Тур в никуда

А движения неловки, Будто бы из мышеловки, Будто бы из мышеловки, Только вырвалась она. За три слова до паденья, За второе за рожденье, За второе за рожденье, Пей до полночи одна.

4*

После того случая в опустевшем офисе прошло несколько дней. Я совершенно не понимала, как мне теперь себя вести. Разумеется, я хотела продолжения. Черт побери, я изнывала от желания, и каждый раз, усаживаясь в кресло перед своим компьютером, вспоминала Маргариту, сидящую на моих коленях. По ночам я фантазировала, что могло бы случиться дальше. Если бы не пришла уборщица, на что бы я решилась? На что решилась бы Марго? Я шевелила пальцами под одеялом, вспоминая, как они на мгновение окунулись в горячую влагу. Представляла, как я двигаю ими внутри нее, заставляя ее стонать и извиваться. Я ведь видела, что она хотела этого. Но это ее «заигрались», которое она обрушила на меня, как ушат холодной воды, сводило с ума. Я боялась просить о продолжении, боялась услышать какую-то бесцеремонную снисходительную фразу. Марго была абсолютно непредсказуема, и с ней я чувствовала себя сапером, обезвреживающим мину. Гадала, за какой проводок дернуть, чтобы не разорвало на куски. Я трусливо говорила с ней о чем угодно, только не о случившемся между нами. Маргарита вела себя так же, как и всегда, разве что иногда, проплывая мимо меня, могла нежно провести пальцами по моей руке или прижаться грудью к плечу, смотря в экран моего монитора. Она ровным голосом диктовала мне информацию для оформления буклета, а ее прижатая к моему плечу грудь будоражила так, что я не могла набрать и трех слов, не сбившись, и краснела при этом, как институтка. Я видела, с каким садистским наслаждением Марго наблюдает за моей реакцией, эта игра явно забавляла ее. Ее мимолетные касания давали мне робкую надежду на то, что между нами все еще будет. Таня, делая ей назло, пыталась еще больше сблизиться со мной. Она не оставляла надежды перетянуть меня в свой лагерь. Она страстно желала дружить со мной против Бушуевой. Я, разумеется, не собиралась становиться соратницей в борьбе, но делала вид, что мне интересно с ней общаться. Исключительно для того, чтобы подразнить Марго: мне нравилось видеть, как она бесится, когда мы с Таней мило болтаем, как закадычные подружки. В один из дней Таня затащила меня обедать в кафе, которое находилось в соседнем здании. И пока мы поглощали стылые пельмени, она завела свою любимую шарманку: — Ты видела, как Ритка окрутила вчера этого Янека за пять минут? Не понимаю, как она это делает. Он с нее глаз не сводил, смотрел, как кот на сметану. — Кажется, сметана кислая, — мне совсем не хотелось говорить о том, что и так не давало покоя. Конечно, я видела, как Марго вчера моментально охмурила поляка. Она только откинула прядь волос назад и провела пальцами по своей лебединой шее, как этот веснушчатый Янек уже не мог отлипнуть от ее стола. Дима впаривал ему про контракт и пытался увести в свой кабинет, но пан Гжезинский хотел иметь дело только с Марго. Я слышала, как он звал ее на ужин в «Асторию», и как она небрежно согласилась. После она подошла ко мне, нагнулась к моему уху и щекотно прошептала: — Если Сергуня позвонит, скажешь, я с двумя клиентками из Польши ужинаю. Я кивнула, мне было трудно говорить, от обиды к горлу подкатил ком. — Умница, детка, — она чмокнула меня в щеку. — Нормальная вроде, — Таня макнула пельмень в сметану и отправила его в рот, все еще жуя, добавила: — Она же с ним в кабак вчера намыливалась, думаешь, он ее трахнул? Я пожала плечами. — Понятия не имею, я им свечку не держала. — Бли-ин, — Таня вздохнула, — ну, почему одним все, а другим ничего? Вот у тебя тоже нет парня. У меня нет. А за этой сукой табунами ходят. У меня секса уже три месяца не было. А нормального секса — пару лет. Я затолкала в рот сразу три пельменя в надежде, что так мне не придется вести диалог. Но Таня явно жаждала поговорить о моей интимной жизни. — А у тебя-то что? Я помотала головой и энергично задвигала челюстями. На тарелке оставалась всего пара пельменей, и я начала подумывать о том, чтобы перейти к хлебу. Но Луцевич была терпелива. Она даже подвинула мне стакан с соком, полагая, что если я запью, моя ротовая полость освободится скорее, и я смогу поведать ей о своих плотских утехах. — У меня пока ничего, — ну, по крайней мере, это было правдой. — В смысле? — она недоуменно взглянула на меня. — В смысле пока никого. И ничего. Таня с терпением учителя, работающего в школе для умственно отсталых, переспросила: — Так, а когда было-то в последний раз? Я пожала плечами. — Да не было еще ни разу. — Офиге-еть! — Луцевич расширила глаза и отпила из моего стакана с соком. — Ты сейчас не шутишь? Мне стало как-то не по себе. Я не ожидала от нее такой бурной реакции. То есть, я понимала, что многие мои сверстницы начали половую жизнь еще в старших классах, но не видела в своей девственности ничего из ряда вон выходящего. — Да в чем проблема-то? — я отодвинула от себя тарелку, так и не доев два сиротливо жмущихся друг к другу пельменя. — Ну, ты даешь, Разумовская, — Таня покачала головой, все еще недоверчиво глядя на меня, в ее взгляде были жалость и чувство превосходства одновременно. – Ты как дочь гор, что ли, до свадьбы ни-ни? С ее точки зрения я была махровой неудачницей, даже большей, чем она. И ее это радовало. — Ну, видимо, как раз не даю, — усмехнулась я и, сложив грязную посуду на поднос, встала. Меня начал раздражать устроенный ею нездоровый ажиотаж вокруг моей сексуальной жизни. — Но ты ведь интересная девушка! — она пошла за мной, неся недопитый стакан с соком. — Неужели у тебя не было парня никогда? Может быть, стоило соврать и сказать, что был, но мы расстались, так и не успев трахнуться. Поддержать её теорию о том, что я берегу себя до свадьбы. Но мне не захотелось. Может, потому что это было чересчур унизительно, оправдываться перед ней, а может, какая-то часть меня хотела выкрикнуть на весь мир, что я люблю женщину. — Не было, — я не стала, конечно, делать каминг-аут, да и выражения этого тогда не знала, поэтому ограничилась односложным предложением. — Странно. И что, в институте ни с кем не встречалась? Я поняла, что она так просто не отстанет и, желая побыстрее завершить этот разговор, сказала правду: — Встречалась, но не спала с ними. Зачем прыгать в койку, если человека не любишь? У меня действительно бывали свидания с однокурсниками, но даже до поцелуев дело не доходило. Я не хотела этого ни с кем из них, и они после нескольких походов в кино или кафе, заканчивавшихся дружескими объятиями, благополучно сливались. Марго была первой, к чьим губам я прикоснулась. И мне казалось это очень правильным, даже если все вокруг подумали бы, что это ненормально. — Ну, я не знаю, — Таня поджала губы, — может, ты и ждешь принца на белом коне и неземной любви, а я живу в реальности, тут бы хоть непьющего найти, и чтоб заразу в дом не приносил. *** Прошло еще несколько мучительных дней. Мне все тяжелее становилось держать себя в руках. Её офисных игр в соблазнительницу и воровато-интимных прикосновений мне было уже мало. Я ведь помнила, как она терлась о мои пальцы, истекая по ним влагой, как шептала мне в ухо то, что я бы никогда не решилась повторить вслух. Она всё так же болтала со мной о ничего не значащих вещах, жаловалась на тупого мужа, обсуждала, какая дура Танька, ругала Митькину классную. Если бы не ее участившиеся прикосновения, можно было бы опять все списать на мои галлюцинации. * * * В начале июня мы с Марго по заданию босса отправились в один из подмосковных санаториев, чтобы на месте провести разведку боем. Нужно было сделать фотографии для рекламного проспекта и договориться с директором санатория Гуревичем о ценах на номера и нашей комиссии. Я явилась на вокзал, вооруженная своим любимым фотоаппаратом «Киев-4М», кроме того, у меня в запасе были три упаковки фотопленки «Фуджи». Я даже не поленилась взять с собой тяжелую съемную лампу-вспышку. Марго ехала налегке. Ее задачей было заключить выгодный контракт, убедив руководство санатория, что мы лучшие. И как только они начнут иметь с нами дело, в их обветшалый комплекс хлынут потоки толстосумов, мечтающих оставить бабло именно в санатории «Кировец», а не где-нибудь в Турции или Египте. Марго умела вести переговоры, ей всегда удавалось очаровать собеседника, особенно, если он был мужчиной. В тот день она была обворожительна: классические черные брюки и тонкая трикотажная блузка кофейного цвета, облегающая её точеную, как у статуэтки, фигуру. Волосы, убранные наверх в замысловатую и стильную прическу, открывающую длинную красивую шею. Глубокий вырез, яркая матовая помада, тщательно вырисованные стрелки и, конечно же, туфли на шпильках. Марго была готова к встрече с директором санатория, который, по слухам, был жутким бабником. Пока мы курили на станции в ожидании электрички, мои глаза непроизвольно остановились на ее груди, бессовестно выпирающей из-под блузки. Она заметила мой затуманившийся от вожделения взгляд, и её губы расплылись в развратной улыбке. — Тебе не стыдно так откровенно пялиться, детка? — в ее голосе было больше кокетства, чем укоризны. — А тебе не стыдно носить такую блузку? Как тебя муж из дому выпустил в таком виде? — я, нагло ухмыляясь, расстегнула чехол фотоаппарата и направила на нее объектив. — Ну, я же с тобой, поэтому он спокоен, — Марго рассмеялась и склонила голову набок, позируя мне. — Думаешь, ему не о чем волноваться? — я выставила выдержку и настроила диафрагму так, чтобы получился портрет. На фоне унылых путей, уходящих куда-то вдаль, и серого здания вокзала она казалась ярким бликом, странной, неизвестно откуда залетевшей экзотической птицей. Нас окружали тетки с кошелками, продающие вязаные носки и соленые огурцы, пара привокзальных бомжей и какие-то прыщавые юнцы, стреляющие у прохожих сигареты. Она резко контрастировала с этой разношерстной публикой, и мне очень хотелось, чтобы это было видно на снимке. — Пристрелите меня кто-нибудь, — от ее красоты у меня перехватило дыхание. Вспомнилась строчка из Теннеси Уильямса: «Большинство женщин понятия не имеют, хорошо они выглядят или нет, пока им об этом никто не сказал». Марго, я была в этом твердо уверена, прекрасно знала, каким магнетизмом она обладает. И пользовалась этим. — Что ты там бормочешь? — она рассмеялась. Глядя на ее трясущуюся перед моими глазами грудь, я подумала о том, что эта часть ее тела давно превратилась для меня в фетиш. Она вызывала во мне два желания: сжав, впиться губами и посвящать ей стихи. И, поскольку на первое мне пока рассчитывать не приходилось, я не смогла удержаться и прокомментировала: — Не заснуть мне в годину полночную… Лишь закрою глаза — вижу грудь твою пышную, белую, сочную! Нет на свете красивей груди. Так и съел бы ее глазами… Ах, бессонница! Уходи! Ах, не мучай меня часами! — я спряталась за фотоаппаратом, щурясь в окошко объектива. Бушуева вдруг протянула руку и отодвинула фотоаппарат. Встретилась со мной взглядом, в нем было что-то странное, раньше она никогда так на меня не смотрела. Я громко вдохнула воздух. — Хватит, пленка дорогая, всю израсходуешь. А тебе еще территорию и номера фотографировать, — Марго резко отвернулась, словно ей неожиданно стало неприятно мне позировать. Или дело было в Есенине? Уже сидя рядом со мной в электричке, после долгого молчания, она вдруг сказала: — Никто никогда не читал мне стихов. — Отлично, хоть в чем-то я буду первой, — с наигранным оптимизмом сказала я. — Эх, Женька, — она вдруг погладила меня по руке, — какой же ты все-таки еще ребенок. — Терпеть не могу, когда так говорят, — я пересела от нее на пустующее сиденье напротив, демонстрируя, как сильно меня оскорбил ее снисходительный тон. Директор санатория, Изяслав Ефимович Гуревич, был высоким моложавым мужчиной лет пятидесяти. Черные вьющиеся волосы, едва тронутые сединой, были аккуратно зачесаны назад. Одет он был в стильный костюм, явно приобретенный не на Черкизоне. От него исходил запах дорогого парфюма, а в карих, чуть навыкате, глазах мелькало превосходство сильного самца. Я сразу упала духом: такие мужики были во вкусе Бушуевой. И, судя по игривым интонациям, которые сразу же появились в ее голосе, она уже сделала на него стойку. Репутацию бабника Гуревич приобрел абсолютно заслуженно: не успели мы присесть, он уже оказался рядом с Марго и поцеловал ей руку. Мне же лишь небрежно кивнул. И, конечно, с самого начала беседы он предсказуемо пожирал ее бюст глазами, при этом, сука, постоянно норовил до нее дотронуться. Пока я давилась противным кофе, принесенным секретаршей, и мысленно уже кастрировала Гуревича трижды, Марго не теряла времени зря. — Давайте начистоту, Изяслав Ефимович. Вы же понимаете, мы сильно рискуем. Обещаем людям разнообразное меню, номера европейских стандартов, прекрасные пейзажи Левитана. А что мы имеем? Марго встала, подошла к окну и жестом, исполненным достоинства и грации, отдернула пыльную штору. Директор криво усмехнулся и украдкой вытер лоб белоснежным платком, который он извлек из нагрудного кармана своего стильного костюма. В окно были видны унылые клумбы, огражденные разноцветными покрышками, и одинокие детские качели с облупившейся зеленой краской. Они стояли на проплешине из песка, посередине весело отражала синее небо продолговатая лужа. Где-то вдалеке интенсивно дымились заводские трубы. — Мне кажется, Изяслав Ефимович, Левитан вряд ли бы заинтересовался этим, — Марго опять уселась рядом с ним и положила свою руку на его ладонь. — Для вас — просто Славик, — выдавил директор и умоляюще взглянул на Маргариту. — У нас прекрасные обеды и номера… — Возможно, мы заглянем в ваши номера, — многообещающе произнесла Бушуева и сжала его руку, — после того, как мы все с вами обсудим и подпишем. Я кашлянула. Марго метнула в меня суровый взгляд. — А чего это вы расселись тут, Евгения? Идите, фотографируйте территорию, ресепшен. А мы пока с Изяславом Ефимовичем займемся обсуждением нашего контракта. — А что снимать? — спросила я, понимая, что выгляжу полной дегенераткой, но мне было плевать: я не хотела оставлять их наедине. — Территорию, Женечка, — Марго оставалась спокойной, но я видела, как она начинает закипать, — цветочки, клумбы. У вас же есть цветочки, Славочка? Гуревич активно закивал и бросился к своему столу. — Да, да, там… сейчас, — он нажал на кнопку селектора: — Любочка, зайди. Пухлая девица, ранее приносившая противный кофе, тут же появилась на пороге с недовольным выражением лица. — Покажи Евгении нашу территорию, столовую и возьми на ресепшене ключи от всех видов номеров. — От всех ста номеров? — Любочка, в отличие от меня, явно не притворялась идиоткой. Изяслав побагровел и выкатил на нее и без того довольно выпуклые глаза. — Три номера. Стандарт, полулюкс и ключ от моего… от тридцать второго возьми. Проследи, чтобы всюду было убрано перед тем, как снимать. Вот она, — он изобличающее указал на меня пальцем, — будет все это фотографировать. Для рекламы. Потом отведешь ее в столовую и закажешь ей обед. Тебе ясно? — он был в одном шаге от истерики. Еще бы не заистерить, когда рядом сидит женщина мечты любого половозрелого мужчины, а две тупые девки никак не могут испариться, оставив его с ней наедине. — Жень? — Марго улыбнулась мне своей фирменной улыбкой «предназначена только тебе», — ты ведь справишься? — Можешь не сомневаться, — зло бросила я и удалилась вслед за своим новоиспеченным гидом, гадая, как долго они еще будут оформлять бумаги. Я хорошо знала тактику Марго: Гуревичу не обломится, пока он не подпишет все, что она захочет. У Бушуевой была железная деловая хватка. Люба уныло водила меня по территории, а я, щелкая затвором фотоаппарата, представляла себе, что происходит в кабинете директора. Определенно, он сейчас трогает ее за коленки. А может, его рука уже проникла в глубокий вырез ее блузки. Представляя себе эту картину, я застонала от бессильной злости. — Жрать хочется, — угрюмо сказала Любочка, с тоской глядя в сторону облезлого корпуса столовой, из недр которого раздавался запах вареной капусты. Видимо, она приняла мой исполненный отчаяния стон за звуки, которые издает пустой желудок. — Ну, давай еще номера пофоткаем, а потом пойдем пообедаем, — мне стало жалко ни в чем не повинную девушку, у которой из-за меня сбивался отлаженный режим дня. «Стандарт» оказался конурой со следами плесени на потолке, я еле выбрала нужный ракурс, чтобы на снимок не попали облезлый замызганный коврик и пятно на кроватном покрывале. «Полулюкс» отличался от «стандарта» разве что цветом обоев, ну, и для красоты на стенах висели картины. Я заподозрила, что это творчество местного художника: ядовито-салатовые поля с голубыми незабудками, белыми ромашками и размытыми красными пятнами, вероятно, маками. Очевидно, администрация решила компенсировать приезжим тот факт, что окружающая их местность скорее напоминала картину «Грачи прилетели и офигели», чем цветущий оздоровительный комплекс посреди живописного ландшафта. Тридцать второй номер разительно отличался от двух предыдущих: интерьер сильно смахивал на декорации к сценам в фильмах Тинто Брасса. Огромная двуспальная кровать с балдахином. Красные обои на стенах! Я некоторое время молча взирала на этот кошмар, прикидывая, как бы получше снять так, чтобы это не выглядело рекламой французского борделя. — Директорский люкс, — гордо объявила Любочка, и провела рукой по плюшевой обивке кресла: — Сюда он своих баб водит. Она произнесла это с бесстрастной интонацией музейного экскурсовода. — Так, а обычных постояльцев сюда заселяют? — недоуменно спросила я и решила, что фотография тумбочки с настольной лампой крупным планом будет смотреться неплохо. Жаль, под рукой не было никакой книги для придания большей целомудренности этому гнезду разврата. Люба пожала плечами. — Ну, когда Ираида зверствует, так, бывает, тут и чужие селятся. Я вопросительно посмотрела на Любу. — Директорская жена, — она сморщилась, словно съела дольку лимона без сахара. Когда мы вышли на улицу, в лицо нам опять ударил запах капусты, и Любочка, шумно втянув воздух, объявила: — На обед сегодня рагу, — в ее до этого довольно тусклых, невыразительных глазках засверкали веселые огоньки. Унылое лицо оживилось, и она перешла на галоп. Но мы не успели дойти до вожделенной столовой. Навстречу нам шел Гуревич под руку с Марго. В другой руке у него была зажата открытая бутылка шампанского, Бушуева несла коробку конфет. — Любочка, — веселым нетерпеливым голосом произнес Изяслав Ефимович, — ключик от тридцать второго у тебя? — Конечно, — Люба достала из кармана три ключа и протянула один из них своему начальнику. Я смотрела на Марго, а она отводила глаза и, пьяно посмеиваясь, прижималась к Гуревичу. К горлу подкатила тошнота, самое страшное было в том, что я все равно любила эту женщину. Даже вот такую: распутную, легкомысленную, жаждущую плотских утех. Наверное, это было одержимостью, но я ничего не могла с собой поделать. — А вы уже все отсняли? — директор вдруг вспомнил о моем присутствии. Марго продолжала меня игнорировать, что было довольно удивительно, раньше она меня не стеснялась. — Да, осталась столовая. — Ну, отлично, Люба, ты там скажи на кухне, пусть накроют Евгении отдельно и вина пусть нальют из моих запасов, — он подмигнул мне так, словно понимал, что мне необходимо выпить, чтобы пережить то, что сейчас произойдет в его люксе. Они ушли, а мы направились на запах капусты. Уже у дверей столовой Любу вновь окликнули. Полная женщина с высокой гулькой волос, собранных на темени, стояла, уперев руки в бока. На ней было лилово-блестящее вечернее платье, которое обтягивало все ее выпуклости и делало похожей на гусеницу. — Где Изяслав Ефимович? Почему ты не на месте? Я, что, должна бегать и искать по этому гадюшнику своего мужа? Или он опять в тридцать втором? У меня даже немного заложило уши от ее гремящего резкого голоса, показалось, что вот-вот пучок волос на ее макушке закрутится и замигает ярко-синим, а изо рта вырвется звук милицейской сирены. — Ой, здравствуйте, Ираида Оскаровна, — пролепетала Любочка и метнула быстрый взгляд в ту сторону, куда пять минут назад удалился ее шеф. Первая мысль, которая пришла мне в голову, была злой: пусть награда найдет героев, забавно будет понаблюдать, как эта тетка начнет таскать Бушуеву за волосы. Но, конечно же, я не могла допустить, чтобы мою Марго прилюдно унизили. Поэтому с проворством спринтера кинулась в директорский будуар. Запыхавшись, я подбежала к двери и начала в нее отчаянно тарабанить. Мне открыл Гуревич в полурастегнутой рубашке. — Какого?.. — Там ваша жена идет! — выкрикнула я и решительно ворвалась в номер. Марго поспешно натянула на себя простынь. Она была без блузки, но еще в бюстгальтере и брюках. Это вызвало у меня прилив дебильной радости. Как будто я успела уберечь ее честь. В коридоре уже раздавалась тяжелая поступь мадам Гуревич. Изяслав Ефимович отреагировал на эти звуки примерно так, как Дон Жуан на шаги Командора. Его лицо залила смертельная бледность, и он лихорадочно стал повязывать галстук, забыв застегнуть рубашку. Я швырнула в Марго ее блузку, валяющуюся на кресле у входа, а сама заняла позицию возле двери, с фотоаппаратом наперевес. — Изя! — раздался оглушительный стук в дверь. — Открой немедленно! Я оглушительно гаркнула: — Женщина, тут идет съемка, не мешайте! Быстро достав из своей сумки вспышку, нацепила ее на фотоаппарат и обернулась к Марго. Она была уже полностью одета и подводила губы помадой. Сказывалась многолетняя практика адюльтеров. Ее лицо оставалось абсолютно невозмутимым, но легкий румянец все же разлился по щекам. В дверь застучали с новой силой. — Изя, сволочь такая, я знаю, что ты там, открой немедленно, опять ты с блядями?! Я посмотрела на Гуревича, он, наконец, справился с последней пуговицей и, кивнув мне, открыл дверь. Ворвавшаяся Ираида Оскаровна сразу заполнила собой почти все пространство. Я направила объектив на ее лицо и щелкнула затвором. Ослепленная вспышкой, она зажмурилась. — Ирочка, ты с ума сошла? — Изяслав горестно взмахнул руками. — Тебе не стыдно перед людьми? Евгения и Маргарита Владимировна серьезные женщины, они специально приехали из Москвы, чтобы заключить с нами контракт. А сейчас они тут все снимают для того, чтобы показывать потом своим клиентам. Я в подтверждение его слов снова важно щелкнула вспышкой и заявила: — Мне кажется, Изяслав Ефимович, будет отлично, если мы поместим на обложку нашего рекламного проспекта вас с супругой. Я повернулась ко все еще моргающей глазами Ираиде и с пылом произнесла: — Этот насыщенно лиловый будет исключительно смотреться на фоне красных обоев, — я даже сделала шаг назад, как бы оценивая, с какого ракурса лучше снимать. — Молодец, Евгения, — Марго, наконец, заговорила, — очень оригинальное решение. Она подошла к Ираиде Оскаровне и с чувством сказала: — Как удачно, что вы именно сейчас зашли. Это потрясающая идея. — Ну, что вы, — Ираида Оскаровна растеклась в смущенной улыбке, и ее двойной подбородок слегка задрожал от волнения, — какие съемки? Я сегодня не в форме. — Рыбонька, ты прекрасно выглядишь, — заворковал Гуревич с видом уцелевшего в автокатастрофе человека, — Евгения – профессиональный фотограф, и если она говорит… — Да, да, — Марго энергично закивала, — это очень талантливая девушка. — Ладно, — с легким кокетством произнесла Гуревич и с шумом уселась в хлипкое креслице, которое жалобно скрипнуло под весом ее тела. – Если вы настаиваете. Но только недолго. Изя, ты же помнишь, что сегодня у Трахтенбергов юбилей. Наконец, Гуревич с супругой удалились. Бедная Ираида Оскаровна в течение битого часа позировала мне. Я щелкала затвором фотоаппарата так, будто перезаряжала винтовку, счастливые супруги не подозревали, что в моем «Киеве» нет пленки, и я «стреляю холостыми». Естественно, я не собиралась переводить на них дорогущую «Фуджи». Изяслав Ефимович, виновато глядя на Марго, оставил нам ключ от номера. На дневную электричку мы уже не успевали, а следующая была только в девять вечера. Я зарядила фотоаппарат и хмуро сказала: — Надо еще отснять столовую, я не успела. Марго, словно не слыша моих слов, скинув туфли, плюхнулась на персональный траходром Гуревича и похлопала рукой по бордовому атласному покрывалу. — Давай немного полежим, я чего-то так устала. Плевать на ту столовую. Я продолжала стоять возле кровати, упрямо не выпуская из рук камеру. — Ну, Жень, — она посмотрела на меня исподлобья виновато-просящим взглядом. Сил сопротивляться больше не было. И я осторожно легла рядом с ней. Фотоаппарат я положила между нами, как меч, пытаясь замаскировать свою похоть. — Ты меня осуждаешь? — она впервые задавала мне такой вопрос, никогда раньше ее это не заботило. — Какая разница? — я перевернулась на бок и начала разглядывать, как вздымается при дыхании ее грудь. Её лицо было так близко, что мне были видны едва заметные морщинки в уголках глаз. Внезапно она повернула голову, и меня бросило в жар: я уже знала этот полный желания взгляд. По моему телу словно прошел электрический разряд, и я уставилась на её губы. Вдруг Марго встала с кровати и подошла к окну. Задвинула тяжелые гардины. В комнате воцарился полумрак. Она закрыла дверь на ключ. И это было приглашением, от которого я не собиралась отказываться. — Раздень меня. Она произнесла это так обыденно, словно просила передать ей соли за столом. Я подошла к ней сзади и обняла за талию. Целуя ее в шею, нащупала застежку на брюках. Проклятая пуговица никак не хотела вылезать из тесной петли. Ее дыхание участилось, и я была уверена, что там, внизу, она уже промокла. Хотя, может, она была мокрой еще до этого, предвкушая трах с Гуревичем. Мне хотелось у нее спросить, но я боялась все испортить. Наконец, я смогла расстегнуть брюки, они бесшумно соскользнули со стройных бедер, и я в приступе пароксизма сжала ее упругие ягодицы, обтянутые светлым кружевным бельем. Цвет я в полутьме различить не могла, но это было и неважно, потому что она выдохнула: — Сними с меня трусы, только помедленнее, не торопись. Я думала, меня разорвет от переизбытка адреналина, мои руки дрожали, когда я ухватилась за тонкую кружевную ткань. Голова кружилась, и мне не хватало воздуха. Каким-то образом она уловила мое состояние, потому что повернулась и, поцеловав меня, произнесла: — Все хорошо, все очень хорошо. Не бойся. Её руки обняли меня за талию и притянули к себе. Я замерла от ощущения её тела. Жара. Мне стало жарко, я горела. Ее губы изогнулись в полуулыбке падшей Моны Лизы. Я поцеловала эту улыбку в тот самый изгиб, нежно, чуть касаясь губами, мои руки потянулись к ее обнаженным ягодицам. Она покачала головой и опять шепнула: — Раздевайся. Пока я лихорадочно стягивала с себя одежду, она сняла с себя блузку и бюстгальтер, не отрывая от меня взгляда. Впервые кто-то рассматривал мое нагое тело. На меня навалилось смущение, и я остановилась, полуголая, так и не стянув с себя джинсы. Она подошла ко мне и ловким умелым движением расстегнула ремень. Я прикрыла глаза, мне было стыдно на нее смотреть. Я чувствовала себя нескладной, угловатой, да что там говорить: на мне не было кружевного белья. Я не была готова к этому моменту. Когда я открыла глаза, я увидела мои джинсы и белье на кресле. Марго потянула меня за руку, и мы упали на кровать. Шелковое покрывало неприятно холодило кожу. Что-то твердое уткнулось в мой живот. Фотоаппарат. Я судорожно убрала его на тумбочку, сметая последнюю преграду между нами. — Марго, — мой голос прозвучал непривычно хрипло, — я хочу тебя. Я интуитивно понимала, что не надо сейчас говорить про любовь. — Так возьми, — она усмехнулась и притянула меня к себе. Я начала покрывать ее тело поцелуями, с каждым мгновением распаляясь все сильнее. Моя робость улетучилась. От близости ее голого тела и мысли, что, наконец, это тело принадлежит мне, срывало крышу. О том, что это временно, я старалась не думать. Для меня существовало только настоящее, в котором была ее грудь, бедра и ее шумное возбужденное дыхание. Кожа у Марго бархатная и ухоженная, я с наслаждением вдохнула запах «Organza» и губами прильнула к темному соску. Она неожиданно застонала и протянула: -Женя-я-я, Женечка, да, так, укуси, укуси его… Я с силой втянула в себя ее торчащий затвердевший сосок и нежно прикусила его, она вскрикнула, и я ощутила, что ее ноги раздвинулись. Моя ладонь тотчас же заскользила вниз, по втянутому животу, к заветной цели. И как-то сразу умудрилась найти, где именно нужно нажать, чтобы Марго взвыла. Я все еще нерешительно топталась пальцами у входа, не решаясь проникнуть глубже, пока она не схватила мою руку и не потянула ее ниже, давая понять, чего именно она хочет. И я, наконец, ворвалась в нее пальцами, двумя сразу, и тут же услышала ее рык: — Да-а-а!!!! Давай, — она возбужденно зашептала, двигаясь мне навстречу, — давай, детка, оттрахай меня. Какое-то время я продолжала совершать поступательные движения, убыстряя темп, при этом ощущая, как липко и влажно у меня между бедер. Марго с диким остервенением насаживалась на мои пальцы, пытаясь кончить. Я решилась добавить третий палец. И в этот момент она выгнулась в пояснице и даже не застонала, а заорала. Этот крик вызвал у меня внутри болезненную сладкую пульсацию. Я уткнулась носом в её грудь, дыша так, словно пробежала марафон. И, наверное, могла бы лежать в этой позе вечность, наслаждаясь звуками учащенного биения ее сердца. — Ну, ты даешь! — её голос прозвучал так, будто она его сорвала. — Вообще-то, это ты дала, — решила уточнить я. И неожиданно мы начали хохотать, как сумасшедшие. Когда мы немного успокоились, я прижалась к ней всем телом и задала вопрос, который меня мучил: — Ты опять скажешь, что мы заигрались? И завтра сделаешь вид, что ничего не было. И что между нами ничего нет. Марго поморщилась как от зубной боли. — Ну, вот зачем тебе вечно нужно все усложнять. Знаешь: будет день — будет пища. — Прекрати разговаривать со мной, как с ребенком. — Но, Жень, — она погладила меня по волосам, — ты, по сути, и есть ребенок. — Мне двадцать два года! Она посмотрела на меня со снисходительной улыбкой. — Некоторые и в двадцать два еще дети. Например, ты. Я в твои годы уже прошла Крым и Рым, а ты что? Живешь с мамой, на всем готовом, да только и знаешь – книги читать да картинки рисовать. — Я не жалею, что не прошла Крым и Рым, — разозлившись, я даже слегка отодвинулась от нее, — не уверена, что этим стоит хвастаться. Марго грустно вздохнула, и я тут же отругала себя за свой язык. Фактически, я завуалированно обозвала ее шлюхой. — Ты самая лучшая, самая красивая, и ты моя, — я снова прижалась к ее горячему телу, — и мне плевать на то, что было в прошлом. Главное, что происходит в настоящем. Тебе ведь понравилось? Затаив дыхание, я ждала ее ответа. — Больше, чем я ожидала, — после небольшой паузы произнесла она, — но я тебя прошу, Жень, никогда и никому не рассказывай о том, что происходит между нами. «Больше, чем ожидала», — я отвернулась к стене, стараясь скрыть свое ликование. «Происходит», а не «произошло» — то, что она не употребила законченное совершенное, вселяло надежду.