стояло на своих местах до этого момента. Долбит по ней сильнее и сильнее кулаками, желая, чтобы вся дурь и тупые мысли покинули его голову. «Пойти к психологу?!», - вспоминает парень, как ему советовал это один человек. Чтобы упекли в психушку за неадекватное поведение и за темноту в глазах, чтобы распотрошили воспоминания, заставляя ими жить по новой, чтобы вместо души оставили тлеющие угли и потертые врачом углы острой комнаты? Зачем и кому нужны ошметки его проклятой и треклятой жизни, которые развешены давно под палящими и сжигающими лучами лунного солнца?       Он больной. Это уже точно. Да. Нет никакой подтверждающей бумажки на этот счет, но Хосок уверен, что одно неосторожное поведение, просеченное другими, и ему грозит как минимум учет в психдиспансере. Тишина квартиры давит, молчание угнетает, жжение в животе унимается. Таблетки максимум минут через двадцать начнут действовать, и, хотя бы пусть они не имеют убойный эффект, но сонливость и тягу к кровати вызвать должны. Всё утихнет и уймется. Зажатое в руках одеяло создаст иллюзию спокойствия, а стиснутые зубы не дадут проронить и всхлипа. Как раз то, что и требуется. «Поднять свои глаза нет смысла, Там сказка, которую придумал сам. И это вовсе не описка, Я так задумал, так создал причал. Я отгонял известно от него, Но веревка привела мне лодку теплоты. Теперь я мечтаю утонуть, Чтоб без тебя не было в легких пустоты.»       На утро он снова встанет рано. Выйдет из квартиры и уедет к воде. Будет смотреть на этот холод, что сковывает весь окружающий его мир и сам изнутри начнет замерзать. Хосок мечтает не слышать заботливую речь и не чувствовать тепло. Он не хочет говорить с кем-то и не хочет доверять кому-то постороннему. С него словно со статуи крошится кожа, которая была беспощадно стерта жесткими мочалками. Ненавидеть себя за свои качества. Ненавидеть себя за хрупкость, которая внешне так похожа на огромный кусок силы. Боже, как смешно! И до жути устрашающе комично.       Сколько он готов отдать тепла, и сколько стен он готов преодолеть – не сосчитать. Но оказывается страх одиночества может сожрать заживо, не оставляя и косточки.       — Привет, давно здесь сидите? Не замерзли?       «Нет! Не говори со мной! Нет!», — Хосок в панике поднимается с насиженного места, истерично бегает по пляжу глазами, замечая паренька рядом, а потом кидается прочь. Так быстро, что в кроссовки засыпается гравий, что коленки разбиваются в кровь, что паника подкатывает к горлу, - «Да кого, твою мать, в пять утра занесло к морю?!».       Ни за что. Только не новая ошибка, которая расколет его самообладание. Горло покрывается игольчатыми колкими воображаемыми ранами, но такими ощутимыми, будто и правда тонкие и стальные иглы входят под кожу. Дрожь в коленях и откинутая голова на бортик ванной. Как он добирался до дома, укутываясь в черный капюшон, как прятал руки от чужих случайных касаний, как болевой порог оказался довольно высоким, выдерживая жжения на внутренней стороне рук и запястий, — это всё фантастика, которая не поддается хосоковскому пониманию.       Выдох. Протяжный. До самого конца, до вспышек в легких и бескислородного существования. Хосоку звонят на телефон – он не берет, ему звонят в дверь – он прикидывается мертвее всех мертвых. Ему прекрасно известно, кто это за порогом его квартиры. Каждая улыбка этого человека вызывала в груди Хосока удар, который ломает ребра и выходит из горла кровяным кашлем. Потому что всё. Точка невозврата от привязанности — означает для Хосока лишь трясучку и продолжающийся на долгое время бег от самого себя. Ему никто не нужен. И тот, кто стоит за дверью этого дома — стопроцентно. Это слабость, которая убивает, это не радость, которая исцеляет. «А потом ты уйдешь, как все они. И на теле расцветут синяки.»       Едкий дым от сгоревшего на плите кофе распространяется по всей кухне, окутывая Хосока с ног до головы. Не надо открывать окно и проветривать, не надо звать на помощь. Он сам для себя демон, сам для себя разрушение. И позволить кому-то еще его резать заживо – не позволит. Самостоятельная и, так сказать, самодостаточная личность. Дым осядет, как и хосоковская паранойя, цветущая иллюзиорными синяками по всему телу. Останется внутри до поры до времени, пока снова не взойдет колючими розами, пробивая себе путь к сердцу. «Сколько слов не сказано тебе, Всё во мне, Всё без меня в тебе.»       Время идет месяц за месяцем. Человек всё приходит к двери, человек всё ждет ответа на пропущенные звонки, посылая маячки в выгоревшего и криповатого Хосока, который сидит на кухне и ест жареный в масле хлеб. Надежда, что наконец-то мучения прекратятся, а в круглосуточный магазин не надо будет пробираться посреди ночи — он лелеет еще целых три месяца, пока однажды не совершает ошибку.       — Так ты всё-таки жив? — на него смотрят пара глаз с каким-то осуждением и возможно болью.       — Уходи, Чимин.       — Никуда не пойду. Я не для того всю ночь под дверью ночевал и твой глазок на двери заклеивал.       — Уходи.       — Чего ты боишься?!       — Уходи! — Хосок повышает голос, пытаясь отчаянно залезть обратно в квартиру. В убежище, в которое вход всем воспрещен. Всем был воспрещен, кроме Чимина. И это являлось спонтанностью и самой откровенной ложью, потому что всем — значит, всем.       Чимин обвивает тело своими мягкими и теплыми руками, прижимая чужую спину к себе крепко и не давая уйти. Хосок срывается на крик, потому что умирает. Потому что розы вспарывают сердце своими колючками, убивая всё живое на своем пути и распускаясь бутонами в легких. «Не надо, я прошу тебя не надо Привязывать меня к себе. Не говори слова так честно, Прошу — убей меня в себе.»